Забыть всё?

— Ох, Розария, дорогая, прошу тебя, будь полегче! Я, конечно, понимаю, что ты любишь острые ощущения в постели, но я сейчас хочу хоть немного ласки. — Кэйа, успокойся. Сиди ровно. На это страшно было смотреть. Вот он, узрите : капитан кавалерии свою душевную рану предпочёл изобразить на собственном теле, да так, что монахине пришлось с помощью крио срочно подморозить кровь в артериях и венах этого недоумка, чтобы во время перевязки не утекло столько, сколько хватит для того, чтобы Альберих отрубился(может и насовсем?), ну и для охлаждения частично серьёзных ожогов на выжившей коже. Благо, на кровати и полу была разбросана одежда, и Розарии с подоспевшей Барбарой не пришлось ещё тратить время на поиск бинтов — первая попавшаяся рубашка была разрезана металлическими когтями на длинные лоскуты под печальные вздохи пастора. Ну, Кэйе вряд ли было дело до сохранности этого предмета гардероба. А сейчас он, очнувшись, ещё и говорит с улыбкой на лице, озорным голосом и совершенно пустыми, посеревшими глазами, под которыми собрались бесчисленные ссохшие дорожки слёз. Началось всё с уборки шкафа. Синеволосый решил прибраться в своей квартире, пока в Ордене ему выделили пару выходных. Их капитан решил провести с пользой : сначала разобрать старые вещи, померить, какие уже не подойдут, и если найдутся вещи, которые ни с чем не сочетаются или остались в ходе сурового отбора без пары, то докупить на следующий день недостающие элементы. Поначалу всё шло хорошо, очень даже гладко, как по маслу, и можно добавить ещё бесчисленное множество подобных синонимов. Но... Всегда есть это "но". И у Кэйи оно случилось. Сначала старый камзол. Даже хорошо сохранился, но напоминанием он был грязным, ужасным, и Альберих, не задумываясь, сбросил его в кучу вещей, которые точно полетят на свалку. А затем, на полке чуть дальше, стояла шкатулка. — нет, Архонты, ну почему именно сегодня, когда я один в квартире... Стоп, я же... Один... Значит можно немного погреть душу, да, братец? Надеюсь, ты не будешь против, мм? ~ Резная коробочка быстро оказалась в руках полудрожащего парня и тот, плюхнувшись на кровать, открыл немудрёный замочек, смотря расплывающимся взглядом на пиро глаз бога. Полупотухший пиро глаз бога. Шкатулка едва не выпала из рук капитана. Истерика началась внезапно, как и непонятные посылы артефакта. Дар богов постепенно угасал, как обычно бывает, когда владелец умирает... Истеричные слёзы холодом обжигали щёки Кэйи и застывали там же колючим инеем. Сидеть на месте невозможно, идти куда-то — бессмысленно. Альберих никак не сможет помочь магнату сейчас, ведь он теперь не знает о нём буквально ничего. Но даже мысль о том, что Дилюк сейчас где-то прощается с жизнью, не на родной земле, и вряд ли там станут его искать, да тем более хоронить — в Мондштате уже бессмысленно, сведений о нём нет, — приводила синеволосого в дикий, непонятный даже ему самому ужас. Фантомное ощущение потери части себя нарастало с каждым утихающим миганием, пока не взорвалось одной бомбой на том моменте, когда свет совсем померк. — братишка, ты же не мог так поступить со мной, верно? Ты же обещал, блять, обещал... Сознание мутнилось от переполняющих, до этого где-то внутри живших в обнимку со словами "А вдруг..." мыслей. Кэйа и сам не помнил почему, где, как и что : ноги сами довели до кухни, руки сами открыли бутылку; когда вино не понравилось, бедная стекляшка была разбита об стол, а привлекательный осколок оставлял кровавые разрезы на шёлке кожи дрожащих рук Кэйи. И уже было плевать, что зажатый в руке глаз бога снова засиял, обжигая всполохами пламени оборванные "лоскуты". Всё оно само, это... Методичное постукивание металла по дереву — или это ему только казалось после обморока? —недружелюбно резало по ушам. Поэтому, чтобы избавиться от раздражителя, Альбериху пришлось разлепить глаза. Картина была впечатляющей : две монашки обхаживали капитана со всех сторон. Ну как две. Одна бегала и прибирала вещи, а вторая прожигала взглядом забинтованные предплечья и стучала пальцами с хищными кольцами по рядом стоящей тумбе. — проснулся, значит. — если я буду просыпаться каждый день в компании таких милых дам.. — Барбара, он бредит, ты можешь идти, дальше я сама справлюсь. — но, сестра Розария, у нас скоро служба в церкви, мне следует тебя освободить, или ты придёшь? — не пришла бы, даже будучи свободной. Сама видишь, в каком состоянии наш капитан. Ему требуется помощь. Ты же не позволишь оставить его в таком состоянии? Блондинка, держащая в руках какую-то одежду синеволосого, кивнула и, уложив стопку вещей на край кровати, вышла из комнаты, а следом и из квартиры, спеша в церковь. — некультурно, вообще-то, перебивать. — некультурно вскрываться. Кэйа, что за херня? — уф, Роза, ты же монашка.. — мы не в церкви. Обьясняй. Кэйа вздохнул, водя бессмысленным взглядом по потолку. Чуть приподнявшись, тот заметил размеренно мерцающий, уже не угасающий вовсе, пиро глаз бога. Зачем-то капитан улыбнулся уголками губ и расслабленно выдохнул, прошептав лишь "живой". — я так поняла, мы играем в молчанку. Или голова ещё болит? Ну давай тогда так. — девушка села на край кровати у ног Альбериха. — это глаз бога Дилюка, верно? Что он делает у тебя и почему ты разрезал себе руки? — дорогая, ты же знаешь, что после тяжёлых травм на человека давить нельзя, вдруг мне снова станет плохо? — капитан перевёл взгляд на девушку, но, увидев её строгий взгляд, опустил свой на забинтованные руки. — Я.. Решил перебрать свои вещи, и, пока убрался, нашёл шкатулку. Я в ней хранил его глаз бога.. Хотел просто посмотреть фотографии из той же шкатулки, там старые, с детства ещё. Ну, а глаз бога начал потухать. Я очень испугался, и.. Всё оно само, это... — так почему ты обжёгся, если он потухал? — может, загорелся снова. Выжил, он выжил, я рад, может, он был на грани смерти, а ему кто-то помог. Но... — но не ты, а кто-то другой? Ты ему сейчас и ничем не помог бы, тогда он бы и умер. Благодари того человека, что его спас, если кто-то и был. Но привыкни, что ты теперь не зависишь от Дилюка, как и он от тебя. Он сам тебя бросил, но ты же не собака, чтобы ждать хозяина днями и ночами на одном месте. Тебе нужно двигаться и жить дальше, а не резать себе руки бутылкой от сока. — это было ужасное вино. — ты взял бутылку виноградного сока. — тьфу ты, какой кошмар! Почему ты не помыла мне рот?! — в мои обязанности входит промывка рта самоубийцам по любви? Кстати, об обязанностях, надо бы руки тебе перебинтовать. — они у меня до сих пор болят, пожалуйста, не затягивай туго. Девушка коротко кивнула, уйдя на кухню за бинтами. Кэйа выдохнул, наконец оставшись один. Повернув голову к тумбе, тот снова улыбнулся, но уже с тоской растягивая губы в искривлённой улыбке. — живой... — да живой он, живой, сейчас я подниму тебя и забинтую тебе руки. Альберих приподнялся на кровати сам, тихо ойкая, и протянул монашке свои руки. — хей, я не настолько уж сильно больной! Только.. Ох, Розария, дорогая, прошу тебя, будь полегче!...