С новыми трудовыми победами!

      «Дорогой Тимур…»       На свету кружили друг вокруг друга пылинки, в им известной лишь грации вальсируя под звенящую мелодию тишины. Свет, проникающий через единственное в затхлом помещении окно, заменял Андрею не только отсутствующий в здешних местах природный ландшафт, но и подобие часов; никак иначе он определить время снаружи попросту не мог, хоть и не так ему это было нужно. Точных графиков для выдачи еды тут, к примеру, не было совершено, а трудовая деятельность приходилась по случаю. Неопределённость цеплялась за всех них, держала в извечном напряжении и страхе, подрывая моральный дух паче прочего. Андрей бы и мог, да не желал лукавить душой: боялся и он.       «Письмо получил и приветствую всех вас ответно!..»       Боязнь его оцепила тогда, когда твёрдости некоторые из его сослуживцев предпочли отход, когда без разбору, словно сбежавший за пределы пастбища скот, отловили каждого на секунду замешкавшегося, когда, вопреки непримиримому сопротивлению, его протащили над дышащими едва друзьями и теми, кто дыхания лишился уже навсегда, когда его как непрошеную рухлядь швырнули сюда, заковав ещё большим ожиданием и страхом.       «Надеюсь, остальные по-прежнему в полном здравии. О тебе беспокоиться не приходится: знаю, что выкарабкаешься откуда угодно, а если и нет, то только потому, что захотел остаться в яме сам…»       За очередным уведённым в неизвестность товарищем наблюдать приходилось с опаской всякий раз. Он внушал надежду на его скорое возвращение окружающим, но сам тревожился до дрожи в руках, тщательно скрываемой, но самому себе выдающей потаённую нерешительность, неуверенность в сегодняшнем дне и даже в следующем часе. Надежда, как и этот луч света, пересекающий их нынешнюю темницу, оставалась единственным спутником, спасительным ориентиром, не дававшим окончательно погрузиться в неизведанные фумаролы отчаяния, способного извергнуться от всякого внешнего воздействия. Уверенность оставит, бросит при встрече лицом к лицу со страхом, но надежда укроет в объятиях, пока её не прогнать самостоятельно.       «А Зоя… она ведь в порядке, не так ли? Её письма, вероятно, затерялись по дороге…»       Потому он ждал. Ждал и думал: не проломят ли его, да и других в прибавку? Не сломаются ли прежде, находясь всё в том же напряжённом ожидании, чем их заберут для допроса? Кто будет убит пытками, а кто истощением? Одни и те же вопросы в воздухе парили вперемешку с морозом, ведь думать о другом здесь попросту не приходилось. Но Андрей привык, ведь советскому солдату положено привыкать ко всему. Даже если любовь к родине требовала привыкнуть к плену.       «Конечно, помню! Мы обязательно сходим туда снова…»       Ощущаемые эмоции его не ослабляли, напротив, вселяли в него силу, не давая сломиться тоже. Его сослуживцы, привыкшие к стальной оболочке танка, нуждались в новой броне, отделившей бы их от опасности. Лгать же Андрею вновь не желалось: таким же прочным, как сталь, он не был никогда, но стать хотя бы деревянным щитом был готов.       «Не думаю, что тебе нужно писать о таких вещах мне. Это прямое доказательство, оно очень просто может быть направлено в милицию…»       Беспорядочный шум голосов снаружи нарочито задорным, выражающим напускное веселье проникал сквозь тонкие стены, останавливался возле перепонок и по ним уже трубил во всю мощь звуком победоносным, но отнюдь не величавым. Скорее тот звучал, как попытка — неудачная, нетерпеливая — доказать устойчивость своих взглядов, целей борьбы. Однако Андрей знал, что непреклонности эти люди лишились давно.       «Прости за беспорядочность письма, всё собраться не могу, время торопит…»       То ли ветер нёсся по горизонту, на себе перетаскивая выжженный, пропитанный кровью и гильзами песок заместо ружья, то ли сама пустыня решила вдруг объявить о себе, использовав силу ветра в собственной тяге к бахвальству. Такие странные явления, непохожие на радостный трезвон жаворонков над только-только прорезавшейся из-под снега муравой тихой чащи в России, на подобные свирели воззвания снигирей к миру и войне одновременно. Он смотрел на смиренные воды Кабулы, но не видел в них живительных потоков Москвы-реки, за тысячи километров оставленных на родимой земле. Песчаные бури не походили на снежные, афганская полынь росла отлично от российской.       Андрей скучал по дому и в этом признаться уже не боялся.       «Если я вернусь, — Андрей хмурится, выводит одну линию за другой следом, перечеркивает написанное, только бы спрятать, утопить малодушие в чернилах. Он начинает вновь: — Когда я вернусь…»       Звуки замолкают, отступает тревога, а на бумагу бережно, боясь навредить, опускаются несколько пылинок. Многогранные и притягательные, они вступают с текстом в контакт, от себя передают и переносят тишину в буквы, не способные иначе отразиться безмолвием. И… впитываются, безмятежно обращая своих новообретённых друзей в чернильные разводы, по письму растёкшиеся мягкостью из-за размытия контуров.       Тогда-то Андрей понимает: сколько бы ни пытался он укрыться за словами, привычно бойкими и напряжёнными оттого ещё более, выдавать озабоченность в нём будет всё — от кривого и резкого, совершенно рассеянного почерка до призрачного шёпота необычных пылинок, укоряющих за нелепую от друзей отстранённость. Он видит и жалеет о том, что единственная искренность в письме содержится там, где недавно просочились эти частицы отмершей жизнедеятельности. Андрей смягчается, ведь они побуждают его к правде. Перестаёт настороженно лгать, раскрывается с облегчением: рассказывает о переживаниях, о неуловимом и всё же досягаемом, далёком и близком, о мечте и о цели. Нервные поначалу очерки преходят в тихие, уверенные и неторопливые черты на листке, а руки наконец перестают безудержно дрожать.       Не застоявшаяся пыль это вовсе, а снежинки сменили её, тонкие и сияющие, совсем как хрусталь. Они нежно вносят в комнату свежесть, не робея перед утомлёнными неуверенностью солдатами, возвращают благоухание жизни, с дыханием которой прибыли сюда. Молчаливые сказители о мире повествуют сейчас о доме, будто снежные мотыльки, посланные близкими для освещения пути к Родине.       Андрей поднимает от колен глаза и вдыхает запах жизни и мира, ладонью ловит узорчатые плоды хрупкой, но непоколебимой зимы.       — Да вы взгляните только… — произносит восхищённо и тотчас привлекает всеобщее внимание.       Все они теперь стали свидетелями грянувшего напоминания торжественной природы: не заключение это, а только почин. А Андрей вспоминает наконец с удивлением, какой сегодня именно день.       Они толпятся у небольшого отверстия, стараются собрать как можно бо́льшую мозаику светлых тонов, покрывающих неприглядную сажу и следы постылой войны. Снег ложится краской с той же быстротой, с какой один год сменяет другой. Мороз прошибает, но Андрей его принимает благодарно. Он понимает: солнца дожидаться следует лишь после претерплённых холодов.       Пусть афганские ивы не походили на русские, знойные ветра дули отлично от холодящих, образа друзей в его памяти одинаковыми остаются всегда. Их лица в мыслях — лик Родины, и погрести их пескам Афганистана он не позволит.       «С Новым годом, друзья!..»