С новыми трудовыми победами!

      Хрустальный звон в голове, рассыпавшись скрежещущем лязгом тысячи саморезов, отразился холодящим потом на теле и мгновенным пробуждением ото сна. Андрей опирается на локти и глотает воздух с такой тяжестью, словно рвётся покинуть бездну глубоких тревожных вод, отплёвывает горечь смешавшихся с ними крови и пороха. Из приоткрытого окна ветер влетает со свистом, сталкивается с ослабшим после сна телом, пытаясь его опрокинуть на подушки обратно и с завидной упорностью желая продолжить этот пугающий своей беспорядочностью кошмар. Андрей же давлению сопротивляется и захлопывает окно резко, будто в борьбе с неизвестным врагом.       Цепляясь за подоконник, он устало прикрывает глаза. Тяжесть его покрывает неведомым слоем, тянет ко сну — или дну? — предельно ясно обозначив своё намерение: лишить контроля над собой, подчинив своему только величию, тогда как сами сны, по общеизвестному правилу, не подчиняются никому. Ужасающее неравенство.       Мысли же, наткнувшись на одну незначительную и важную одновременно деталь, минуют неказистую, изрытую воронками тропинку и меняют конечную точку путешествия, помчавшись к разноцветным огням, их отблеску на конфетти и струящейся по гирлянде надежде. А слой разрушается, раскалывается под напором этой самой надежды, вновь обретённой среди бесконечных ухабов по дороге к Новороссийску. Улыбка заменяет его тотчас, без предупреждений и внятных причин, прогоняет назойливое наваждение, возвращая к реальности, полной светлых элементов собранного наконец представления о мире. Того, сюжет которого мягким красноречием повествует о свободе и счастье. Отличный от мрака повторяющихся порой мотивов кошмара — последнего препятствия на пути к очищению недостаточно упорядоченного разума.       Андрей улыбается, ведь есть ещё одна вещь, посвятить время которой он собирался уже давно, и есть один человек, осчастливить которого он желает всей душой.

***

      — Аякже ещё, Тимур, знаю я эти твои дела!       — Купил, выменял — какая разница? — Он торжественно выкладывает на стол фужера, демонстративно прокручивая их перед этим на свету.       — Брехло, — фыркает Люба и оборачивается на звук знакомых шагов. — Доброе утро, Олесенька! Не поможешь мне ёлку украсить? От этого, — она грозно зыркает на Тимура, — помощи не дождёшься.       — Ты несправедлива ко мне, Люба. Я тут не менее важным делом занят! — произносит, глядя на бокалы почти с отцовской любовью.       Все голоса теряются где-то среди цветной мишуры и бумажных украшений, путаются в хвойной листве возвышающейся ёлки, проваливаются в пылившиеся когда-то коробки, ожидающие Нового года на чердаках каждый раз. Голос Олеси живым тараном прорывается вперёд, пусть и не равняется по звонкости с Любой:       — С радостью, — отвечает она, а радость действительно отражается в чертах.       Невозможно этой энергией не любоваться, не ощущать ещё больший энтузиазм. Будь он Даниилом, сравнил бы Олесю с усилителем мощности к HI-FI, который раздобыл где-то недавно Тимур и Даня же впоследствии разобрал — посмотреть, как работает он изнутри, — до предела улучшает самые лучшие из его качеств, побуждает двигаться только и без исключений вперёд.       — Здравствуй, Олеся.       — И тебе привет, Андрей. Трудишься на благо нашего общежития?       Ёлка возвышается на разукрашенном ими этаже, сверкает общими усилиями и приятельским вдохновением. Глядя на всю проявляемую неизменно перед большими событиями кооперативность, после окончания всех празднеств неминуемо ограничиваемую краткими случайными встречами или редкими телефонными звонками, Андрей жалеет о том, что не может иначе скрепить каким-нибудь образом общество. Ведь не о разрушении скрепляющих народ звеньев вещал коммунизм! «Почему они принимают эти звенья, как цепи?», — негодовал он с печалью.       — Разумеется! — Андрей передаёт ей пластмассовое украшение неопределенной формы. — Я не сомневаюсь: твой бойкий дух не оставит мою цель в стороне.       Олеся скоро его схватывает и принимается за работу с достойной представителя культпросвета скрупулёзностью. Обладал ли хоть кто-нибудь такой же возможностью развешивать новогодний реквизит вроде вразброс, а всё же с такой хаотичной последовательностью? Эта противоположность, не вяжущаяся с его отчеканенным как на металле знанием о систематичности, не вызывала всегдашних попыток исправить, заполнить брешь неверно составленного механизма. Незаметно подкрадываясь и превосходя в этом всякого вражеского разведчика, она всё же о себе заявляла заранее предупреждающим окриком, не давая помыслить о каких-либо дурных намерениях, пока удивительная своей обыкновенностью необыкновенность сбивала Андрея с толку, раскрывая давно уже поддавшуюся ей незащищённость.       — Однажды я принесу ёлку к кому-нибудь из вас в комнату, — говорит с уже обдавшим его новогодним настроением Тимур, обращаясь к Олесе и Любе. — Когда вы куда-нибудь отлучитесь. Не всегда же одну-единственную ёлку на весь этаж наряжать!       — И убирать под ней будешь сам, раз вздумал без нашего спросу решения принимать. — Люба отмахивается от него подвесной игрушкой из ваты, изображавшей персонажа из «Морозко».       — Не беда, принесу искусственную, — уворачивается от слов и игрушки разом.       — Беда у нас — только ты, Тимур, — вздыхает она и вручает ему коробку. — Не отлынивай и иди прикрашай наши стены!       — Бегу на всех парах, но кому знать: вдруг я собьюсь с пути и окажусь на улице? Общежитие у нас большое… — хихикает он уже на бегу, когда Люба вновь замахивается бумажными фонариками.       Олеся тихо посмеивается, а ёлка, пробуждающая веселье одним лишь своим видом, пышущая свежестью и праздничным духом, успевает в полной мере обзавестись поражающим воображение одеянием. Даже скрытые за зелёными иглами ветви увиваются разноцветными лентами и блестящей бумагой, напоминающей об очаровании зимы.       Андрей скорее ощущает, нежели улавливает взглядом неведомую доселе притягательность хаоса, внимать которому хочется вопреки устоявшимся догмам.       — А правда, почему бы вам не купить себе отдельную ёлку? Даже маленькую или искусственную? Разве в ваших комнатах нет места?       — Но ведь и эта ёлка тоже наша. Для чего обладать вещью, если можно пользоваться ей вместе?       — Это другое, Андрей. Как же атмосфера?       — Дело не в этом, Олесенька. Комнаты-то у всех свои собственные, так каждому пришлось бы всё в одиночку клепать. А какая же здесь атмосфера, если без друзей?       — Тогда наверное… А весело было бы в одном большом доме всем вместе жить! И ёлку бы вместе наряжали.       — Общежитие и есть наш большой дом, Олеся.       — Шо-то краска совсем осыпалась… — Люба провела ладонью по стеклянному шарику, тут же оставившему на пальцах развод из блёсток.       Андрей оценил состояние потёртых шариков и задумался.       — У нас же ещё остались краски с прошлого года?       Люба растягивается в улыбке, сразу поняв замысел Андрея.       — Думаю, найдётся! ***       — Андрей, не обижайся, но, по-моему, идея не из лучших… Я никогда не умела рисовать! Испорчу всё, хуже потом будет… — Олеся беспокойно смотрит на кисточку в её подрагивающей руке.       — Нет ничего того, что исправить невозможно. Главное — желание! — Он опускает перед ней стеклянный шарик, чей узор давным-давно стёрся временем. — Не бойся, боец. Красота в упорстве, а в нашем случае и в твоей индивидуальности.       Она кивает и, преодолевая сомнения, неуверенно устремляется кистью к игрушке, притянув ту предварительно ближе.       Выглядевшая потерянно среди тех, кто не первый год вместе справляли Новый год, Олеся шаткой поступью перешагивала через поросшую бурьяном тропинку, ведущую к поляне давно сформировавшейся дружбы. Вытоптать все сорняки, сорвать их под корень до мозолей, провести её за руку к ним в хоровод — вот его конечная, самая важная цель.       За одним взмахом следует другой, пока процесс её не притягивает ответно, завлекая мягкими красками в мир сказок и осуществляющихся грёз. Так неприметная невзрачность серого стекла обращается в цветущий народный мотив, выражающий невысказанное состояние мыслей, мечущихся среди неизвестных никому направлений. Шарик распускается пестреющей басней, что под зимним морозным солнцем неумело распевает неопытный гусляр. Именно эта неопытность, походящая на чистый, недавно лишь выпавший снег, который столь часто ослепляет, но услаждает взамен зрения душу, имеет собственное, ни на что не похожее уже очарование.       — Ну, что думаешь? — Окунувшаяся на миг в волшебство, Олеся светится не меньше огненной ёлки.       «Как сказка, которую я готов слушать от тебя всю новогоднюю ночь», — смущённый тем, чего думать ему бы не до́лжно, Андрей мнётся и выдаёт что-то более близкое к дружеской похвале:       — Думаю, что вышло очень красиво, — проговаривает и садится рядом за стол в Олесиной комнате, подбирая вторую кисть. — Вместе мы справимся быстрее.       Командная работа — то, к чему Андрей испытывал склонность всегда. Пусть командование всегда принадлежало ему одному, со всеми остальными он любил работать по-прежнему. Сейчас же, несмотря на авторство затеи, явным лидером не был никто. Но потребуй в это мгновение Олеся взять правление в собственные руки, он подчинился бы без вопросов. Потому, что знал: довериться ей — значит скрыть свою слабость за твёрдым слоем гуаши, рисунок из которой изображает совершенно не относящийся к ним мир.       Его ладонь пересекается с ней довольно часто, когда та находит пристанище в общем стакане для воды и в такой же общей краске. Не одно на двоих, но одно на всё человечество, ведь он выводит на шарике мир. Таким, каким видит Андрей его сам: то неуёмно быстротечным, то степенно воздержанным, с лучезарным сиянием или неомрачёнными сумерками. Ведь реальность он считает краше всякой сказки.       Разве нынешнее его положение — не самое прямое тому подтверждение?       — Когда они подсохнут, отнесём на проверку к Любе, — он откладывает последнее произведение собственноручного искусства, — а сейчас я бы хотел отвести тебя в одно место.       Андрей ждёт. Ждёт и надеется. На то, что не слишком торопится. На то, что не слишком самоуверен.       — О, конечно, — Олеся вскидывает брови, — что-то ещё нужно сделать?       — Не совсем. Каждому рабочему полагается отдых, — утверждает Андрей. ***       Вечерняя прохлада навевает своей нетерпеливостью ещё больший страх, но заледеневший пруд ободряюще подмигивает сверкающей алой поверхностью. Солнце растекается по льду таящей карамелью, и Андрей внутренне встряхивается, вырывая у ветра назад отобранную твёрдость.       — Я… — он кашляет в руку и продолжает, посерьёзнев, — в детстве моя семья, да и многие другие, не имела возможности давать мне всё то, чего я хотел. По этой причине я научился возмещать свои желания сам. Катание на льду во многом сопряжено с риском, что, наверное, по-твоему мнению, больше подошло бы Тимуру, но, — Андрей улыбается бережно хранимым воспоминаниям, — я всегда хотел хотел присоединиться к мальчишкам, когда наблюдал за ними на речке. Их коньки были новыми и крепкими, а маме нужны были деньги, ведь она решала другие, серьёзные вопросы, обычные детские забавы с которыми не стояли и рядом.       Андрей незаметно для себя начинает очерчивать контуры принесённого им пакета указательным пальцем. Беззаботный смех играющей детворы раздаётся на фоне отходящего от насыщенной службы дня. Нерасторопно собираются в выси широкие облака, едва меж собой пропуская просветы белеющей вольности.       — Тогда я решил сделать коньки сам. Вытесал форму из дерева, закрепил к старым валенкам и вышлифовал старый металлолом на полозья. — Тут он их достаёт. Потёртые, испещрённые множеством мелких царапин, они вспышками восстанавливают в памяти картины давно ушедшего детства. — Ни времени, ни возможности прокатиться на них ещё раз у меня не было. Сначала война, — опустив голову, Андрей продолжает: — потом цех. Не подумай, — поднимает её снова, — я уже говорил, что люблю свою работу. Она приносит стране большую пользу. Но иногда… — Он оборачивается и смотрит в глаза Олеси с решимостью. — Нет, именно сейчас мне бы хотелось вернуться в детство. С тобой, Олеся.       Она удивлённо смотрит на самодельные коньки в его руках, пока не усмехается и не отвечает на его взгляд:       — А вторая-то пара у тебя есть?       Облегчённая улыбка сливается с ним и с детскими возгласами вдалеке.       — Конечно!       Когда Андрей оканчивает с обувкой, Олеся всё ещё путается в чуждых для неё, судя по непривычным движениям, подвязках. Он подходит ближе и присаживается на одно колено, за секунду перехватывая ремешки из кожи.       — Не надо, Андрей, я же сама могу…       — Можешь, но я хочу помочь.       Ничто не могло противостоять свечению отзеркаленного солнца на льду, кроме самого этого льда. Над слегка затуманившимся горизонтом оба их силуэта преобразовались в неловких подражателей ветру, и они, вдыхающие холод, но выражающие огонь горящими глазами и душой, возносятся теперь над миром, с которым ранее он делил всё прекрасное. Андрей чувствует вину, только поделать не может ничего, ибо этим моментом не желает делиться ни с кем.       Олеся хватается за него, боясь соскользнуть на замороженную воду, а он и рад был поддержать её. Потому, что во всём остальном она старалась полагаться лишь на себя, тогда как Андрей мечтал быть для неё полезным хоть в чём-то.       Думать не хотелось. Хотелось двигаться. В противовес своим убеждениям. В конфронтацию между рациональностью и риском.       Но действия их походят скорее на резвый танец, нежели на лихую погоню. С постоянными ошибками, спотыканием обеих сторон, неверными поворотами и положением ног. Он забыл, как это делается. Она же не знала никогда. А обучиться чему-нибудь вместе, сблизившись не только физически, но и духовно — наивысшее счастье.       Они кружатся в плывущем хрустальном дворце, перемещаются с места на место. Друг от друга отстают и вновь воссоединяются, как в танцевальной драге или корриде — тоже, разумеется, своеобразной. Смешиваются с толпой. Смеются с детьми. Смеются между собой.       — Так ты меня покататься или всё же потанцевать пригласил? — спрашивает она со смехом, чистым, открытым, не стеснённым даже робостью, в нём пробегающей целой корридой.       — Я пригласил тебя ощутить новогодний прилив эмоций, — отозвался он почти тем же — тихим, скромным смешком, в продолжение которого растерянно, путупя взор, выискивал на неровном льду знак, объяснивший бы дальнейший его ход. — Ты вчера так грустно на ёлку смотрела, когда её только поставили… — он не был уверен, говорить ли дальше или остановиться на этом, — я хотел видеть отпечаток праздника на твоём лице, а не печаль. Я не знаю причин и не стану тебя допрашивать, но раз этот Новый год мы проводим вместе, я приложу все свои усилия, чтобы ты радовалась вместе с нами.       Она вдумчиво оценивает сказанное, разбросав остатки смеха по льду.       Были ли то солнечные лучи, посилившиеся меряться блеском с золотистым отливом Олеси, или кружевом парящий в воздухе снег, с коим смешались они в завихрении, или, быть может, причина кроилась в захлестнувшем его трепете, когда она вновь невзначай прильнула к нему, сжав его куртку в опасной близости к сердцу? Чрезмерный ли адреналин или избыток эмоций, но Андрей успел то обдумать. Беря Олесю за руку, удерживая в скольжении рядом с собой, он видит в ней то, что видится явно в нём самом уже долгие дни.       И тогда он только целует её, когда в зрачках отображается ещё и нечто иное. То, что таится среди неизведанных травянистых полей её глаз, под сумраком студёного сада, слившись с красой величественной русской природы. Оно в нём пробуждает уснувшее, давно уже позабытое на омытой кровью ниве, засыпанной не снегом, но холодным песком. Тогда он думал, что отымаемая у него ценность, безымянная, не имеющая облика, потеряна им до скончания времён. Сейчас он думает, что ему её вернули с лихвой.       Скользя и губами, и ногами по льду, что постепенно покрывается снежной бахромой, он ощущает в полной мере значение «погружения в праздник». Вместо былых огней взрыва воображение подкидывает ему карусель брызжущих искр, где один за другим проплывают переливающиеся гирлянды, узорчатые салюты, бенгальские огни и светоносные ёлочные звёзды. Да и не губами вовсе он чувствовал праздничный вкус, а всем сердцем, так стремящимся ледоколом проломить его кожу и очутиться подле неё.       Окутанная первым снегом природа готовится ко сну, тогда как Андрей наконец просыпается. От долгого, нескончаемого кошмара, громогласными вспышками грохота напоминающего ему о прошедшем. Под закрытыми веками ясное сияние праздничного волшебства затмевает тени вражеского стана.       Оставленные сварочными инструментами ожоги кажутся в эту минуту до абсурда ничтожными, когда её свободная рука нежно зарывается в его светлые волосы, сбрасывая шапку и подставляя его голову под суровые завывания ещё не зимнего, но вполне себе бурного ветра. Однако Андрей под обжигающим воздействием растягиваемого поцелуя и достигших корней пальцев оказывается в пламенном куполе, шепчущем ему посредством своего снежного посланника о надёжном укрытии.       Но Олеся всё равно останавливается, приметив ненароком сброшенную шапку.       — Ой…       Андрей же, подобрав на пути следы размётанного ею же доселе смеха, употребляет их теперь соответствующе. И разделяет их, конечно, с Олесей.       — Прости, — выдыхает она прерывисто и удерживается только из-за последних оставшихся крупиц приличия.       — Всё хорошо. — Андрей отряхивает шапку и натягивает снова, хоть та уже успела намокнуть. «Незачем её беспокоить», — выводит он для себя и улыбается: — Поедем домой? Люба будет ругаться, если я не приведу её помощницу по подготовке новогоднего стола точно в срок.       — Боюсь представить даже! Заранее соболезную, — бросает она перед тем, как пускается к берегу — без помощи, самостоятельно — как и всегда, — освоив навык за краткий миг их обучения.       Он поворачивается к заходящему солнцу, ставшему невольным свидетелем недавно свершившегося и этим закрепившему между ними негласное соглашение. Ловит рукой снежнику, совсем как когда-то давно, будто странное стечение обстоятельств, так круто переплетя две различные эпохи, запечатывает хрупкие нити сохранившейся, напрасно не схоронённой тревоги. Будто подтверждает кончину кошмаров.       Андрей улыбается, смотрит восхищённо, возвратясь в пустынный снегопад. Не для того, чтобы былое помянуть, но для того, чтобы погрести связующую его с этим местом боязнь.       — Оставлю тебя здесь, Андрей, брошу на растерзание мороза. Помереть же можно!       — Выбор стоит между героической смертью на поле боя и смертью от сковороды Любы?       — Выберешь второе — будешь иметь шанс на милосердие, если я смогу её задобрить.       — Тогда моя жизнь в твоих руках, Олеся.