Who Dares Wins

      Кто бы знал, что всё бывает по-другому. Джон продолжал забывать о том, что другой мир существует. Мир, в котором люди волнуются из-за опозданий на работу, в котором люди ругаются из-за цвета краски для спальни, в котором люди долго думают, что им приготовить на завтрак. Мир, в котором люди ходят на свидания. Влюбляются. Краснеют при одной лишь мысли о конкретном человеке.       Мактавишу уже тридцать восемь лет. В этом возрасте кто-то достигает невиданных высот. Кто-то радуется детям. А кто-то растерянно вертит бумажку с номером, сидя в тёмном баре на северо-западе Англии, и не знает, что ему делать. Он не видел его четыре года. Даже некоторые браки не бывают настолько длительными и крепкими, как эта разлука. И чувства Мактавиша. Отвратительные, скомканные в один непонятный ноющий кусок, который превратился в опухоль и засел где-то в глубине души, изредка напоминая о себе сильной болью. Боль всегда выражалась в воспоминаниях и вопросах «а что, если бы я тогда?..». Мужчина сжал бумагу и провёл грубой ладонью по коротким волосам, словно стряхивая тревожные мысли. Как всё странно. Он и забыл, что бывает так странно.       Джон облизнул пересохшие губы и допил бурбон. Тёмно-золотистая капля стекла по стенке бокала и растворилась на дне. Сладковатый привкус напитка приподнял настроение Мактавишу. Кажется, за эти годы он научился мастерски разбираться в бурбоне. Карамельное послевкусие расплылось в воздухе, и он прикрыл глаза, головой упираясь в выставленные на стойку руки. Опять опухоль болит. Ноет, царапает, воет воспоминаниями, скрипит, щёлкает.       — Тяжёлый день? — мягко поинтересовался бармен. Лицо его расплывалось где-то у потолка.       Мактавиш нахмурился. У него в руках бумажка с номером Саймона, он находится в городе, где живёт Саймон, он прекрасно знает, что Саймон жив. Несколько прикосновений к экрану телефона отделяют его от Саймона, а у него пальцы леденеют. Тяжёлый день? Да не то слово.       — Да. Нет, спасибо. — Мактавиш прикрыл ладонью бокал, когда бармен хотел добавить. — Я в такой стереотипной ситуации, можно было бы сочинить омерзительный анекдот.       — Сочиняйте.       Бармен улыбнулся мужчине, пытаясь его подбодрить, и переключился на другого посетителя.       Шум забрался прямо под веки.       Мактавиш поёжился. Последствия службы задевали неприятным эхом. Наслоение друг на друга огромного количества звуков сбивало его с толку, и мужчина несколько секунд смотрел в никуда, пока пытался схватить юркое сознание за скользкий хвост и вернуть всё на место. Он сидит, сжимая скользкий из-за проступившего на ладонях холодного пота бокал, дышит, отсчитывая вдохи, и пытается не диссоциировать с окружающим миром. Не таких солдат им рисуют в фильмах и книгах. Их не рисуют умеющими разбирать винтовки в темноте с завязанными глазами, но не находящими в себе храбрости в тридцать восемь лет признать свои чувства к другому человеку. Их не рисуют дрожащими от несуществующего холода, который существует отдельно от происходящего вокруг, который существует только в голове. Их не рисуют потерянными в мире, в котором не нужно двадцать четыре на семь драться за жизнь и неясно маячащие на горизонте цели.       Джон поморщился. Подобная псевдофилософия уже в который раз отравляла бурбон в его бокале. Он не боялся. Вроде бы. Кажется. Наверное. Не должен был бояться.       — До скорой встречи! — улыбнулся бармен. Хороший малый.       Мактавиш вышел из бара, застёгивая куртку и пряча напряжённые кулаки в глубокие карманы. Бумажка лежала там. Скомканная. Как начать? Привет? Как дела? Помнишь меня? Лейтенант? Отвратительная погода, верно? Что делаешь?       Четыре долгих гудка. Длиной почти в четыре года.       Джон топтался под навесом какого-то магазина, буквально заставляя себя не оторвать телефон от уха. Кровь больно стучала в висках, то разгоняясь до первой космической, то превращаясь в арктический лёд. Рука заледенела, окостенела, полностью перестала подчиняться мозгу Мактавиша.       — Слушаю.       Голос Саймона окатил его жаром. Кожа вспыхнула. Жёсткий, как наждачная бумага, он прошёлся по сознанию Мактавиша, разбередив все его чувства, смешав их, спрессовав и заставив Джона задохнуться из-за возникшего в горле комка так настойчиво заталкиваемых в самую глубь сознания эмоций и воспоминаний.       — Ты всё ещё должен мне.       Саймон сразу понял. Тяжёлый вздох царапнул слух Джона. Сколько Саймону? Вроде бы столько же, сколько и Мактавишу. Они прошли вместе огонь, воду, обстрелы, плен, страх, боль, смерть. Почему тогда всё было легче? Джон выдернул кулак из кармана и сильно укусил его до вспыхнувших перед глазами красных пятен, расползающихся дальше его сузившегося до низкого голоса Саймона сознания.       — Почему?       — Мы исправляем ошибки друг друга, помнишь?       — Ты в Манчестере?       — А ты?       — Нет, уехал сегодня утром. Перебираюсь в Уэльс. — Голос Саймона стал прохладнее, но прохлада была приятной. Это была прохлада после бесконечной духоты ближневосточного летнего дня, которая придаёт жизни разгорячённой за день коже и окрашивает всё вокруг в приятные оттенки. Джон откинул голову. Как же охуенно.       — Жаль. — Джон усмехнулся. Саймон ответил низким смехом. Сердечный ритм сбился. Мактавиш потёр грудную клетку. Отвратительно. Мерзко. Ужасно. — Хочешь выпить?       — Текилы, Джонни?       — Предпочту собачью мочу.       — Не сомневаюсь. Ты уже возле какого-то бара? Я жду адрес.       Короткие отрывистые предложения. Саймон знал – Джон понимает его с полуслова. Мактавишу не нужно вслушиваться в слова Саймона, чтобы они мгновенно выцарапались на изнанке его души несмываемыми ни слезами, ни смехом, ни другими людьми чернилами.       Джон не стал возвращаться в бар. Он остался на улице, осматривая всё вокруг. Мужчина гнал мысли о том, как его собственное мировоззрение резонировало при столкновении с гражданской жизнью. Шум опять начал проникать в уши Джона, но он крепко зажмурился, и боль в глазах смогла прогнать призраков прошлого, цепляющихся за воздух настоящего. Ожидание тянулось, как кровавый след после пытающегося скрыться раненого врага. Мактавиш с интересом перехватывает винтовку, чувствует, как несколько килограммов, уже сросшихся с его руками, готовы разразиться оглушительной очередью. Он наблюдает за кровавым следом, настоящее и прошлое наслаиваются друг на друга, раздрабливая мысли мужчины и растворяя их в небытии. Прозвучали выстрелы. Прозвучал голос Саймона. Джон, словно утопающий, молчал и от страха не знал, что ему нужно делать.       — Джонни? — Саймон насторожился. Джон вслепую нашарил его руку и вцепился в напряжённое плечо. — Джонни?       Шум бился в гонг.       — Джонни?       — Саймон? Ты тут?       Какое молчание страшное! Джон ненавидит тишину так же, как ненавидит шум. Он не знает, куда ему деваться. Молчание страшит. Сердце бьётся так сильно, что дрожь уже не может уместиться в Джоне, она передаётся Саймону, и тот подхватывает Мактавиша под руку. Больно сжимает напряжённые мышцы и резко дёргает на себя.       — Я тут. Всё в порядке?       Джон смотрел на подбородок Саймона. Маска! Подонок надел чёрную маску, скрывающую нижнюю часть лица.       — Всё ещё в маске?       — Внутрь, Джонни. Я уже отвык иметь дело с трупами.       — От подобного возможно отвыкнуть? — усмехнулся Джон и послушно зашёл в бар. Он сел за стойку.       — Я не думал, что встреча будет настолько скорой… — начал было улыбаться бармен, но замер.       Саймон молча смотрел на него, продолжая поддерживать Мактавиша под руку. Прохлада в его голосе сменилась могильным холодом во взгляде. Бармен аккуратно кивнул и исчез.       Джон потихоньку начал успокаиваться.       — От тебя пахнет бурбоном, — заключил Саймон, нависая над Джоном. — Ты склонен к дешёвым драмам после того, как напьёшься?       — Не нравится запах?       Саймон стоял над Джоном, сознание которого размазалось тонким слоем по всем поверхностям бара, смешавшись с голосами, выкриками и прочими звуками. Что-то с Саймоном было не так, и только через пару секунд Мактавиш понял, что исчезла привычная чёрная краска с его лица. Гражданская жизнь отражалась от светлой кожи мужчины, больно била по глазам бывшего сослуживца. Пахло ли от него четыре года назад? Наверняка нет. Сейчас от Саймона пахло тяжело. Древесная кора обжигала чувства Джона, доносились цитрусы размытым шлейфом, в груди стало тяжелее.       — Где ты всё это время был?       — Мерида.       — Подтянул испанский?       Джон посмотрел снизу вверх на Саймона взглядом мученика. Саймон должен, он обязан знать, как Мактавиш себя чувствует. Эти глубокие тёмные глаза, впитывающие приятный полумрак, не могли не заметить бурю, накрывшую Джона. Не мучай меня. Не надо.       — Л… Саймон. Саймон.       — Продолжай.       Саймон отпустил Мактавиша, и тот покачал головой, медленно закрывая глаза.       — Я не знаю, что тебе говорить. Всё такое… другое. — Джон махнул рукой в сторону громкого бара. — Другое, понимаешь? Не так, как было там. Там было легче.       — Потому что был шанс сдохнуть? И не думать, что произойдёт потом? — жёстко проехался наждачкой по напряжённым нервам Мактавиша голос Саймона. Джон открыл глаза, не отводя взгляда.       Саймон сел рядом и стянул капюшон с головы. Русые волосы. Надо же. Неуложенные, едва ли расчёсанные хотя бы грубыми пальцами русые волосы. Как отвратительно много Джон не знает о Саймоне – и как отвратительно сильно испытывает нехватку воздуха рядом с этим мужчиной.       — Как давно ты знаешь мой номер? Город?       — Четыре дня. Узнал – сразу сорвался. Как будто мне двадцать, а не сорок. Ничего больше не знал.       Мактавиш и не знал, как сильно он соскучился по их диалогам. Коротким, застревающим в сознании на ещё очень долгое время, вспыхивающим ночью под веками.       — И решил опустошить весь запас бурбона в городе, надеясь, что я сам на тебя выйду?       — От тебя бесполезно скрываться. А так хоть хорошего алкоголя попробовал.       Саймон усмехнулся. Он заказал себе бурбон. Бармен тревожно посмотрел на растерянного Джона, взглядом вцепившегося в мужчину напротив, словно боясь, что тот исчезнет, как морок.       — Я размяк.       — Ты не вписался.       — Да, есть такое. Не думал, что ты вернёшься в Манчестер.       Саймон повёл плечом.       — Снимешь маску?       — Прекратишь задавать вопросы?       Джон замолчал. С Саймоном было комфортно молчать. Ещё комфортнее – говорить, балансировать на грани флирта. Но сейчас молчать не хотелось. Надо было что-то сказать. Хоть что-то. Иначе Саймон исчезнет. Он растворится в окружающем мире. Растает.       Всегда ли у Саймона была такая причёска? Джон не изменил себе – продолжал ходить с одной и той же причёской на протяжении годов. А Саймон? Как он выглядел четыре года, пять, шесть, семь лет назад, когда одни только его глаза захватили Мактавиша? Когда одни только его тёмные глаза и хриплый шёпот заставляли Мактавиша тяжело дышать, упираться ладонями в его крепкую грудь и упиваться страстью? Он ведь не знал, как выглядит Саймон. И всё равно продолжал стонать, расщепляться, хрипеть, желать, растворяться, отдавать раз за разом куски своей души.       Джон не нашёл, что сказать. Он положил ладонь на колено Саймона и крепко его сжал. Этот жест сказал мужчине больше, чем мог бы Джон. Саймон положил сверху свою руку. Тяжёлый взгляд смягчился, когда он посмотрел на Мактавиша. Четыре года не прошли бесследно, они тоже проехались тяжёлым танком по и так истоптанной, выжженной и покрытой солью душе Саймона. Он испытывал чувства, но никогда не смог бы их пересказать. Четыре года просто засели в его зрачках, смешавшись с тем безразличием, в которое он насильно облачал своё сознание годами, десятилетиями.       Мактавиш закрыл глаза и упёрся головой в плечо Саймона. Неужели он рядом.       Шум перестал мучать мужчину. Тяжёлый голос вдруг неожиданно мягко просочился сквозь толщу воспоминаний прямо в сознание Джона:       — Я ждал.