А снег идёт

Сквозь бульвары и дома ты идёшь совсем одна, Первый снегопад ворвался в город твой. День за днём из года в год ускоряет время ход, И плывет туман над зимнею рекой. Некуда спешить, ночь одинокий плен, И ты не ждёшь от жизни перемен. Вновь приснится сон, что вы опять вдвоём, И слёзы на подушке все о нём.

Если бы врачей НИИ Склифосовского спросили, чего хочет Ирина Алексеевна Павлова, ответ был бы до неприличия предсказуем — контролировать. Контролировать всё, что происходит в её отделении, в её жизни и в жизнях тех, кого она звала коллегами, приятелями или даже родными людьми. Вот только никто не знает, что сама Ирина Алексеевна на этот вопрос дала бы совершенно другой ответ. Как раз о своих желаниях и думала заведующая лучшей неотложной страны, сидя в своём кабинете под конец рабочего дня. Числа на календаре подсказывали, что Новый год снова подкрался незаметно и уже наступал на пятки году уходящему. А потому работы у Ирины Алексеевны было более, чем достаточно — годовые отчёты, знаете ли, сами себя не напишут. Другое дело, что возиться с бумажками Ире совершенно не хотелось. Тяжело вздохнув, женщина захлопнула крышку ноутбука и уронила голову на сложенные на столе руки. «Всем наплевать, чего ты там хочешь», — зловредно пискнул внутренний голос. Ира мысленно приказала ему заткнуться. А в голове зрел абсолютно абсурдный план. «Имею я право хоть один вечер делать то, что хочется?», — спрашивала себя женщина и находила лишь один верный ответ — да. Разве она не заслужила хотя бы на несколько часов отбросить все «надо» и «должна» и просто провести время с самой собой? Пусть это будет ей предновогодним подарком от неё же самой. Ирина подняла голову, откинулась на спинку кресла и несколько раз покрутились на нём, размышляя. Кажется, она совсем отвыкла думать о собственных желаниях за последние годы. Оно и неудивительно, ведь ей постоянно приходилось чем-то поступаться ради других: собственной гордостью — ради мужа и сына, принципами — ради ставшего родным отделения, законом — ради одного небезызвестного и абсолютно неблагодарного челюстно-лицевого хирурга. Где уж тут думать о себе? Тяжёлые размышления прервал назойливый телефонный звонок. Едва глянув на мобильный, Павлова без сожаления отключила звук. Первое её желание на сегодня — не слышать Аленикова. Нет, даже не так. Не слышать вообще никого. Именно поэтому полностью выключенный телефон отправился в сумку — вряд ли кто-то забьет тревогу, если не дозвонится до неё этим вечером. В голове тут же всплыло желание номер два — напиться, сидя на диване с Котом в обнимку. Но это было как-то слишком радикально. Да и ощущения от их недавней попойки всё с тем же Алениковым были ещё свежи. — Напиваться второй раз за три дня, да ещё и в одиночестве — это алкоголизм, Ирочка, — саркастично обратилась женщина к самой себе. Так что подумав ещё немного, она решила просто пройтись пешком до центра столицы — туда, где новогодняя атмосфера уже вступила в свои права. Ей хотелось сказки, хотелось праздника и лёгкости. В конце концов проветрить голову — беспроигрышный вариант в любой ситуации. Уже доставая из шкафа шубу, Ирина бросила взгляд на ноутбук. В душе закопошился червячок сомнения — может остаться и доделать работу? Но этот секундный порыв заглушил голос Кривицкого в её голове: «Осим хаим, Егорова». Наслаждайся жизнью, Ира, пока есть возможность, а дела подождут. Холодный декабрьский вечер неожиданно встретил Ирину Алексеевну первым снегом и полным безветрием. В Москве такое явление всегда радость, особенно под Новый год — как известно, погода в столице чаще «радует» жителей города предновогодним дождями. «Главное, чтобы не превратился в грязную кашу до праздника», — думала Ира, поправляя воротник черной шубы, за пару минут сплошь усыпанной мелкими белыми снежинками. Но размышлять о снеге и его непостоянстве женщине пришлось недолго. Мысли сами вернулись к тому, по чьим заветам она сейчас наслаждалась жизнью. Кривицкий. Их последний разговор вышел отвратительным — на повышенных тонах она, не давая мужчине и слова вставить, рассказывала ему, что у них здесь не пластическая хирургия. В сердцах Ира заявила, что с удовольствием подпишет заявление Гены об уходе. Конечно, она наивно полагала, что он никогда этого не сделает. Что он слишком сильно её любит. А Кривицкий вдруг взял, и принёс ей это самое заявление тем же вечером. По сути он поставил жирную точку в их отношениях. Кого нужно было в этом винить? Ответа на этот вопрос Ирина не знала. Но ей было куда легче думать, что во всех смертных грехах виновен сам Гена. В конце концов, это он бросил её. Если бы они просто расстались, разошлись, как расходятся многие пары, она, наверное, не ходила бы сейчас в одиночестве сквозь московские бульвары. А он именно бросил. Оставил. Покинул. И это несмотря на всё, что она сделала ради него! Со злости женщина пнула попавшийся под ноги камушек. Ну почему так несправедливо? Она же любит его! Любила 30 лет назад, любила всё то время, что он жил в своём чёртовом Израиле. Нежностью, гордостью исходилась, читая каждую его научную публикацию. Да и правильно он сказал: она ему это сердце вырвала собственными руками. А он поступил как последняя сволочь! За последний год Ира часто думала о том, почему снова пустила Гену в свою жизнь. Почему оставила в своей квартире, почему окунулась с головой в эти отношения с первых же дней. Почему простила. И почему сейчас готова была прощать ещё тысячу раз, лишь бы он был рядом. Ирине Алексеевне Павловой такое всепрощение было не свойственно. А вот Ирке Егоровой — очень даже. Ирка… Только он имел право так её называть. От остальных это звучало до чёртиков грубо, а он удивительным образом умел произносить её имя с бесконечным количеством интонаций, ни одна из которых не была даже на толику неприятной. «Ирка» — заговорщическим шепотом. «Ирка» — счастливым возгласом на весь университетский коридор. «Ирка» — нервным шепотом первого робкого признания. «Ирка» — рваным выдохом в губы. Как больно, что теперь это в прошлом. В этот раз Ира собственноручно выкинула Гену из своей жизни, подписав его заявление об уходе. Чтобы не маячил перед глазами. Чтобы не болело, чтобы не рвало швы на кое-как заштопанной ране. Чтобы не кололо в груди каждый раз, когда взгляд цепляется за его седую шевелюру у койки этой Светланы. Да, она ревновала. И считала, что имеет на это полное право. Потому что он всегда был только её. Он был для неё. И это были его собственные слова. 1987 год Летний ветер ворвался в раскрытое окно квартиры на втором этаже, поиграл занавесками и шкодливо разбросал по полу прорешанные билеты. Ира, лежавшая на кровати и битый час разглядывающая потолок, повернулась на шорох разлетевшихся листков и тут же безучастно отвернулась обратно. Сегодня ей было абсолютно наплевать на всё. Даже от приглашения подруг отметить сданную сессию в кафе девушка отказалась. Потому что настроение было ни разу не праздничное. Ира сокрушенно вздохнула и отвернулась к стене, обняв руками подтянутые у груди колени. Она не понимала, как он мог так поступить. Как мог вот так её предать? Разве не клялся в большой и чистой любви? Разве не шептал нежно, что только она одна — его радость, его девочка-солнце?.. Это случилось сегодня утром. Они с Геной договорились встретиться пораньше, так что, несмотря на предстоящий экзамен, Ира бежала в университет, цокая каблучками по раскалённому июньским солнцем асфальту. Казалось, ничего не может испортить ей настроение. Ничего, кроме какой-то рыжей девчонки, повисшей на её, Иркином, парне. Увидев такую «очаровательную» картину Ирка буквально застыла. Надо отдать Кривицкому должное — он яростно пытался отбиться от незнакомой Егоровой девицы. Но саму Иру, закипающую от ревности и злости, это не особо интересовало. — Доброе утро, — Ира проговорила это таким тоном, что температура вокруг, кажется, упала на пару градусов. — Ирка, я сейчас… — перепуганный Генка наконец оттолкнул от себя что-то радостно лепечущую девушку, — объясню. — Можешь не утруждаться, — усмехнулась Егорова и, не дожидаясь развития событий, скрылась за тяжёлой дверью университета. Когда Кривицкий появился в аудитории, она даже не повернула головы в его сторону, только ещё яростнее зашуршала ручкой по бумаге. А с экзамена убежала чуть ли не самой первой. Генке с его как на зло сложным билетом было никак не успеть за Ирой. И вот теперь девушка прожигала взглядом стену. До ужаса хотелось плакать, но слёз почему-то не было. Была только злость и тупая боль где-то в груди. Она злилась не на Генку. Она злилась на саму себя. Злилась, что позволила задеть свою девичью гордость. Ведь ничего страшного в общем не произошло. Не целовался же он с ней! Это та девица висела на нём, как прикованная. В воздухе что-то просвистело и тяжело ударилось о паркет. Ира от неожиданности и испуга подскочила на кровати и во все глаза уставилась на небольшой камушек, приземлившийся на пол. Она уже решила было, что это случайная выходка соседских детей, но за окном вдруг раздалось знакомое «Ирка!». И всё тут же стало на свои места. Девушка глянула было в сторону окна, но остановила себя. Пусть помучается, пусть подождёт. — Егорова! — снова разлетелось по двору. Совесть напомнила, что игнорировать — некрасиво. Та самая задетая гордость возразила, что Генке полезно. — Ирка, выходи! — Кривицкий был упрямым и настойчивым. Тем более, когда дело касалось его Иришки. — Ты чего тут кричишь, малахольный? Я сейчас в милицию позвоню! — донёсся до Иры скрипучий голос соседки Марии Аркадьевны. Дальше не обращать внимания на горе-Ромео было уже просто невозможно. Поэтому Ирина собрала всё своё самообладание, поправила перед зеркалом причёску и выглянула в окно с таким видом, как будто не страдала только что, съедаемая собственной ревностью. — Поднимайся, — холодно бросила девушка и скрылась в комнате. Дверной звонок раздался, кажется, через несколько секунд. Ира даже не успела подумать, что она сейчас скажет Гене, и едва успела нацепить маску абсолютного спокойствия. — В квартиру пустишь? — Гена мялся на пороге и смотрел виновато, как нашкодивший щенок. Ира молча отошла в сторону, давая парню пройти. Генка же, едва переступив порог, сгрёб девушку в охапку. Егорова предприняла вялую попытку отбиться, но сильно толкаться не стала. — Хорошая моя, милая, что ж ты себе надумала? Я только твой, слышишь? — сбивчивый шепот пробирал до дрожи. — Я только для тебя одной. Кто бы ко мне ни цеплялся, кто бы ни пытался у тебя отбить, я никуда не уйду. Я тебе не брошу, Ирка. Никогда не брошу, веришь? Ира молчала. И, конечно, верила. Тогда, после скомканных признаний в любви и клятв в верности в крохотном коридоре Иркиной квартиры, они всё-таки нормально поговорили. В утреннем инциденте не оказалось ничего криминального — просто Генка помог первокурснице с подготовкой к экзамену. Просто эта рыжая девчонка оказалась чересчур эмоциональной, несдержанной и, кажется, влюблённой в серьёзного пятикурсника, а Ира застала приступ её благодарности. Но слишком уж честно звучали Генкины обещания никогда не бросать её, да и глупо было дуться на парня за чужое поведение. «Помню я, как ты меня не бросил», — раздосадовано думала теперь Павлова, глядя на светящуюся разноцветными огоньками ёлку около Охотного ряда. Столица пятничным вечером шумела, с неба всё ещё сыпалась мелкая снежная крупа. А в голове у Ирины Алексеевны, подобно лёгкой снежной позёмке, клубились путанные мысли. Как же хотелось, чтобы Гена сейчас оказался рядом. Потому что в его объятиях всё было просто и понятно. Потому что рядом с ним можно быть слабой, несмотря на то, что за ним самим нужно следить и ухаживать. — Ирка! — вдруг донеслось сквозь снег откуда-то сбоку, и Ира, собиравшаяся было уходить, замерла. Неужели третье сегодняшнее желание стало реальностью?