А снег идёт

Сегодня целый день идёт снег. Он падает, тихо кружась. Ты помнишь, тогда тоже всё было засыпано снегом. Это был снег наших встреч. Он лежал перед нами, белый-белый, как чистый лист бумаги, И мне казалось, что мы напишем на этом листе повесть нашей любви

Нет, этого не могло быть. Просто она слишком много о нём думала. Просто больное воображение сейчас обманывает её, и в общем шуме разномастной толпы ей слышится его голос. Потому что огромная многомиллионная столица не могла свести их в одной точке. Это было бы слишком киношно. — Егорова! — вот тут ошибиться было невозможно. Ира обернулась — действительно он. Родная фигура, чуть ли не бегом приближающаяся к ней сквозь снежную стену. — Егорова, — остановившись рядом, Кривицкий улыбался ей так солнечно и тепло, что в груди защемило, — я тебе кричу-кричу, а ты не слышишь. — Тебе нельзя бегать. У тебя сердце, — отстранённо заметила Ира, отводя глаза. Отчего-то ей было ужасно неловко, почти стыдно. — Ты чего тут делаешь? — Кривицкий пропустил замечание мимо ушей, но про себя отметил — о нём до сих пор заботятся. Это было приятно и, возможно, даже значило, что всё ещё не до конца потеряно. — Пока вы, Геннадий Ильич, не появились, проводила замечательный вечер в гордом одиночестве, — язвительный тон возник сам собой. — Или мне гулять нельзя? Ира, возможно, и не хотела так отвечать — здравый смысл упорно подсказывал, что это не лучший способ ведения диалога. Но один только вид Кривицкого с недавних пор вызывал у женщины раздражение и неизменную саркастичную интонацию. В Павловой говорило нерастраченное нежное чувство, которое, по её скромному мнению, было так нагло растоптано. — Ты всё-таки неисправима — без шапки в такую погоду, — Кривицкий как будто и не услышал колкость в свой адрес. — Надо ответственнее относиться к себе — это я тебе как врач говорю. — Как врач ты будешь что-то говорить своей поцарапанной, — в этот раз Ира выбрала шпильку поинтереснее и с удовольствием заметила, как Кривицкий поджал губы, явно сдерживая ответную реплику. — А я как-нибудь сама разберусь, не маленькая. — Ир, а пойдём посидим где-нибудь? Поболтаем, кофе выпьем. Кривицкий давно понял, что бить Иру её же оружием — бесконечными колючками — тактика не самая действенная. В работе такие перепалки частенько помогали, но в отношения приносили настоящий хаос. Ира, как дикий зверёк, куда охотнее реагировала на ласку и нежность. Она боялась этого как огня, но при правильном подходе таяла и становилась доверчивой и податливой. — Пойдём-пойдём, хватит мёрзнуть, — Гена аккуратно приобнял Иру, которая, судя по молчанию и немного потерянному взгляду, практически капитулировала, и взял курс на ближайшее кафе. Ирина Алексеевна и вправду растерялась. Секунда промедления стоила ей чужой руки на собственных плечах. И, конечно, она могла отправить Кривицкого куда подальше, но внутренний голос упрямо твердил, что она действительно хочет сейчас оказаться рядом с ним в уютной кофейне за столиком у окна. А она обещала себе следовать своим желания. Кофейня нашлась на Никольской. И — надо же! — даже столик у окна оказался свободен. Кривицкий заказал две кружки какао («твоему сердцу только кофе не хватало!»), и они удобно устроились в мягких глубоких креслах. Оба молчали, банально не зная, о чём говорить. Что удивительно, это молчание ощущалось не гнетущим, а спокойным и непринуждённым. Ира, держа обеими руками большую чашку с шоколадным напитком, смотрела в панорамное окно на падающие снежинки. Стоило им зайти в кофейню, как снегопад усилился, словно кто-то вдруг выбрал другой режим, и снег теперь валил крупными белыми хлопьями. Эта картина успокаивала, и Ирину Алексеевну окутывало ощущение праздника и какого-то забытого за последние месяцы счастья. «Вот тебе и «осим хаим» в действии», — думала она, разглядывая прогуливающихся прохожих. На себе женщина чувствовала внимательный взгляд Гены и мысли её постепенно начали витать вокруг их невнятных отношений. Чего она добивалась, отталкивая его? Он был самым близким её человеком, тем, с кем легко и спокойно оперировать, готовить завтраки, молчать. Так зачем же она так издевалась над самой собой? Может достаточно этих игр в Снежную королеву? «Ну, сделай же первый шаг», — мысленно умоляла Кривицкого Ира. Женская гордость не позволяла ей заговорить первой. Геннадий Ильич тем временем не мог оторвать глаз от своей Иры. Даже сквозь маску холодной начальницы он без труда видел в ней Ирку Егорову — весёлую, яркую, ответственную, но при этом озорную студентку. Любил ли он её? Да. И 30 лет назад, и сейчас, и, в общем, всю жизнь однозначно да. Но только теперь, вернувшись к Ире со своими чувствами, он не учёл одного — жизнь не стояла на месте. И если он всё ещё видел в ней их прошлое, то она жила настоящим, жила в образе той новой Иры, который её заставили создать обстоятельства. Эта Ира (или, лучше сказать, Ирина Алексеевна) привыкла решать всё самостоятельно, отвечала колкостями на чужую ласку и ревностно оберегала свою свободу и хрупкое благополучие. Вот только улыбалась она всё так же очаровательно, заботилась о тех, кого любила, так же рьяно, и чувства в новом сердце Кривицкого вызывала всё те же. Он сидел сейчас напротив неё и внимательно изучал каждую крошечную деталь. Её мягкую улыбку, изящные черты, тонкие пальцы, обхватывающие кружку. Такая умиротворённая, такая нежная, а только дотронешься, только заговоришь — уколет. Но Кривицкий всё-таки рискнул. — Давно не видел такого снегопада, — аккуратно начал он. — Конечно, в твоей земле обетованной снега не допросишься, — скорее по привычке, чем специально, съязвила Ира, ставя кружку на столик. Пользуясь моментом, Гена аккуратно накрыл её ладонь своей. Женщина отреагировала на это настороженно, но руку не убрала. «Хороший знак», — решил Кривицкий и воспринял это как разрешение продолжить разговор. — А помнишь, когда я признался тебе, шел такой же снег. Такого поворота в их разговоре Ира не ждала. Ну почему если говорить, то обязательно о прошлом? Ведь нет ничего страшнее этих светлых воспоминаний, раздирающих душу в клочья. То, что должно приносить радость и приятную ностальгию, почему-то приносило боль. Стоило ли теперь надеяться, что в будущем им будет хотя бы в половину так же хорошо и счастливо, как тогда?

1985

Не успела Ира выбежать из подъезда, как ей в спину прилетел снежок. — Эй! — девушка резко обернулась и смерила наиграно-возмущенным взглядом улыбающегося Генку. — А нечего было опаздывать, Егорова, — Кривицкий приобнял подругу в знак приветствия. — А если бы я здесь замёрз и превратился в снеговика? Вот что б ты тогда делала? — Радовалась, что мне не придётся подтягивать тебя по фарме, — съязвила Ира и бодро зашагала в сторону метро. Сегодня они договорились отложить в сторону учебники и билеты и сходить на каток на ВДНХ. Так что теперь Генка тащил две сумки с коньками, а Ира не переставая болтала о том, какие подарки купила родителям к Новому году. С Геной они были друзьями с первого курса. Тёплая, крепкая дружба завязалась из случайного разговора и вот уже третий год они вместе делали домашние задания, вместе гуляли и вместе же проводили время в университете. Все в группе интересовались: «Когда свадьба?» и разве что не пели за спинами «тили-тили тесто». А Ира с Геной только отмахивались — какая свадьба? Они же друзья! И дружба эта была крепкая и нерушимая. Такая, что Ира даже помогала Гене с его бывшей девушкой. А он давал ей советы, как отшить Павлова. Они могли обсуждать друг с другом любые глупости и не чувствовать себя неловко. Они знали о всех переживаниях друг друга. Как им вообще можно было встречаться, если они знали такие невероятные вещи друг о друге, которые любовникам знать не положено? — Ирка, слушай, а зачем мы куда-то идём, если тут и так сплошной каток? — хихикнул Гена, в очередной раз поддерживая подругу, которая чуть было не упала. — Чтоб ты спросил, — не осталась в долгу Ира и ускорила шаг — впереди показалось ограждение самого большого и популярного катка столицы. Лёгкие перепалки и колкие фразы никогда не задевали никого из них по-настоящему. Эти шутки были неотъемлемой частью их дружбы и вносили в их отношения какой-то особый шик. Стоило им обоим ступить на лёд, как с неба вдруг сорвалось несколько снежинок. А за ними ещё, и ещё… Это был настоящий декабрьский снегопад, тот самый, который укутывает город в белое одеяло из миллионов пушистых крупных хлопьев. Ирка остановилась у бортика и задрала голову: «Красииииво!». Гена затормозил рядом с ней. — Снег кружится, кружится, летает, — кое-как попадая в ноты пропел парень, смеша подругу. — Поехали, а то холодно. И следи, чтоб я ни в кого не врезался, — он крепко взял Иру за руки и, двигаясь спиной вперёд, потянул за собой. — Ген, а ты любишь снег? — Ира улыбалась так ярко и искренне, что Гена невольно засмотрелся. Сейчас или никогда… — Я тебя люблю, — неожиданно пробубнил он и резко затормозил, чуть было не врезаясь в ограждение. — Ты… Ты что? — Ира хлопала широко распахнутыми глазами. — Ирка, я тебя люблю, — как будто впечатывая каждое слово уже громче повторил Кривицкий и вдруг, не дожидаясь реакции, сорвался с места и понёсся по льду со скоростью заправского конькобежца. Щёки горели от мороза, быстрой езды и ужасного, удушающего стыда. Он всё сломал! Всю их дружбу разрушил! Но он так давно хотел ей признаться… И такой красивой, такой счастливой выглядела Ира в белой снежной пелене, со снежинками на длинных ресницах, что Гена просто не сдержался. У него ведь от одного её вида сердце как бешеное колотилось. И что-то такое тёплое в груди разливалось, чему даже названия внятного не было. — Ну-ка стой, Кривицкий, — Ира схватила пролетающего мимо Гену за рукав куртки и выдернула его из невесёлых мыслей. — Сейчас мы отсюда выйдем и ты всё мне объяснишь! — приказала она и потащила парня к выходу. Ему оставалось только повиноваться. Переобувались они в тишине. Молча расшнуровывали коньки и складывали их обратно по сумкам, так же молча потом шли куда-то вглубь ВДНХ — Ира искала безлюдное место, дабы не выяснять отношения при всех. Наконец где-то за павильонами обнаружилась пустая аллея. — А вот теперь говори, пожалуйста, — Ира выглядела грозно и смешно одновременно. Намотанный на пол-лица шарф явно не придавал ей солидности, а потому Кривицкий прикусил язык, чтоб не хихикнуть лишний раз. — А что говорить-то, — парень скинул на снег сумки и теперь стоял, сунув руки в карманы и рассматривая носки своих ботинок. Пересекаться взглядами с Ирой не хотелось. — Я тебе, Егорова, в любви признался. Молчание затягивалось. Ира пыталась осмыслить услышанное, но в голове творилась такая каша, что выудить адекватную мысль никак не получалось. Неужели…? Нет, так не могло быть! Она же была уверена, что они друзья, что как девушка она совсем ему не интересна. И для неё он всего лишь друг. «Ой ли?», — съязвил внутренний голос. Сознание тут же подкинуло воспоминания о всех моментах, когда Ира чувствовала то, что запрещала себе называть ревностью. Она ведь была влюблена в Гену, хоть и не признавалась в этом даже самой себе. И если здравый смысл твердил, что нельзя разрушать такую дружбу, сердце ныло и просило объясниться, расставить наконец все точки над всеми возможными буквами. — Ген, — Ира аккуратно положила руку на его плечо, заставляя поднять глаза. Теперь Кривицкий смотрел на неё выжидающе. Ему было так страшно, как будто от ответа Егоровой зависела вся его жизнь. Хотя почему «будто»? — Геночка, — Ира вдруг улыбнулась, поглаживая ладонью в колючей шерстяной перчатке по щеке парня. — Я… — она не знала, что ответить, а потому просто привстала на носочки и оставила на губах Гены робкий, невесомый поцелуй. Отстраниться Кривицкий Ире не позволил — притянул к себе за талию и девушка спрятала лицо на его плече. Гена зарылся носом в её светлые волосы, вдыхая аромат духов и шампуня. Так они и стояли — он шептал ей на ухо какие-то милые глупости, она прятала нежную, смущенную улыбку, а с неба не прекращая сыпались пушистые хлопья, благословляя их любовь. Теперь воспоминания о том дне отзывались болью и теплом одновременно. Удивительно, разве могли они действительно быть такими счастливыми когда-то? Казалось, это было в прошлой жизни, во сне, в какой-то другой, параллельной вселенной и с какими-то другими людьми. — Нам с тобой было хорошо тогда, — Гена выдавил из себя печальную улыбку, — Почему теперь всё не может быть так же? — Потому что ты меня бросил, Гена, — Ира сверкнула зелёными глазами как разъярённая кошка и выдернула свою руку из чужой ладони. — И потому что потом я опять тебе поверила, и ты опять меня бросил. Потому что ты невыносим в своём эгоизме. Потому что ты не способен самостоятельно принять ни одного ответственного решения. Тебе достаточно причин, Кривицкий? Ира резко встала из-за стола и, схватив с вешалки шубу, направилась к выходу. Напротив Гены осталась лишь чашка с недопитым какао. Опять потерять Иру Геннадий просто не мог. Это осознание пришло к нему спустя секунд тридцать и он, точно так же схватив куртку, помчался за ней. Эта женщина иногда бывала абсолютно несносна. Она разбрасывалась едкими фразами и распоряжалась каждым его шагом. Но Кривицкий знал, какой нежной, какой ранимой она умела быть. Только ему было позволено видеть её слабости, и эта привилегия всегда была и будет достойна того, чтобы бороться за неё. Удаляющаяся фигурка в чёрной шубе выглядела потерянной и одинокой среди толпы и падающего снега. Гена со всех ног бежал за ней, сокращая расстояние. Только бы успеть и не потерять из виду в водовороте людей. — Ира! — он наконец нагнал её и схватил за руку, заставляя повернуться к нему лицом. Ира упрямо попыталась вырваться, но хватка у Кривицкого была железная. — Я способен принимать решения, Ира, — в голосе Геннадия было столько уверенности, что он сам удивился своему тону. — И сейчас я точно решил, что никогда больше тебя не оставлю. Думай, что хочешь, но… — он запнулся на секунду, собираясь с силами, — Ирка, я тебя люблю. Не давая женщине прийти в себя, он отпустил её руку и, обхватив ладонями заплаканное лицо, заглянул в зелёные глаза, как будто искал в них ответ — верит ли она его словам? А Ира верила. В третий раз прыгала с разбегу на те же грабли, но отчего-то верила. А потому даже не стала сопротивляться, когда Гена нежно коснулся её губ. Но всё-таки, исключительно в воспитательных целях, женщина, отвечая на поцелуй, чуть царапнула зубами по нижней губе Кривицкого. Пусть знает, что она недовольна его поведением! — Невыносимая ты женщина, Егорова! — рассмеялся Гена, отстраняясь и чувствуя во рту солоноватый привкус крови. — Ну ты уж как-нибудь попробуй вынести, — пробурчала Ира, прижимаясь ближе к его груди. Мимо пробегали смеясь и болтая прохожие, но двум любящим людям, стоящим посреди оживлённой Никольской, не было до этого никакого дела. Он, так же как и много лет назад, шептал ей признания в любви вперемешку с обещаниями; она, словно молодая неопытная девчонка, прятала улыбку. А снег, молчаливый свидетель их любви, всё падал и падал, заметая прошлое и создавая для их истории новый, чисто-белый лист.

А снег лежит, как и тогда Белый-белый, как чистый лист бумаги. И я хочу, чтоб мы вновь брели по огромному городу вдвоём И чтоб этот волшебный снег Не стал бы снегом нашей разлуки