А снег идёт

А снег идёт, а снег идёт И всё вокруг чего-то ждёт Под этот снег, под тихий снег Хочу сказать при всех: Мой самый главный человек, Взгляни со мной на этот снег Он чист как то, о чём молчу О чём сказать хочу. Кто мне любовь мою принёс? Наверно, добрый Дед Мороз Когда в окно с тобой смотрю Я снег благодарю

Новый год — праздник семейный. Один из тех редких дней в году, когда можно собраться всем вместе, приготовить салаты и забыть обо всех возможных заботах за праздничным столом. Новый год — это повод отдохнуть. Вот только врачей неотложки такая радостна перспектива, увы, не касается. И поэтому, пока вся страна нарезает салаты, персонал первой хирургии наглым образом пытается перекинуть друг на друга новогоднее дежурство. Этот год тоже не был исключением. Ещё за неделю до Нового года начались праздничные махинации: Куликов спихивал дежурство на Лазарева, тот менялся с кем-то с другой смены, этот кто-то скидывал обязанности на Брагина, а Олег — обратно на Куликова. И только три человека не волновались за свою участь в приближающуюся новогоднюю ночь: Ханина, которая меньше всего стремилась на праздник в пустую квартиру, Хромов, которого от работы в этот день «отстранили» из уважения к возрасту, и Ирина Алексеевна, которая сама вызвалась дежурить. Последний факт, правда, абсолютно не устраивал Кривицкого. — Ира, ну неужели это обязательно?! — недовольно интересовался Гена, помогая Павловой собирать искусственную ёлку. С их неожиданного и, кажется, теперь уже окончательного примирения прошло всего два дня. И все эти невозможно долгие двое суток единственное, о чём думал каждый из них: как бы не сломать всё снова. Их отношения всегда были минным полем. Темы для ссор были буквально разбросаны на каждом углу: их совместное прошлое и совместное будущее, рабочие моменты, здоровье Кривицкого. Добавить к этому списку «поцарапанную» и «твоего чиновника» и всё — по этому полю приходилось шагать чуть ли не на носочках. Но пока что Ира с Геной справлялись вполне неплохо — Кривицкому даже была снова выделена полка в шкафу, а в комнате уже стоял чемодан с его вещами. «Я пока не разбираю, вдруг выгонишь», — неудачно пошутил по этому поводу Гена, за что в лучших традициях семейной жизни получил от Иры, которая в этот момент мыла посуду, полотенцем. Эта была самая большая размолвка за два дня. И вот теперь их рекордное количество часов без ссор и перепалок рисковало скатиться до нуля. А всё из-за дурацкой работы! — В сотый раз тебе повторяю: отделение без начальства в Новый год — это катастрофа, — Ира, сосредоточенно распутывающая гирлянду, начинала раздражаться. — Ну не дети же они, в конце концов! Неужели не подежурят одну ночь? — Геннадий Ильич и вправду не понимал, что может случиться. Ира часто повторяла, что люди у неё в отделении специфические, но Кривицкий настаивал на том, что ничего такого не замечает. Он видел ответственных хирургов, мастеров своего дела. Что с ними могло произойти? — Они хуже детей, Гена! — Павлова бросила мучать несчастную гирлянду и отошла к окну. Всем своим видом женщина показывала, что продолжать разговор не собирается. Кот, который всё это время лежал на подоконнике, ткнулся мордочкой в руку хозяйки, требуя ласки. Кривицкий покрутил в руках очередную часть ёлки, думая, а правильно ли он вообще с ней справляется, и бросил это гиблое занятие. Нужно было спасать рекорд. — Ну, чего ты, Ира, — Гена подошёл к женщине и мягко обнял её со спины, — перестань. Ира прикусила щёку, чтобы не улыбнуться. Столько нежности было в голосе Кривицкого, столько ребячества в лёгких поцелуях, которые он сейчас оставлял на её плече, что она не могла не улыбаться. Рядом с Геной Ира вообще чувствовала себя помолодевшей. У неё вдруг появилось ощущение, будто и не было всех этих лет. Будто они снова оказались в комнатке в коммуналке («зато в самом центре!»), которую Гена сюрпризом снял для них под самый Новый год. Они тогда точно так же стояли у окна в обнимку, наслаждаясь видом на заснеженную, светящуюся Москву. — Ты знаешь, если бы не снег, я бы тебе так и не признался, наверное, — тихо сказал тогда Кривицкий. Ира на это только удивлённо приподняла брови, глядя на смущённого парня. — Ты просто такая красивая тогда была, со снежинками в волосах… Как Снежная королева. Вот я и ляпнул не думая. — Жалеешь? — съязвила Ира и, сама не зная почему, вдруг испугалась возможного ответа. — Ни разу, — Гена крепче прижал девушку к себе, — Наоборот, говорю «спасибо». — Снегу? — Снегу. За то, что подарил мне мою Снежную королеву. Потом Гена часто называл Иру своей Снежной королевой. Говорил, что сумел растопить её сердце. Девушка беззлобно дулась: ну какая из неё — весёлой, жизнерадостной Ирки — Снежная королева? Вот только чем старше она становилась, чем больше боли выносила, тем сильнее срасталась с этим образом. Так что спустя годы Кривицкому и правда пришлось немало постараться, чтобы согреть её сердце. О том, что причиной поселившегося в этом самом сердце холода стал сам Гена, Ира старалась не вспоминать. — Помнишь, ты говорил, что я Снежная королева, — невпопад озвучила Ира, всё ещё рассеянно поглаживая кота. Гена только улыбнулся, понимая, что буря миновала, а значит и без того шаткое равновесие в их отношениях восстановлено. — Помню, конечно, — Кривицкий чмокнул Иру в макушку и прикрыл глаза, вдыхая запах её волос. — И если моя Снежная королева хочет завтра дежурить, значит будем дежурить. Только не сердись. А Ира и не сердилась. Ей было бесконечно хорошо вот так стоять, чувствуя горячее дыхание на своей макушке и мягкие прикосновения тёплых рук на талии. И не нужно было думать ни о работе со всеми её переживаниями, ни о других отвратительных вещах. Из проблем была только недособранная ёлка. Наверное, именно это называлось счастьем, которого Ира так ждала и которое так неожиданно нагрянуло под Новый год.

***

— Ира, мож… — Кривицкий, как всегда без стука влетевший в кабинет, запнулся на полуслове. Заведующая отделением первой хирургии мирно спала, уронив голову на разбросанные по столу документы. Гена прикрыл за собой дверь и остановился в нескольких шагах от Иры, не в силах сдержать нежную улыбку. Ему вдруг вспомнились студенческие годы, когда они оба засиживались допоздна за конспектами и Ира, уставшая после дежурства, точно так же засыпала прямо за столом. Как же было хорошо, когда единственной их проблемой был строгий преподаватель по кардиологии, а жизнь обещала быть бесконечно длинной и обязательно счастливой. В такие моменты Кривицкий часто проворачивал над спящей Ирой одну и ту же шутку, которая всегда срабатывала безотказно. Конечно, прошло 30 лет, но ему вдруг ужасно захотелось проверить — а сработает ли теперь? Гена ещё немного полюбовался тем, насколько мило посасывает во сне его любимая женщина, и, мысленно пожелав себе избежать её праведного гнева, подошёл к Ире поближе: — Егорова! Экзамен проспала! Ира дёрнулась, резко подняла голову и осовелыми, перепуганными глазами уставилась на Гену. — Как? — всё ещё не до конца проснувшись глупо спросила она. Секунд десять Павловой понадобилось, чтобы сфокусировать взгляд на Кривицком, ещё столько же — чтобы понять, где она находится. — Кривицкий… — женщина недовольно поджала губы, не разделяя веселья Гены. — Столько лет прошло, а ты не меняешься, Егорова! — Дурак, — максимально спокойно резюмировала Ирина Алексеевна, поправляя растрепавшиеся волосы, и вернулась к изучению документов. Именно этим она занималась до того, как решила «на минуточку закрыть глаза». Правда, дулась она для вида. Гена выбрал не лучший способ её разбудить, но на душе почему-то стало невероятно тепло — то ли от нахлынувших воспоминаний о студенчестве, то ли от того, что в их жизни всё по-прежнему даже спустя три десятка лет и два расставания. Стабильность — это не всегда плохо, тем более если она такая — уютная, памятная, как добрая традиция. — Ир, прекращай возиться с бумажками, — Кривицкий, заглянул в один из документов из-за ириного плеча, оценил «масштаб трагедии» и настойчиво повернул к себе кресло начальницы. — Праздник вообще-то, — он забрал из рук женщины бумаги и отложил на стол. Ира только ждала, что будет дальше. В любой другой день она не позволила бы такие вольности — работа есть работа. Но этой ночью в отделении было на удивление тихо. Никаких пьяных драк, не вовремя разорвавшихся салютов и других последствий новогодней ночи не наблюдалось, так что Ирина Алексеевна позволила себе немного расслабиться. — Егорова, а тебе не надоело быть Павловой? Ира не удержалась и хихикнула — эта фраза была ужасно абсурдной и имела смысл только для них двоих. — А тебе не надоело звать меня замуж? — саркастично фыркнула женщина. — А ты не веришь, что женюсь? Ира только неопределённо пожала плечами. Она не верила. Ей даже казалось иногда, что им не суждено поставить штампы в паспорта. Да и нужно ли это? Штамп ведь не определяет уровень счастья, взаимопонимания и любви. Гена хотел было что-то ответить, но дверь кабинета снова открылась. На этот раз на пороге возник Куликов и тоже с предложением — присоединиться к общему празднику. — Сергей Анатольевич, до Нового года ещё полчаса работать, — Павлова попыталась включить начальственным тон, тем не менее радуясь, что можно сбежать от неудобного разговора с Кривицким. — А мы сначала проводим, — Сергей хитро улыбнулся и поднял повыше бутылку шампанского, которую держал в руках. — Ну, уговорили, — Ира резко поднялась с кресла. — Мы сейчас подойдём. Куликов, довольный ответом, скрылся за дверью. Кривицкий же, откровенно говоря, сник. Он молча наблюдал за тем, как Ира убирает документы в аккуратные стопочки и не решался продолжить разговор. Дураком Гена не был — прекрасно понимал, что Ира ему не доверяет. Но что с этим делать, было абсолютно неясно. Кривицкий надеялся, что предложение, а потом и свадьба докажет Павловой его серьёзное отношение и их общему будущему. Но женщину это, кажется, только отталкивало и заставляло сомневаться ещё больше. Ординаторская встретила их радостными разговорами и суетой. Таня с Сашей и Аней накрывали на стол, Костя Лазарев усиленно делал вид, что помогает, хотя на деле только мешал, а Куликов, как «главный по тарелочкам», разливал шампанское по пластиковым стаканчикам. «Начальству» дела не нашлось, но Ира, тем не менее, поспешила сбежать от Гены на другой конец ординаторской. Кривицкому ничего не оставалось, как печально усесться на кушетку и ждать, пока ему вручат его стакан с главным новогодним напитком. А потом всё произошло как-то само собой. Он понимал, что Ира этого не одобрит. Предвидел, что спустя несколько часов она отчитает его как мальчишку, а он на все её «и зачем это было нужно?» ответит прямым, честным и абсолютно железобетонным «потому что я без тебя не могу». И, конечно, он знал, что потом Ира будет бубнеть ещё пару дней для вида, хоть и засияет ярче любой новогодней ёлки. Он всё это, кажется, и правда знал наперед. Потому что иначе никогда бы всего этого не сделал. — Коллеги, можно я скажу? — Геннадий Ильич встал со своего места и дождался молчаливого одобрения остальных врачей, прежде чем продолжить. — Я тут человек новый. Но всё-таки успел заметить, что наше отделение не похоже ни на одно другое. Каждый из вас работает на износ, жертвует ради спасения пациентов собой, своими силами, иногда своим счастьем. И это достойно самого большого уважения. Но в новом году я желаю нам всем, чтобы любимая работа не была препятствием для другой любви. Потому что нет ничего важнее людей рядом с вами. Главное — вовремя это понять, — Кривицкий бросил взгляд на Иру, стоящую на другом конце стола, и с удовольствием заметил её смущённо-опущенные глаза. — Ура! — раздалось в одинаторской под звук столкнувшихся пластиковых стаканов. Но Кривицкий ещё не закончил. Если он уже решился, нужно было решаться до конца. — Вы меня извините, что я пользуюсь своим положением и моментом, но можно я ещё кое-что скажу? — Гена сам удивился уверенности в своём голосе. — Мы тут с вами говорим: год старый, год новый… Но, знаете, есть вещи, которые этим категориям не подчиняются. Вот я вернулся в свой старый город. А сердце у меня новое и жизнь, вроде как, тоже. Но если любишь человека, потом бросаешь от собственной глупости, а через 30 лет возвращаешься и всё ещё любишь — это какая любовь? Старая или новая? В ординаторской воцарилась тишина, в которой было отчётливо слышно, как Ира, закрыв лицо руками, пробубнила что-то подозрительно напоминающее «старый дурак». Ханина с Таней многозначительно переглянулись. Костя поперхнулся шампанским. — 30 лет назад я был полным идиотом. Сейчас, это вам Ирина Алексеевна скажет, тоже бываю… И в моей жизни, как и в нашем отделении, без Ирины Алексеевны всё развалится. Поэтому… — Кривицкому вдруг очень захотелось ничего больше не говорить, но отступать было некуда, — дорогая Ирина Алексеевна. Ира… Я обещаю, вот так, при всех, что никогда больше никуда не денусь. Поверь, ты мне очень дорога, Ира. И я прошу тебя… Прошу стать моей женой. Тишина затягивалась. Кривицкий не придумал ничего лучше, чем обойти стол и остановиться рядом с Ирой под пристальными взглядами коллег. Он был уже не рад, что всё это затеял. Сама же Павлова всё ещё закрывала руками лицо. В голове набатом звучали обрывки фраз: «очень дорога», «никуда не денусь», «стать женой». Ира плохо понимала, для чего Гена затеял всё это представление. Но внутренний голос твердил, что теперь совсем не время отшучиваться. Что нужно соглашаться. Соглашаться сейчас, а потом уже будь что будет. И таким настойчивым, таким уверенным был этот голос, что противиться было невозможно. — Ну что, Ир? — Гена мягко взял Иру за запястья, отнимая её ладони от лица. — Жениться идём? — После праздников, там же выходные, — Ира вдруг сорвалась на всхлип и, наплевав на мнение коллег, бросилась в родные объятья. В глазах задвоилось от набежавших слёз. Глухо, как через воду, до Павловой донеслись радостные возгласы коллег, но разобрать она смогла только тихий смешок и шепот прижимающего её к себе Кривицкого: «Люблю тебя. Очень сильно люблю». — А мы с Сашей тоже женимся! — вдруг выпалил Костя, притягивая к себе Покровскую за талию. На секунду всё опять замерло, а потом снова взорвалось радостными криками. — Нет, это не отделение, а какой-то ЗАГС! — Куликов выглядел довольным до ужаса. — Ну какая заведующая такие и сотрудники, да, Иришка? — Кривицкий чмокнул свою уже невесту в макушку и потянулся пожать руку Косте. — Поздравляю! Ира всё ещё прижималась к Гене. Казалось, если она перестанет ощущать его ладонь на своей талии, всё это исчезнет. Казалось, словно это сон — самый волшебный, самый невероятный. Могла ли она, рыдая 30 лет назад на полу в их коммуналке в обнимку с только что купленным свадебным платьем, подумать, что своего счастья будет ждать столько лет и всё-таки дождётся? — Новый год через минуту, — Ханина вдруг прервала общий гвалт бесконечных поздравлений. — У всех налито? Раааз! Двааа! Триии! Полночь! — выпалила Аня, глядя на часы на дисплее мобильного. Дружное «Ура!» раздалось со всех сторон. Ординаторская в очередной раз наполнилась звуком сталкивающихся пластиковых стаканчиков. — Ребят, я понимаю, что праздник, но там мужчину привезли с оторванным пальцем. Сосудистый нужен, — в дверях появилась одна из медсестёр. Ординаторская замерла. Ведь как известно, как новый год встретишь, так его и проведёшь. Судя по такому началу, будущие двенадцать месяцев обещали быть «весёлыми». — Ну что, Кривицкая, пошли отмечать, — Гена бодро двинулся в приёмное, всё ещё обнимая Иру за талию и уводя за собой. — А чего это Кривицкая? Мы так не договаривались! — Ира поспешила за будущим мужем («даже не верится!»), возмущаясь своим фирменным начальственным тоном и, тем не менее, в очередной раз мысленно примеряя его фамилию к своему имени. Да, пусть в прошлом у них были непростые годы, прожитые вместе и врозь, пусть они часто спорили, пусть даже Гена ворчал, что Ира любит своего ненаглядного кота больше, чем его, а сама Ирина могла изобрести десяток поводов для ссоры, но кое-что было куда важнее. И это кое-что — их любовь, которая началась одним снежным декабрьским днём, а заканчиваться не планировала вовсе. И, конечно, виновником этой любви был снег. Однозначно и абсолютно точно.