Тот монстр — эпофеоз жестокости.

Марк проснулся в холодном поту. Его руки тряслись и потели, а посередине живота было мерзкое чувство — будто какой-то из органов лопнул, и теперь его содержимое растекалось по брюшной полости. Будто ему харкнули прямо в сердце, которое болело с каждым биением, ныло и тряслось. Холодная, даже слишком холодная комната поглощала Марка, и он незамедлительно включил свет, еле найдя пальцем выключатель от прикроватной лампы. Рядом с ней светились зеленоватые цифры — 3:20. Всего 20 минут… Зато каких. Эти 20 минут сна ни придали Марку никакой энергии, а даже отняли её. Теперь под его глазами красовались мешки ещё глубже тех, что были ранее — его будто только что вернули с войны или вытащили из тёмного подземелья. Правда, его комната была похожа на тёмное подземелье, тюрьму. И Марк был заключённым. Его судьба — смертная казнь, а преступление — одна небольшая ошибка, заставившая его нового тюремщика найти его и заключить навечно. Хитклифф собрался с мыслями (которых почти и не было как таковых, ведь они слиплись в одну большую кашу с комочками), и, подобрав ноги, встал с мокрой кровати, чтоб придвинуться к письменному столу, на котором лежали его бесценные, на данный момент, письменные принадлежности. Томно выдохнув, он взял ручку между пальцев и начал писать… Думаю, бесполезно перечислять все его записи, ведь они, мало того что были мало читаемы, содержали откровенно словесный понос и рвоту, который осмыслить даже толком нельзя. Поток мыслей человека, постепенно сходящего с ума… Его глаза снова слипались. Хоть он и не хотел допустить того, чтоб уснуть снова, его мозг постепенно отключался, переводился в режим сна, даже пока он бодрствовал. Бороться с этим было невыносимо, но он держался. Держался до последнего… Хитклифф почувствовал, как по щекам сочатся слёзы. Голова гудит, и истерика усиливается. Этот приступ довёл Марка до тяжёлого дыхания и одышки, пока он судорожно глотал воздух… «Боже, да что же это такое?», «Почему мне так больно? За что?!» Он ударился головой об стол, теперь лёжа на нём и размазывая солёные слёзы о дневник. И снова темнота. Небольшое, уж очень небольшое тело приподнялось на локтях и открыло свои глаза. Марк, теперь снова находясь в плену сна, томно вздохнул, пытаясь отряхнуть с себя пелену, заслоняющую взор. Было темно, страшно. Что-то заслоняло от него свет почти полностью, давая ему еле-еле просачиваться из-за заслона, купола сверху. На самом деле, всё то, что он видел было лишь куполком, которым накрывают еду в ресторане. А Марк, собственно, и был блюдом, того не осознавая. Он слышал звуки снаружи, обняв колени, пока монстр, там находящийся, доставал вилки и нож. Баранчик был аккуратно поднят большой, неимоверно большой рукой, и Марка ослепил свет, излучаемый снаружи. Он находился на тарелке, стоящей на столе, а перед ним — «друг», Сезар, который улыбался ему острыми клыками, что были до некомфортной степени остры. Единственное, что оставалось сделать жертве — ошарашенно отпрыгнуть в сторону, после чего поняв, что его ноги связаны. Ползком, как жалкий червь, он пытался слезть с тарелки примерно до того момента, как его пронзила неимоверная боль. Вилка, которую держал альтернатив, теперь пронзила его тело, чудом избежав позвоночник, продираясь сквозь кожу и мясо. Высокий крик пронзил воздух. Кровь вытекала на тарелку, радуя глаз бордово-алыми подтëками, покидающими тело. Зелëные глаза теперь блестели слезами, а зрачки превратились в две маленькие точки, пока лицо искривилось от боли. — Не убегать. Этот приказ звучал как рык. Рык, звучащий в мегафон, настолько громкий, что его можно чувствовать кожей. На жертву смотрели теперь с лицом, излучающим то ли раздражение, то ли безразличие. Тело Марка хрустнуло, когда вилка, протыкающая его, подняла его в воздух, на уровень лица Сезара. Его дыхание почти ощущалось на коже, прикрытой лишь шортами и майкой. Его резко сняли с окровавленной вилки рукой в элегантной перчатке и положили на ладонь. Он не успевал отдышаться, хоть ему и давали время на это, рассматривая его хрупкое тело, которое такой монстр мог бы легко переломить пополам или пережевать и выплюнуть. Хотя, это ещë цветочки в сравнении с тем, что произойдëт на самом деле. — Ммм… — улыбнулся «Сезар», протянув палец к мелкой твари, — Какой ты милый и жалкий. Марка тыкали в грудь и трогали щëки, как хомячку. — Я. Не жалкий. Нет… Его голос звучал как писк по сравнению с громом, исходящим из чужой пасти. На его слова снисходяще усмехнулись. — Всë это можно было предотвратить, лишь открыв дверь… Не дождавшись ответа, Сезар разинул пасть, дыша на бедную жертву горячим, обжигающим дыханием, заставив сердце уйти в пятки, а кожу покрыться мурашками. Длинный, скользкий язык провëл по всей длине тела Марка, чувствуя сладкую кровь. Марк выпустил писк страха… Уговоры уже не помогут. Его медленно поместили на язык, предварительно сняв верëвки с ног. Он был тëплым и покрыт вязкой слюной. Пока свет проникал в пасть, была видна глубокая глотка, от которой сжималось сердце... Неужели это правда происходит? Неужели его проглотят, словно незначительный кусок еды, пищи для тела? Да, и да. Зубы вскоре сомкнулись, пока Марк беспомощно сопротивлялся, пытаясь выбраться изо всех сил, теперь стуча по обратной стороне зубов. Но склизкий язык резко поднял его, медленно двигая назад. — Нет... Не—! Хитклиффа заткнули тем, что сильные мышцы резко толкнули его в тëмное, узкое пространство. Постепенно всë его тело сжимали, проталкивая глубже внутрь. Это было неимоверно страшно и унизительно, быть не лучше пищи для кого-то больше, важнее. Тем не менее, на данный момент он ей являлся. Через какое-то время он был вытолкнут в чуть более просторный желудок. Хоть там и не должно было быть воздуха, он всë равно дышал, но с трудом. Марк вдыхал горячий, душный воздух, отдающий кислотой и мерзким запахом, присущим пасти почти любого хищника. Запах смерти и тухлого мяса. Ему не оставалось делать ничего, кроме как... Бить по стенам в истерике, а затем, почувствовав жжение, впасть в панику и свернуться в калачик, рыдая. Жжение усилялось, пока желудок наполнялся едкой кислотой, сжигающей кожу наживую. Она плавилась и слезала с тела, растворяясь, и всë это придавало адскую боль. Со временем, Марк перестал чувствовать боль и уже мëртвое тело отправилось перевариваться дальше. Сезар облизнулся и натянул злобную улыбку.