Синие зори Астры

11 октября, 23:05, Столица, двенадцатый дистрикт, квартира Астры. Астра Я лежала в темноте и слушала звуки. Гул вентиляции — ровный, монотонный, как дыхание здания. Скрип где-то наверху — кто-то ходит по этажу выше. Шорох за стеной — соседи. Далёкий лязг — кто-то закрыл шлюз на входе. Каждый звук заставлял вздрагивать, может быть это Алекс? Красное дежурное освещение от ночных ламп накаливания превращало комнату в чужое пространство. Но я боялась их отключать. Стены давили. Потолок нависал. Тишина звенела в ушах, наполняясь шёпотом мыслей, от которых некуда было сбежать. Два с половиной сола. Шестьдесят один час с момента, как Алекс ушёл утром девятого. Я не знала где он. Что с ним. Жив ли. Первую ночь я проплакала до рассвета. Глаза опухли так, что едва открывались. Днём, в обеденный перерыв, я поехала к тётке на её работу в гидропонике — думала, она утешит, поймёт. Тётка встретила меня у теплиц с зелёными водорослями, выращиваемыми для производства сойлента. Руки её были в химических ожогах, так и не прошедших после работы на производстве топливных ячеек. Но глаза горели ещё более фанатичным, блеском, оттеняемым янтарным цветом. — Астра! — она обняла меня, крепко, до боли. — Как ты? Ты похудела! Ешь мало? — Тётя, — я прижалась к ней, вдыхая запах химикатов и водорослей. — Мне так плохо. Алекс пропал. Уже два сола не знаю, где он… Тётка отстранилась. На лице — не сочувствие, а что-то другое. Удовлетворение? — Хорошо, что этот барчук пропал, — сказала она твёрдо. — Значит, Оператор Симуляции услышал мои молитвы. Теперь ты вернёшься в лоно истинной веры. Выйдешь за Дупера. Родишь детей для общины, как и должно. Дупер очень сдал без тебя. Почти не отвечает мне. Только смотрит трансляции боёв на арене после смен и всё. Жалко мужчину. Он правоверный, нельзя с ним так! Слова ударили, как пощёчина. — Тётя… — я отступила на шаг. — Ты серьёзно? — Конечно серьёзно! — она сжала мои плечи. — Астра, ты же понимаешь, что это знак? Оператор не хочет, чтобы ты была с язычником. Он забрал его, чтобы спасти тебя! Я вырвалась из её рук. Сердце колотилось. Не от страха — от ярости. — Он не язычник, — выдавила я сквозь зубы. — Он не верит в Отцов! И Оператор тут ни при чём. Его отправили на задание. А ты… Ты радуешься, что он может быть мёртв? — Я радуюсь, что ты можешь спастись! — тётка шагнула вперёд. — Пока не поздно! Брось его. Вернись к своим, в общину. К нам с Дупером! Я развернулась и ушла. Не попрощавшись. Просто ушла, пока не наговорила того, о чём потом пожалею. Всю вторую половину дня я работала на автомате. Руки двигались сами — шлифовали линзы, проверяли фокусное расстояние, записывали параметры, давали указания моим ногфлерам. Но мысли были далеко. Тётка хотела, чтобы Алекс исчез. Молилась об этом. А я молилась… нет, надеялась, чтобы он вернулся. Кто из нас прав? Или обе ошибаемся, потому что молитвы всё равно никто не слышит, ведь никакого оператора нет? Некому рассудить? У нас у обеих — своя правда? Может… Прав Алекс, мечтающий освободить рабов? Где мой Алекс? Вторую ночь слёз не было. Только страх — липкий, холодный, ползущий под кожу. Я перевернулась на бок. Простыня сбилась под спиной — неудобно. Но вставать и поправлять не было сил. Просто лежала, уставившись в стену. «Что если его убили?» Мысль вонзилась, как игла. «Что если Дед передумал? Что если приказ отменили, и теперь Алекса казнят за то, что он…» Сердце забилось быстрее. Дыхание участилось. Комната сжалась ещё сильнее. Я села. Ноги свесила с кровати. Холодный пол под ступнями — реальность. Единственная реальность, за которую можно было ухватиться. Нужно было что-то делать. Что угодно. Только не лежать в темноте с этими мыслями. Я открыла список контактов в AR, пролистала. Остановилась на имени — Вера. Последний раз мы виделись… когда? На кухне у во дворце, перед балом. Она учила меня готовить, рассказывала о Лили. Тогда мне казалось, что это самая страшная история, которую я слышала. Теперь я понимала — на самом деле, это было предупреждение. Курсор, управляемый взглядом, завис над кнопкой вызова. Между нами теперь социальная пропасть. Я — условная аристократка, наложница бастарда. Она — неквалифицированная ногфлерка, прислуга, кухарка в доме фунджанина. Раньше мы делили кислород в вагончике. Теперь я могу живу в роскоши, с горячим душем, а она не может позволить себе даже лишний баллон кислорода. Правильно ли звать её? Не будет ли ей неловко? Не покажется ли это высокомерием — «вот, барыня призывает прислугу утешать себя»? Но других у меня не было. Тётка осталась фанатичкой, которой я быть перестала — она радовалась исчезновению Алекса. Люцзинь была начальницей, а не подругой. Коллеги-нофглеры в лабе боялись меня, как и всех условных и нет аристократов. Вера была единственной, кроме Алекса, кто знал и понимал меня настоящую. Кто помнил ту Астру, что делилась кислородом просто так. Без расчёта. Поздно. Очень поздно. Вера спит. Ей завтра на работу рано. Нельзя её беспокоить из-за… Но руки не слушались. Я мыслеграммила, даже не успев додумать фразу до конца: «Вера, приезжай, пожалуйста. Мне очень плохо.» Отправила. И сразу пожалела. Прошло несколько секунд. Потом минута. Ответа не было. Конечно. Она спит. Зачем я вообще… Мыслеграмма вспыхнула в AR: «Астра?! Что случилось? Ты больна? Тебе нужна помощь?» Эмоции накрыли волной — беспокойство, страх за меня, готовность помочь. Вера проснулась. И первая мысль была обо мне. «Нет, не ранена. Просто… мне страшно. Одной. Можешь приехать? Прости, что разбудила!» Пауза. Короткая. «Нет, я не сплю — была на Ежемесячном Ритуале Опускания ногфлеров Столицы — я вроде из… нашего, 42го посёлка, но видимо в Системе что-то засбоило, раз я работаю в Столице у Хэншена — мне приказали придти. Конечно приеду. Только где ты? Двенадцатый дистрикт? Это же через полстолицы от Площади Наказаний Ногфлеров! Последний автобус в 12й только что ушёл — я жду свой к станции канатки. Пешком это… часа четыре, наверное. Может, подождать до утра?» Четыре часа. Двести сорок минут наедине с этими стенами, этой тишиной, этими мыслями. Я вдруг подумала, что Вере тоже жутко — я вспомнила что испытывала сама во время ритуала. Я включила в AR камеру, установленную на крыше здания. На небе была одна луна — неровный, покрытый смазанными тенями кратеров булыжник по имени Фобос клонился к закату. Понимание, что Вере тоже плохо, помогло решиться. «Я оплачу тебе дирижабль. Быстрее будет.» Долгая пауза. Потом: «Дирижабль?! Астра, ты в своём уме? Это же целое состояние!» «Мне всё равно. Пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты приехала. Сейчас. Я думаю тебе тоже это нужно именно сегодня» Ещё одна пауза. Я чувствовала, как Вера переваривает информацию. Потом: «Ты права. Да, именно сегодня мне очень жутко. Хорошо. Дай адрес порта и оплати билет. Буду через полчаса.» Я быстро нашла ближайший порт дирижаблей. Оформила билет на имя Веры. Пришлось ещё оплатить штраф — неквалифицированным ногфлерам нельзя в дирижабли. Цена мелькнула в AR — сорок пять трудосолов. Полторы месячных зарплаты условных аристократов. Я не моргнув подтвердила. Деньги списались. Мой счёт ушёл в минус, система сообщила, что банк Младшего Отца Джека Конроя выдал мне кредит, и что каждый сол начисляется один процент на остаток долга. Плевать. «Готово. Билет у тебя в системе. Порт номер четыре, платформа Б.» «Краснопыль… Астра, я первый раз в жизни на дирижабле полечу. Даже не знаю, что делать там.» «Просто покажи билет в AR. Тебя пустит. Спасибо, Вера. Правда спасибо.» «Держись. Скоро буду. И спасибо тебе.» Я выдохнула. Вера летит. Через полчаса она будет здесь. Полчаса — это терпимо. Можно подождать полчаса. Я встала. Прошла в санузел. Включила свет — яркий, режущий глаза после красной темноты. Посмотрела в зеркало. Отражение было жалким. Лицо бледное. Под глазами тёмные круги. Волосы растрёпанные. Комбинезон — старый, рабочий, тот самый сине-полосатый — измятый, я носила дома ногфлеровскую одежду, когда никто не видит. Вере увидеть — можно. Надеюсь, это сблизит нас как раньше. Я плеснула в лицо холодной водой. Потом ещё раз. Вытерлась. Причесалась пальцами. Лучше. Чуть лучше. Вернулась в комнату. Села на край кровати. Стала ждать. Двадцать восемь минут спустя в AR пришло уведомление: «Я у входа» Я выскочила из квартиры. Пробежала по коридору к лестнице — ждать лифт было невыносимо. Сбежала по ступенькам на первый этаж. В холле у стойки консьержа стояла знакомая фигура в жёлтом с чёрными полосками комбинезоне. Вера разговаривала с консьержем — тот смотрел на неё с обычным для себя ногфлеров презрением. — …я к госпоже Астре, она ждёт меня, — говорила Вера, стараясь держаться уверенно, но голос дрожал. — А пропуск? — консьерж даже не поднял глаз от своего экрана в AR. — Без пропуска ногфлерам сюда нельзя. Только по вызову хозяев. — Я же говорю, она ждёт… — Вера! — я подбежала, задыхаясь. — Она со мной. Я её позвала. Консьерж поднял взгляд. Оценил меня — условная аристократка, хоть и в мятом комбинезоне, почему-то в цветах ногфлерки-специалиста. Но он узнал меня, да и в AR я была помечена как условная аристократка. Лицо его резко изменилось — презрение сменилось подобострастием. То, что я была одета не по касте, он, наверное, списал на господские причуды. — Конечно, госпожа Астра Алексова, — он поклонился, хлопнув себя по щекам — Прошу прощения за задержку. Гостья может пройти. Оформить постоянный гостевой доступ для вашей… Подруги? Другие наложницы оформляют для подруг из своего ногфлеровского прошлого. Я моргнула. Гостевой доступ. В бочке, где я жила раньше, я даже тётке такого не давала. — Да, — сказала я. — Оформите. Консьерж кивнул, что-то ввёл в AR. Через секунду Вере пришло уведомление — я видела, как она вздрогнула, получив его. — Готово, — консьерж улыбнулся профессиональной улыбкой. — Приятного вечера, госпожа. — Спасибо, — я взяла Веру за руку. — Пойдём. Мы поднялись по лестнице молча. Вера шла рядом, оглядываясь по сторонам. Я видела, как она рассматривает стены — чистые, покрашенные. Аргоновые, слегка синеватые светильники в коридорах — такие, которые в общагах в жилых помещениях. Пол — чистый, ровный, без дыр и заплат. На седьмом этаже я остановилась у своей двери. Номер 77. Открыла — замок щёлкнул тихо, повинуясь сигналу нейрочипа. — Входи, — я отступила в сторону. Вера переступила порог. Остановилась. Замерла. Я дала команду в AR включить свет. Лампы накаливания под потолком вспыхнули — тёплое, почти белое свечение, качественное, почти как от катодников в лабе. Одна лампа над кухонной нишей не загорелась — перегорела. Я знала, что пока буду на работе, консьерж её заменит — демон квартиры уже сообщил ему. Комната залилась ровным освещением. Вера медленно огляделась. Я видела, как её взгляд скользит по кровати у стены — с матрасом. По столу, встроенному шкафу. По кухонной нише с микроволновкой. По двери в санузел. Она подошла к столу. Провела рукой по столешнице — медленно, будто проверяя, реальна ли она. Пальцы задержались на гладкой поверхности. Потом посмотрела на окно. Вид на глухую стену соседнего здания. Но окно было. Настоящее. — Здесь… — голос Веры сел. Она прокашлялась. — Здесь ты живёшь? С твоим бастардом? — Да, — я закрыла дверь за собой. — Квартиру мне выдала Семья. Алекс живёт здесь со мной, когда не в казарме. У него ещё каюта есть во втором отряде, но он редко там ночует. Вера обернулась. На лице — что-то сложное. Не зависть. Не восхищение. Что-то среднее. Борьба между «как же тебе повезло» и «почему не мне». — На такой площади, — медленно сказала она, — у нас шестеро за занавесками живут. В общаге сорок второго посёлка. Ты… знаешь. Я молчала. Что можно было сказать? Вера глубоко вдохнула. Выдохнула. Встряхнулась, будто стряхивая с себя эти мысли. Повернулась ко мне — и лицо изменилось. Стало мягче. Заботливее. — Ладно, — сказала она просто. — Рассказывай. Что случилось? И это «ладно» сломало меня. Я сделала шаг вперёд. Ещё один. И рухнула на Веру, обнимая её так крепко, что она ахнула. — Я не знаю, где он, — слова вырвались хрипло, сдавленно. — Два дня, Вера. Два дня, и я ничего не знаю. Жив ли он. Что с ним случилось. Где он. Руки Веры обхватили меня. Крепко. Тепло. — Тихо, — прошептала она. — Тихо, я здесь. — Мне так страшно, — я уткнулась лицом ей в плечо. — Каждый звук — и я думаю, может, это он. Может, он вернулся. А потом понимаю, что нет. Что это просто скрип. Или сосед. И тогда ещё страшнее. — Поплачь, — Вера гладила меня по спине. — Давай, поплачь. Тебе надо выплакаться. Но слёз не было. Только этот ком в горле, который не давал дышать. — Я не могу даже плакать, — выдавила я. — Первую ночь плакала. А сегодня… Ничего. Просто пустота. Вера отстранилась. Взяла меня за плечи. Посмотрела в глаза — серьёзно, твёрдо. — Слушай меня, — сказала она. — Хорошенько слушай. Я кивнула. — Ты жива, — начала Вера. — Ты в безопасности. У тебя есть крыша над головой. Горячая вода. Работа. Статус условной аристократки. — Но Алекс… — Алекс бастард, — перебила она. — Он обучен. Он умный. Он сильный. Он выживет. А ты знаешь, что можешь сделать, пока его нет? Я мотнула головой. — Работать, — Вера сжала мои руки крепче. — Завтра ты идёшь в лабу и делаешь то, что ты умеешь. Потому что это всё, что ты можешь. И знаешь, что я видела сегодня днём? Я покачала головой. — Пропаганду, — Вера поморщилась. — Показывали сеанс внушения. Про машинистов Арабики. Про то, как они хотят украсть дочерей Семьи. Про то, что каждый сваренный мной обед защищает Сектор. Астра, готовится что-то большое, невиданное. И плохое. Горло сжалось. Я хотела сказать — хотела — что Алекс планировал революцию. Что он хотел свергнуть Деда. Что тогда не будет нымыслимого для Марса, что не происходило почти тысячу лет — не будет бессмысленной полномасштабной войны Семьи с Арабикой, не будет пропаганды, не будет ещё большего ада, чем тот, что уже сейчас для ногфлеров. Но не могла. Мы с Алексом под наблюдением. А ногфлеры — и Вера — тем более. За ней следят камеры, её мыслеграммы просматривают скрипты. А за мной — персонально, после ареста. Вячеслав и его люди проверяют каждое моё слово. Алекс взломал системы. Зациклил камеры. У нас была одна ночь свободы — девятого на десятое. Мы могли говорить. Он рассказал мне о планах. О том, что нужно делать. Но эту ночь я тоже не могла упомянуть. Потому что если Вячеслав узнает, что камеры были взломаны, тогда Алекс точно умрёт. Я прогнала от себя мысль, что это и случилось. Я верила своему бастарду, что Вячеслав — дурак и не сможет понять, что Алекс сделал. Дело в чём-то ещё. Но что я могу сделать? Ничего. Только ждать. Так что я молчала. Сидела и молчала, пока Вера вразумляла меня, и не могла сказать самого главного. — Ты понимаешь? — спросила Вера. — Если сейчас начнётся что-то серьёзное, каждый из нас должен делать свою работу. Ты делаешь линзы. Я готовлю еду. Мы выживаем. Это всё, что мы можем. Нет, — хотела закричать я. — Мы можем больше. Алекс хочет изменить всё. Он… Но вслух сказала только: — Понимаю. Вера вздохнула: — Знаешь, что ещё изменилось? Условным аристократам перестали делать новую бытовую технику. Экономят ресурсы. Я хотела купить электрочайник, и не смогла. Вера кивнула, хоть и моя жалоба прозвучала жалко. — У моих хозяев катодник в зале приёмов сломался, а они полные аристократы — не чинят, говорят, запчастей нет. Мы ввернули туда лампы накаливания. Всё идёт на военные нужды. Моя грудь сжалась от того, что я не могу рассказать Вере о том, что задумал Алекс. — Я понимаю, — прошептала я. — Просто… так тяжело. — Знаю, — Вера обняла меня снова. — Мне бы тоже было страшно на твоём месте. Я и сегодня боялась на площади. Ты… Знаешь каково это на Церемонии. Но ты не одна. Я здесь. И завтра ты пойдёшь на работу. А я буду думать о тебе. И он вернётся. Должен вернуться. — Ты тоже не одна — ответила я — Спасибо Мы стояли так какое-то время. Молча. Потом Вера отпустила меня, огляделась. — Ладно, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Раз уж я тут, давай сделаем что-нибудь полезное. Ты ела сегодня? Я попыталась вспомнить. На работе… был ли обед? Кажется, нет. Завтрак — точно пропустила. — Нет, — призналась я. Вера закатила глаза: — Конечно. Ну что с тобой делать? Покажи, что у тебя есть на кухне. Я провела её к кухонной нише. Вера заглянула в шкафчики. Нашла несколько батончиков сойлента, упаковку сушёной клетчатки, банку с синтетическим белковым порошком. — Это всё? — она повернулась ко мне с укором. — Астра, у тебя микроволновка, а ты питаешься как в бараке! — Я знаю только те рецепты, что ты мне показала, — пробормотала я. — И то забыла половину. А времени не было купить нормальные продукты… — Эх ты, — Вера покачала головой. — Ладно. Сойдёт и это. Хотя бы съешь батончик. И воды попей. Она достала батончик, протянула мне. Потом налила воды в кружку — такую обычную, дешёвую пластиковую кружку, единственную, что у меня была. Я села за стол. Разжевала батончик — безвкусный, сухой. Запила водой. Я не стала говорить Вере, что могу заказать продукты с доставкой. Не хотелось ещё больше влезть в кредит перед банком Дона. Вера села напротив. Смотрела на меня оценивающе. — Знаешь, — сказала она тихо, — ты можешь оплатить дирижабль. Ты понимаешь, что это значит? Я медленно кивнула. Понимала. Как бывшая ногфлерка — понимала слишком хорошо. — Это значит, что у меня есть деньги, — сказала я тихо. — Настоящие деньги. — А я за всю жизнь столько не заработаю, — Вера сжала кружку в руках. — Даже если буду работать без выходных. Молчание повисло между нами — тяжёлое, неудобное. Я чувствовала эту пропасть. Ещё месяц назад мы были почти равны. Теперь — нет. Я могла одним жестом в AR потратить больше, чем Вера заработала бы за циклы. И мы обе это понимали. — Ты была на балу у Деда, — продолжила Вера. — Среди фунджанинов. А я готовила для них и подавала. Видишь разницу? — Вижу, — прошептала я. — Месяц назад ты была ногфлеркой, — Вера наклонилась вперёд. — Боялась Дупера, Права Первой Ночи. Жила в своей бочке специалиста. А до этого — в общаге, как я. А теперь? Наложница бастарда, под его защитой. В квартире. С горячей водой, Астра! Ты понимаешь, что у тебя горячая вода каждый день? — Понимаю, — голос сорвался. — Нет, не понимаешь, — Вера сжала мои руки. — Я мечтаю об этом каждый день. Чтобы просто помыться горячей водой. Нас заставляют мыться холодной — ледяной, градусов пять. Раз в сол. А у тебя это есть, каждый день. И квартира в Столице, твоя собственная. Слёзы подступили. Наконец-то. Горячие, жгучие. — Прости, — выдавила я. — Прости, что жалуюсь. Когда у тебя… — Не надо, — Вера перебила. — Я не для того, чтобы стыдить говорю. Я хочу, чтобы ты поняла — тебе есть за что держаться. Ты не в общаге в 42м. Ты здесь. И ты можешь ждать. А пока ждёшь — живи. Работай. Это всё, что ты можешь сделать. Я кивнула. Слёзы текли, но это были другие слёзы. Не от страха. От чего-то ещё. — Спасибо, — прошептала я. — Что прилетела. Что здесь. — Куда я денусь, — Вера усмехнулась. — Рада была в дирижабле полететь. Первый раз в жизни. Вид офигенный, кстати. Вся столица сверху, огни. Красота! Я улыбнулась сквозь слёзы. — И знаешь что, — добавила Вера, — если не возражаешь, я бы осталась у тебя на пару ночей. Поддержать тебя. И… ну, тут душ горячий есть. Последние слова она произнесла с лёгкой виноватой улыбкой. Я расхохоталась — внезапно, истерично. — Конечно оставайся, — сказала я. — Пожалуйста. Мне так легче. Правда. — Тогда договорились, — Вера кивнула. — Но я не барыня какая-то. Не буду разорять тебя полётами на дирижабле каждый вечер, хоть мне и очень понравилось. Завтра вечером приеду на автобусе после работы. Только попозже буду — часа через три после твоего окончания смены. — Я тоже на автобусе езжу, — сказала я тихо. — Наверху, на верхнем этаже. Прости, что… ну, что приходится там ездить, где аристократы. Мне неудобно. Вера посмотрела на меня странно — то ли с жалостью, то ли с удивлением. — Астра, — сказала она мягко, — ты условная аристократка. Тебе положено ездить наверху. Это нормально. Не извиняйся. Но я всё равно чувствовала неловкость. Потому что помнила, каково это — стоять внизу, в тесноте, и смотреть сквозь решетку на пустые сиденья наверху, моргать, когда в глаза попадает красная пыль, осыпающаяся с ботинок аристократов. — А теперь давай ты ляжешь спать, — Вера встала. — Завтра рано вставать. Работа. — Ты тоже ляжешь? — спросила я. — На кровать со мной? Не хочу одна. Вера на секунду замялась. Потом кивнула: — Хорошо. Мы прошли к кровати. Я легла первой, придвинувшись к стене. Вера легла рядом — осторожно, будто боялась занять слишком много места. Я дала команду в AR выключить основной свет. Лампы накаливания погасли, и автоматически включились красные ночные — тусклые, создающие мягкое алое свечение. Комната погрузилась в привычную тьму дежурного освещения. — Вера? — позвала я в темноте. — Угу? — Знаешь… — я замолчала, подбирая слова. — Завидую тебе. — Чего? — Вера повернулась ко мне. — Ты мне завидуешь? Астра, у тебя крыша над головой едет? — Не статусу. Не квартире, — я вздохнула. — Тому, что ты умеешь готовить. Заботиться о людях. А я… Я только линзы полировать умею. Пауза. Потом Вера тихо рассмеялась: — Дура ты. Умная, но дура. Твои линзы кормили тебя, когда ты ещё ногфлеркой была. Моя готовка — нет. Я прислуга, таких как я много. А ты специалистка, а теперь вообще почти аристократка. — Всё равно, — пробормотала я. — Спи, — Вера положила руку мне на плечо. — Завтра всё будет легче. Обещаю. Я закрыла глаза. И впервые за два дня почувствовала, что могу заснуть. Рядом с Верой было не так страшно. 9 октября(2 сола до встречи Астры и Веры), подземный бункер на руинах Либерти-сити. Машка. Машка спустилась по металлической лестнице, держась за холодные перила. Пальцы онемели даже сквозь перчатки. Внизу, в луче фонаря Макса, блестели кости. Много костей. — Аккуратнее, — бросил Макс через плечо. — Здесь трое лежат. Машка наступила на ребро — оно хрустнуло, рассыпалось в труху. Она отдернула ногу, поморщилась. Скелеты везде в этом проклятом городе. Но вот лежали совсем другие — слово то же, значение совсем другое. Экзоскелеты, силовая броня — тяжелые, с сервоприводами на суставах. Один экзоскелет лежал на спине, рука вытянута к двери. Второй скрючился, прижав колени к груди — видимо, умирал медленно. Третий… Машка присела, вглядываясь. Шлем треснут, раздавлен, внутри что-то красное, мумифицированное. Рядом валялся бетонный блок — тонн пять, не меньше. На потолке зияла прорезь. — Что это? — спросила она. — Ловушка, — коротко ответил Макс. — Датчик движения. Блок падает. Быстро. Машка посмотрела вверх. В темноте угадывались еще три блока, висящие на древних креплениях. — А почему на нас не упали? — Я их обезвредил. — Как? — Обрезал провод к датчику заранее. Когда в первый раз спускался. Она смотрела на него. Макс светил фонарем вперед, лицо в тени. Слишком много он знал. Слишком везло ему — заметить такую ловушку, что-то тут не так. — Повезло тебе, — решила подыграть Машка. — Повезло, — согласился Макс. Врал. Она знала, когда люди врут — бывшая главная сплетница сорок второго посёлка хорошо разбиралась в людях. Они прошли дальше. Коридор сужался, стены давили. Ещё мертвец— этот без экзоскелета, в рваном комбинезоне, застрял между створками двери. Железные пластины толщиной с ладонь сомкнулись на талии, разрезав тело пополам. Верхняя половина высохла, превратилась в мумию. Нижняя рассыпалась в пыль. Машка обошла створки стороной, прижимаясь к стене. — Гильотина, — объяснил Макс. — Датчик веса. Наступаешь не туда — и… Он щелкнул пальцами. Машка сглотнула. Во рту пересохло. — А ты наступил туда? — Я прыгнул. — Откуда знал, куда прыгать? Макс обернулся. Посмотрел на неё долго, молча. Потом усмехнулся — кривовато, натянуто: — Повезло. Снова это слово. Машка прикусила губу, ничего не сказала. Копила вопросы. Потом спросит. Когда выберутся отсюда. Если выберутся. А может… Может и не стоит спрашивать, если Макс не рассказывает? Следующий коридор был шире. По стенам тянулись рельсы, на которых крепились… штуки. Машка не сразу поняла, что это. Металлические стойки с длинными стволами, похожие на ручные гатлинги, только больше. На каждой — тусклый красный глазок. Турели. — Стой, — приказал Макс. Машка замерла. Слева от неё, в метре, лежал ещё один скелет. Комбинезон обуглился, кости оплавились. На стене за ним — черная полоса ожога, тянущаяся до потолка. — Лазер? — прошептала Машка. — Был, — кивнул Макс. — Радиоизотопный источник. Четыреста циклов назад все турели работали. Теперь почти все сдохли. Он посветил фонарем. Одна из турелей, самая дальняя, загудела, наводясь на свет. Макс отключил фонарь. — Почти, — повторила Машка. — А этот? — Эта еще фурычит. Но еле-еле. Управляющий компьютер отключил все турели, кроме этой. Макс шагнул вперед. Машка схватила его за рукав: — Ты шизанулся?! — Проверял уже, — спокойно сказал он. — Луч загорается, но не обжигает. Источник слишком слаб. Он прошел мимо турели. Зелёный глазок вспыхнул, и повисшая в воздухе марсианская пыль подсветила луч, который упёрся прямо в затылок Макса. На голове Макса образовалась яркая, зелёная клякса, и… Больше ничего не произошло. Макс обернулся, поманил её рукой. Поморщился, прикрыл рукой глаза, когда турель опять выстрелила, прицелившись Максу в лоб. Машка смотрела на турель. Потом на Макса. Потом снова на турель. — Откуда ты знал? — выдавила она. — Откуда знал, что не обожжет? — Говорю же — проверял. — И как проверял? Руку совал? — Да. Она не поверила. Не могла поверить. Но идти надо было. Машка зажмурилась, рванулась вперед. Пробежала мимо турели — глазок вспыхнул, луч дернулся, но не обжог. Только теплом обдало, как от батареи отопления в общаге дома, в 42м посёлке. Машка прислонилась к стене, тяжело дыша. Колотило. Макс ждал впереди, у массивной двери. Дверь была приоткрыта — сантиметров на двадцать. Макс просунул туда лом, налег всем весом. — Помоги, — бросил он. Машка подошла, взялась за лом. Они толкали вдвоем. Дверь скрипнула, подалась. Ещё. Ещё. Щель расширилась — хватит протиснуться. Машка задумалась — а нужна ли Максу её помощь? Или он таким образом отвлекает девушку от ненужных мыслей, делая вид, что он обычный человек? Макс первым полез внутрь. Машка за ним. И замерла. Зал. Огромный. Потолок метров на тридцать. Дальняя четверть зала засыпана обломками — бетон, арматура, куски купола. А посередине… Машка моргнула. Протёрла стекло маски искателя, закрывающее всё лицо — вдруг грязь налипла, и померещилось. Не померещилось. Корабль. Космический гребаный корабль. Стоял на трех опорах, носом к целой части крыши. Обшивка серебристая, матовая. Без пробоин и коррозии. Машка подошла ближе. Протянула руку, коснулась металла. Холодный. Гладкий. Настоящий. — Красная пыль, — выдохнула она. — Макс… Это… — Космический корабль, — подтвердил Макс. — Целый. Машка обошла вокруг. Снизу — два кольца сопел. Одно, в центре с тремя огромными конусами, каждое в два её роста. Вокруг кольцо с меньшими соплами, с руку длиной, шесть штук. Обшивка вокруг сопел закопчена, но цела. Выше — выцветшая надпись: «Atlas Shrugged». А рядом — дата: «2047». — Две тысячи сорок седьмой, — прочитал Макс. — Середина двадцать первого века. Называется на нашем языке — «Атлант, расправивший плечи». Что-то из совсем древней мифологии, и мифологии ХХго века этих либертарианцев. Старый корабль. — Старый? — переспросила Машка. — Ещё бы он не был старым! Четыреста циклов! — Для космических кораблей это старый. И в этом случае, старый — не значит лучший. Не технология пика человечества. Видишь сопла? Это жидкостный ракетный двигатель. Метан-кислородный. Технология Маска — того самого, который Великий Отец, на каждой площади вместе с Дедом стоит… Ему не 420 циклов, а аж 475! Машка слушала вполуха. Откуда он это знает? Второй раз опущенные в гладиаторы не разбираются в древних кораблях. Может, сочиняет. А может… может и правда откуда-то знает? — Это уменьшенная версия Старшипа, — продолжал Макс, словно читая лекцию. — В три раза меньше первой межпланетной версии 2030х. Для личного использования. Видимо, риэлтор, у которого работала та мертвая беременная, не так уж богат был. Настоящие богачи к 2150-му летали на газофазных ядерных двигателях. Или хотя бы орбитальные движки, которые с удельным импульсом по-больше — Макс указал на внутреннее кольцо — плазменные. А этот чел купил устаревший — в древнем мире, до Катастрофы, устаревший значило худший, они постоянно делали что-то новое, лучшее. Машка обернулась, уставилась на него. — Откуда ты это знаешь? Макс помолчал. Потом пожал плечами: — ПИК. База данных. — Пики ногфлеров не хранят такую информацию. — Мой хранит. — Почему? — Не знаю. Может, глюк какой. После того как стал гладиатором, много чего странного начало работать. Врал опять. Машка видела — губы дрогнули, взгляд отвел. Но она промолчала. Записала в голове. Добавила к списку вопросов. Вместо этого спросила другое: — Внутрь заходил? — Нет. — Макс покачал головой. — Мало ли что там. Может, ещё ловушки. Внутри может быть радиозитопный источник. Хотя видишь сложенные в гармошку панели за обтекателем? Это солнечные батареи. Причём, они новее, чем те, что при постройке поставили. На более новых кораблях обычно стоит ядерный реактор. В совсем новых, построенных перед катастрофой — термоядерный. В этом точно нет. Машка обхватила себя руками. Холод пробрал — не от температуры, от осознания. Корабль. Настоящий космический корабль. Если Гаосян увидит… — Он нам поверит? — спросила она тихо. — Кто? — не понял Макс — Гаосян… Что мы нашли корабль. Вдруг, скажет, что мы вруны и улетит? А вдруг… Забудет про нас и не вернётся? — Не знаю, — честно ответил Макс. — Но это наш шанс. Единственный. Машка кивнула. Подошла снова, положила ладонь на обшивку. Мысленно взмолилась — кому угодно. Древним отцам в сингулярности. Даже Деду, если надо. Жалко, нельзя было молиться Маску, ведь он по мифу Семьи, не улетел в Сингулярность, а погиб на первых панмарсианских играх. Машка подумала, что молитва Маску рядом с кораблём его конструкции была бы самая действенная. Машка вдруг вспомнила об этой выскочке из 42го посёлка, Астре — она не верила в Великих Отцов. Душа Машки радовалась, понимая, что сектантка умерла в застенках Великого Отца Деда — справедливость восторжествовала, Великие Отцы наказали её поделом, за то, что не знала своё место. А её тётка так вообще святотатствовала, и говорила, что Маск умер на Земле. Она должна была быть уже мертва — долго на производстве фторовых ячеек не живут. А вот у Машки всё теперь будет хорошо! Только бы Гаосян вернулся. Только бы забрал их отсюда. Только бы поверил.