Синие зори Астры

14 октября, позднее утро. Столица, инженерная лаба, цех номер 7. Астра Воздух в цехе был густым — запах расплавленного стекла смешивался с машинным маслом и едким дымом от печи. Люк работал у раскалённой печи, заготовка светилась оранжевым в его изуродованных руках. Рубцы на коже — от кистей до локтей — побелели от напряжения. Каждое движение отзывалось глухой болью где-то под обгорелой кожей, он это знал. Я видела, как он морщится, когда думает, что никто не смотрит. Эмиль выстукивал ритм молотом по наковальне — удар, удар, пауза, снова удар. Металл поддавался неохотно. Он пока так и не овладел 3d моделированием, чтобы напечатать силиконовую форму для отливки из металла. Можно было напрямую напечатать металлом с помощью порошковых принтеров, спекая металл лучом электронов, но все такие принтеры были заняты военными заказами. Мы договорились, что Эмиль сделает прототип кольца как привык, а потом Паола поможет ему с 3d моделью для силиконовой формы — пластиковые 3d принтеры у нас были. Как их старшей, мне были доступны расширенные дела, собранные пятым отрядом на этих ногфлеров. И там было… Странное: Эмиль оставлял дефекты в мечах, которые ковал для гладиаторов. Кто-то из них даже погиб от такого. Ногфлера не стали наказывать — гладиаторов не жалко, однако припугнули, что если он повторит подобное с военным заказом, то за такое казнят. Допрос так же показал, что в Восточном Маринере он отказывался ковать кандалы для беглых сервов. Оказывается, его не захватили во время рейда, а тайно купили у инквизиции Церкви Реки: официально восточный Маринер никогда не продавал людей ни Лиге, ни тем более Семье. Я узнала об этом только вчера, и… Мне очень захотелось поделиться этим с Алексом, он наверняка бы придумал как использовать эту информацию для освобождения людей. Но Алекс так и не появился. Я старалась делать так, как посоветовала Вера, не думать о том, что это могло значить. И вообще не думать о нём, так что ещё раз задумалась об Эмиле. Интересно, оставил ли Эмиль и в этой заготовке крошечный дефект? И что мне делать, если он, или кто-то ещё из моих ногфлеров саботирует производство заказа? Как я могу их наказать, если я сама против этой системы? Как защитить, чтобы их не наказали против моей воли? Ведь я не всякое наказание смогу отменить. Кирилл медленно и на ощупь подавал инструменты. Почти слепой, он больше слышал цех, чем видел. Пальцы скользили по поверхностям, читая микротрещины, которые никто другой не различил бы. Паола сидела у швейной машины — новой, ручной, с педалью, совсем примитивной — и дошивала вручную детали транспортировочного кейса для прицела. Её тонкие пальцы двигались быстро и механически. Рядом с ней, у стены, стоял выключенный автоматический швейный станок. Массивный, промышленный — его компьютер мог прошивать сложные швы по заданной программе за считанные минуты. Я помнила, как неделю назад он жужжал, игла металась туда-сюда, оставляя за собой идеально ровные стежки. Теперь молчал. — Госпожа, — Паола подняла голову, когда я подошла ближе. В её глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. — Можно мне включить автоматический станок? Вручную я не успеваю. Кейсов нужно ещё двадцать, а у меня только восемь готовы… — Дамиан сказал нельзя, — ответила я ей мыслеграммой, опуская взгляд, отправив волну чувства вины — Экономия ресурса. Якобы приказ от Цзяо. Может, он что не так понял. Спрошу у жены Деда на совещании завтра. И добавила вслух шёпотом так, что услышала лишь она: — Её лучше не беспокоить по пустякам. Я посмотрела на бывшего настоятеля. Дамиан стоял у стола с прототипами, спиной к нам. Записывал что-то в AR — его зрачки дёргались влево-вправо, отслеживая невидимые строки. Что он делал? Занимался ли учётом? А может, строчил донос? Или просто имитировал полезность? Он обернулся, услышав вопрос Паолы. Лицо с постным выражением. Но в глазах — холодная уверенность. Уверенность человека, который знает, что его защищает Цзяо. — Госпожа, — произнёс он вкрадчиво, — швейный станок на этих толстотканевых, военных кейсах слишком быстро расходует ресурс. Вы должны думать об эффективности, о будущем. Цзяо Вам об этом говорила. Ложь. Я не получала никаких указаний от жены деда. Да даже приказа не видела, о котором Дамиан говорил. А если Цзяо действительно его дала, должен быть приказ с цифровыми подписями. Впрочем, я бы предпочла не связываться с бывшим настоятелем. Но это публичный вызов моему авторитету. Я должна ответить — если бы он не вмешался, я бы спросила завтра у Цзяо. — Я сама решу, когда экономить ресурс, — сказала я резче, чем хотела. Усталость делала голос хриплым. — Включи станок, Паола. Девочка посмотрела на меня. Потом на Дамиана. Замерла. — Я твоя госпожа, и я дала тебе приказ, — повторила я. — Включай. Паола поднялась, подошла к станку. Её глаза заметались по невидимому мне интерфейсу, видимо включая станок в AR. Все в цехе замерли. Люк застыл с заготовкой в обожжённых руках. Эмиль опустил молот. Кирилл повернул голову на звук, прислушиваясь. Дамиан сделал плавный шаг вперёд, будто невзначай: — Конечно, госпожа. Я лишь хотел помочь оптимизировать процесс. Цзяо всегда ценила мою… — Цзяо здесь нет, — перебила я. — Здесь я главная. Станок загудел. Паола быстро загрузила заготовку кейса, зрачки её глаз продолжали плесать по видимой только ей панели управления в AR, нажимая виртуальные кнопки. Девочка знала эту машину вдоль и поперёк — каждую микросхему, каждый шаговый двигатель и параметр. Игла станка пришла в движение, прошивая ровный шов вдоль края с механической точностью. Дамиан отступил. На лице — притворное подобострастие. Но я видела, как сжались его челюсти. На секунду. Совсем чуть-чуть. Не знаю, писала ли Цзяо этот приказ, но теперь она точно спросит меня про ресурс швейного автоматического станка, поддержав своего любимого ногфлера. Надеюсь, не пожалею. Я выпрямилась, глядя на команду. Все устали. Я устала. Очередной сол почти без передышки. Без Алекса. Я не видела его с той ночи, когда он ушёл утром 9 октября. Первую и вторую ночь я плакала, пока глаза не опухали и не начали жечь. Провалилась в сон от истощения, даже не раздевшись. Проснулась с затёкшей шеей и привкусом крови во рту — во сне кусала губы. В третью — позвала Веру, и попросила её остаться. Я не знала, что с ним. Где он. Жив ли. А срыв военного заказа точно не пойдёт на пользу ни моей, ни его судьбе — Вера в этом права. Сегодня утром я ещё думала, что завтра смогу отчитаться перед Люцзинь о выполнении задания. Теперь — не была уверена. Я подошла к столу, отложила линзу, которую проверяла. Спина затекла — целый сол над верстаком, пытаясь вручную откалибровать оптику. Плечи ныли. Пальцы дрожали от мелкой работы. Нужно было сказать команде то, о чём я думала всё утро, выйдя из кабинета начальницы. — Слушайте, — мой голос вышел хриплым, усталым. Все подняли головы. Люк замер с заготовкой оправы в руках. Эмиль не опустил молот. Паола отвлеклась от жужжащего станка — игла продолжала работу сама, прошивая шов. — У нас дополнительное задание. Поэтому, я и указала Паоле использовать автоматический станок, — соврала я. На самом деле, конечно, нужно было показать Дамиану его место. Люк медленно опустил заготовку на подставку. Раскалённое стекло шипело, остывая. Эмиль опустил молот на наковальню — звонкий лязг эхом прокатился по цеху. — Караван Торговой Лиги прибудет в начале ноября, — продолжила я, глядя в их лица. — Люцзинь хочет, чтобы мы сделали оптику на продажу, для каравана. Показать, что Сектор заинтересован в торговле, и что слухи о военных приготовлениях наших фунджанинов — не правда. Пауза. Я видела, как Люк переваривает информацию — его знание языка замедляло реакции, хотя было иллюзией — заторможенным он не был. Эмиль смотрел на меня тяжёлым взглядом кузнеца, привыкшего видеть суть вещей. Я не должна была говорить ногфлерам это всё. Но не верила, что меня накажут за такое. Вот за срыв задания — да. Или… за то, что произошло с Алексом. Впрочем, Дамиан, наверное, продолжит давить, и будет мстить за то, что ставлю его на место. — И нужны кейсы — в товарном виде, — добавила я, кивнув на Паолу. — Тебе придётся делать не только упаковку для военных прицелов, но и для подзорных труб на продажу. Паола медленно отодвинулась от жужжащего станка. Посмотрела на свои детские, тонкие руки. Она села на кресло и опустила их на колени, сжав пальцы. — А военные прицелы? — спросил Люк. Его акцент делал вопрос долгим и тягучим. — Военные прицелы остаются приоритетом, — сказала я, чувствуя, как слова ложатся тяжестью на плечи моим ногфлерам — Но теперь ещё и оптика для торговли. Мы будем делать обе задачи, одновременно. Тишина натянулась, как перегретая проволока перед разрывом. Потом Эмиль медленно, очень медленно опустил молот на наковальню. Металл зазвенел — протяжно, почти печально. — Значит, не отдыхать, — пробормотал он. Не вопрос. Констатация. Кирилл повернул незрячие глаза в мою сторону: — А мне что делать, госпожа? Ещё химикатов? — Да, — ответила я. — Просветляющие покрытия… Для обоих задач. Дамиан отвлёкся от своих записей в AR. Выпрямился. Посмотрел на меня — оценивающе, будто взвешивал, стоит ли вмешаться. — Госпожа, если позволите, — сказал он вкрадчиво, делая шаг вперёд, опять влезая в мои дела — я мог бы помочь с тем, чтобы ногфлеры работали лучше. Он обвёл взглядом цех — Люка у печи, Эмиля у наковальни, Паолу у станка, Кирилла в углу. Взгляд скользнул по ним, как по инвентарю. — Они отдыхают слишком много. Спят аж по семь часов, — продолжил Дамиан. Голос — заботливый, почти отеческий. — Пока вы отдыхаете, госпожа, я могу следить за производством. Распределять задачи. Да и военное производство — одни требования, торговое — другие. Нужен человек, который будет следить за приоритетами, распределять ресурсы между направлениями. Он смотрел на меня, ожидая ответа. — Я имею опыт работы с Цзяо, знаю системы учёта… — добавил он тише, будто делясь секретом. Конечно. Конечно, ему нужен контроль. Не помощь — контроль. Я обдумывала ответ наглецу, но вдруг, глаза у ногфлеров остекленели. Люк замер с заготовкой в руках, взгляд пустой, устремлённый в никуда. Эмиль застыл над наковальней, рука с молотом повисла в воздухе. Паола сидела неподвижно на кресле у станка, губы чуть приоткрыты. Кирилл в углу качался в такт чему-то неслышимому. На лице же Дамиана я впервые увидела гримасу боли. Видимо, это сеанс внушения. Что им показывают? Я стеснялась подключаться к ногфлерам, пользоваться своими доступами условной аристократки, потому, что помнила каково это — не иметь возможности спрятаться от фунджанинов и их слуг, условных аристократов… Среди которых теперь и я. Однако пожалуй… Сегодня мне нужно знать, что происходит. Я подключилась к Паоле. В AR вспыхнул образ главного пропагандиста «Семьи» — Дона Сантини. Огромный, во всю высоту цеха, будто бы стоящий передо мной. Крупный план. Его лицо медленно приближалось, глаза следили прямо в мои — нет, в глаза Паолы. Улыбка расширялась, от отеческой до хищной, крокодильей. Голос — мягкий, убаюкивающий, с необычным ритмом, в такт замедленному дыханию: «…машинисты Арабики — предатели братства красной пустыни… Мы с ними пили кровь баронов Маринера из одной чаши… клялись на костях предков защищать друг друга от фанатиков тундростепи… от Народа Реки с их древним фальшивым богом… Человечество знало, что этот бог фальшивый ещё до Катастрофы сотнями лет…» Мелькнул образ баронов Восточного Маринера — в шелковых одеждах, с символами омеги на груди, молящихся в неокатолических соборах. Религиозный фанатизм, слепая вера. Угроза. Враг, против которого Сектор и Арабика должны стоять вместе. «…но машинисты нарушили клятву… готовят удар в спину…» Холод. Ледяная волна прокатилась по телу Паолы. Предательство. Я чувствовала, как эта эмоция сжимает грудь, давит на солнечное сплетение. Страх. «…их культура разделяет мужчин и женщин… они живут отдельно, в разных кратерах… завидуют нашей Семье, где мужчина и женщина вместе…» Образ сменился. Город Арабики — один из кратеров на плоскогорье, в который идёт нитка железной дороги. Я видела промышленные здания с трубами, небольшой прозрачный купол в центре, где живёт надзиратль и жрецы, поклоняющиеся древним роботам. И лачуги горожан. Дон Сантини показывал элегаз — тяжёлый газ, который держал давление в их городах. Он есть и у нас, но нас он, в основном, греет. А на плоскогорье Арабики — и греет и держит давление выше опасного порога. В реальности элегаз бесцветный, но здесь Сантини показывал его зелёным туманом для эффекта. Туман перетекал через края кратера на плоскогорье, улетучивался в окружающую разреженную атмосферу. Температура падала. Я чувствовала холод — не видела на экране, а ощущала кожей Паолы, как он ползёт по рукам, по лицу. Стены зданий покрывались инеем из углекислоты — я видела характерные узоры. Машинисты в золотых ошейниках и форменных комбинезонах с железнодорожной символикой дрожали, прижимались друг к другу, выдыхали пар из своих масок. «…города теряют элегаз, они замерзают…» И тут же — запах. Я чувствовала запах разложения, гнили, едкого дыма. Как от компоста. Подсознательное отвращение скрутило живот. Это был запах врага. Картинка дёрнулась, сменилась. Поезд. Длинный, бронированный, весь в шипах башенок и пушек. На броне — золотые узоры, механические детали. Я узнала стиль — видела такие орнаменты на одежде послов, на трасляции, которую включали всей Семье. Поезд шёл по рельсам, а рельсы вели прямо к Столице — будто железная дорога была проложена через тысячи километров пустыни и скал. Чушь, конечно. Но в пропаганде Дона было иначе. Из орудийных башен вырвались вспышки. Грохот в ушах — громкий, резкий, физически болезненный. Снаряды полетели по баллистической дуге, и я видела их, как в замедленной съёмке. Они летели, свистя — хотя в разреженной атмосфере такого быть не могло — и падали на общежития ногфлеров. Взрывы. Стены общежитий разлетались на куски. Сквозь пролом я видела комнаты, кровати, напуганных женщин в жёлтых комбинезонах с полосками. Ветер вырывался наружу через пробоины, поднимал пыль, срывал лёгкие предметы от взрывной декомпрессии. Женщины хватались за кислородные маски, задыхались, корчились. Мой нейрочип отправил волну страха, накрывшую меня с головой и сжавшую грудь. Страх за себя, за своих. Паника. Поезд остановился у руин. Из него вышел машинист — высокий, в роскошном форменном комбинезоне с шестерёнками и с золотым ошейником. Он стоял, оглядывая разрушения, и жестом подозвал кого-то из поезда. За ним появились фигуры в одежде попроще, с серебрянными ошейниками — подписанные в AR надзирателями. Они хватали женщин — тех, кто выжил, кто ползал по обломкам, задыхаясь. Волокли их к поезду за волосы. Женщины кричали, но звука не было — только беззвучные открытые рты. «…Машинисты хотят украсть дочерей Семьи себе и своим надзирателям… хотят поселиться в долине Хриса, где давление выше…» Новая волна эмоций — ярость. Праведная, горячая, требующая действия. Я чувствовала, как она разливается по телу, требует сжать кулаки, ударить. Образ дёрнулся снова. Арабика. Город-кратер во время бедствия — элегаз ушёл, давление упало. Я видела манометр — стрелка ползла вниз, ниже предела Армстронга, к пяти килопаскалям. Опасная зона. Интересно, у них и правда такое бывает? Машинист — высокий, в золотом ошейнике и роскошной форме — выходил наружу из центрального купола. Без скафандра, только в кислородной маске. Делал шаг по заваленной мусором площади купола. И его тело начало раздуваться. Кожа натягивалась, трескалась. Кровь в жилах вскипала — я видела, как вены вздуваются, лопаются, брызжут красным паром. Он разлетался на куски, внутренности выворачивались наружу. Их накрывал песок медленного вихря, поднятого марсианским ветром. Чушь, мелькнуло у меня в голове. Полная чушь. В сосудах давление от сердца — кровь там не закипит так быстро. Закипит слизь в лёгких, в альвеолах, и человек задохнётся, но не взорвётся настолько зрелищно. И вообще, кто это снимал? Кого из ногфлеров заставили умереть для этого видео? Или… это компьютерная графика? Дон Сантини сидел, тратил вычислительные ресурсы Семьи на рендеринг этой дряни? Или, что ещё хуже, запустил нейросеть, генерирующую видео из текста? Сколько терафлопс ушло на эту поделку, пока мы в цеху работаем на износ, делаем прототипы асфирических линз на глаз, и нам не дают обсчитать оптические системы? Но критическая мысль сразу утонула в новой волне образов. «…видите, как гибнут машинисты без элегаза… их города умирают… поэтому машинисты завидуют долине Хриса… хотят отнять нашу землю, наших женщин…» Видео, конечно, никак не объясняло, как захватчики, если бы они существовали, могли бы захватить наш Сектор, не дав Деду взорвать термоядерный реактор, и превратить его в холодную пустыню похуже городов Арабики — в них термоядернык электростанции работают. «…не дадим… защитим… Уничтожим врага!..» Теперь — Семья. Наш Сектор. Тёплый оранжевый свет, как от печи в цеху. Запах горячего металла и машинного масла — знакомый, рабочий, домашний. Звук швейного станка — ритмичный, успокаивающий. Уют. Безопасность. Дом. Дон Сантини снова крупным планом. Его лицо излучало доброту, заботу. За ним — силуэты фунджанинов в силовой броне с оружием, обнимающие женщин в жёлтых комбинезонах с полосками. Мальчики играли рядом в солдат-бастардов, целясь из труб, будто из гаусс-винтовок. Девочки махали солдатам руками. Все улыбались. «…Каждый твой стежок на униформе бастарда, Паола, бережёт наших сестёр от позора… каждый кейс для прицела — это защита дочерей Семьи…» Хлынула волна благодарности — тёплая, приятная. Накрыло желание присесть, хлопнуть себя по бёдрам, сказать спасибо. Я чувствовала, как эта эмоция пытается зацепиться за что-то в мозгу Паолы, найти опору, прижиться. Слова накатывали волнами, в такт с дыханием — Медленно, размеренно. Вдох — образ врага, холод, страх. Выдох — образ Семьи, тепло, благодарность. Снова и снова. Давление. Я чувствовала давление — не физическое, а где-то в затылке, в висках. Мягкое, вкрадчивое. Оно пыталось продавить сопротивление, найти щель, влезть внутрь и свить там гнездо. Приятное и отвратительное одновременно. Хотелось перестать думать, просто принять, согласиться, чтобы это давление ушло и стало легче. Финальный образ. Лицо. Я видела лицо Паолы — юное, детское, с большими глазами. Её лицо улыбалось. Довольное, благодарное, спокойное. Ощущение, что она сама выбрала верить. Иллюзия свободы. Облегчение — как будто сбросила тяжесть сомнений. «…мы защитим…» Я отключилась. Резко, рывком, будто тронула пальцем в раскаленную заготовку для линзы, и одернула, не успев осознать боль. Передёрнулась. В реальности прошло секунд пятьдесят, может, меньше — я не посмотрела на часы, когда подключалась, но помнила сколько ещё оставалось времени на работу. Но в AR — целая вечность образов, звуков, запахов, эмоций. Всё это одновременно, слоями, накатывая волнами. Перегрузка. Насилие над мозгом. Когда была ногфлеркой, я обычно теряла сознание во время таких внушений. С доступом наложницы наконец посмотрела изнутри. Вера, получается, помнит эти сны, но на ней эта чушь не срабатывает, как и на мне. Но, видимо, это действует на Тётку… Да и на Люка сеанс явно подействовал — он сонно моргал покачиваясь. Эмиль смотрел в одну точку, веки тяжёлые. Паола зевнула, прикрывая рот ладонью. Дамиан массировал виски. Только Кирилл вроде бы очнулся быстрее — слепота, наверное, защищала от визуальной части внушения — он привык, что в реальности ничего не видит. Только мои ногфлеры вернулись к работе, как дверь распахнулась. В проёме стоял мужчина, часто являющийся ко мне в ночных кошмарах. Хэншен. 10 октября (на следующий день после обнаружения корабля), Либерти-сити. Макс. Макс присел рядом с генератором кислорода, открыл панель доступа. Внутри — оборванные провода, треснувший конденсатор. Резал, зачищал, скручивал. При этом бормотал что-то себе под нос — негромко, с незнакомым ритмом. — Что мямлишь? — спросила Машка. Макс встрепенулся: — А? — Слова какие-то бормочешь. — Новофранцузский, — Макс вернулся к проводам. — Учу помаленьку. — Зачем? — Для Маринера. Гаосян же сказал — переправит туда, если найдём что ему нужно. Мы нашли с тобой корабль. Машка фыркнула: — До Маринера ещё дожить надо. Макс впаял конденсатор, закрыл панель: — Вот поэтому и учу. Чтобы была причина дожить. Она посмотрела на него странно, но промолчала. Макс достал фторовую ячейку, подсоединил к генератору. Проверил напряжение. — Работает? Генератор загудел. Компрессор зашипел. Индикаторы на панели в AR загорелись зелёным. Макс отключил его назад. — Работает. Тащим наверх. Они подкатили тележку к лестнице, подняли и понесли наверх. Колёса цеплялись за ступени — пришлось тащить волоком. Машка впереди, Макс сзади, где тяжелее. Наверху покатили по коридору. Нужна была квартира с видом на площадь — ту самую, где постамент. Машка видела подходящую квартиру, но уже не помнила где она. Проверяли одну дверь за другой. Первая — заперта. Может там внутри и нормально, но зачем тратить время, ломать дверь, если есть другой вариант? Вторая — окно выходит не туда. Третья — окно разбито, ветер внутри свистит, всё завалено красной пылью и сгнило от кислотного дождя. Ага, вот оно: окно целое, вид на площадь. Машка подошла к стеклу, посмотрела вниз: — Вон постамент. Макс проверил в AR направление, откуда прилетит дирижабль. Радиомаяк, установленный в Столице Семьи, показывал направление — ПИК его видел через другое окно на противоложной стене. Чтож… Обзор хороший. Дирижабль увидят сразу. — Подходит. Машка огляделась: — Диван есть. Окно целое — теплее будет. — Квартира не герметична, — заметил Макс. — В масках останемся. Да и выхлоп ячеек ядовитый. — Ясно. Зато спать тут мягче, чем на полу. Они затащили генератор внутрь. Поставили заряжать баллоны. Хозяева умерли в спальне, обнявшись. Начинающие контрабандисты скелеты убирать не стали — просто закрыли дверь. Макс сел у стены, возясь с проволокой и ячейкой, и что-то бормоча на этом новофранцузском. Пальцы двигались быстро, уверенно. Машка смотрела, завидуя. У неё бы не получилось. Она вообще с техникой не дружила — только в уборке толк знала. Тряпки, швабры, пятновыводители. Подслушивание, сплетни. Всё это - полезные навыки клининг-департаменте. — Готово, — объявил Макс. Он подключил последний провод. Спираль из проволоки, намотанная на керамический изолятор, засветилась оранжевым. Тепло пошло слабое, но ощутимое. Машка подошла и протянула руки к обогревателю. Её пальцы посинели от холода, несмотря на химический подогрев в костюме. Костюмы Гаосян выдал хорошие — с аминной пропиткой и активными капсулами, но запас химии уже кончался. — О, это уже лучше, — Машка отогревала руки Макс достал из рюкзака протеиновый батончик. Разломил пополам, протянул Машке. Она взяла, откусила. Закрыла глаза — нейрочип включил программу вкуса. Единственный разрешённый вариант для ногфлеров — мята. — Странно это, — сказала Машка, прожевав, — мы едим, но чувствуем этот вкус… Говорят мяты. Жую я, я вкус будто бы кто-то ещё чувствует, а я только смотрю «ВЕРНОЕ НАБЛЮДЕНИЕ. ТЕХНОЛОГИИ НЕЙРОЧИПОВ С РАВНИНЫ ХРИСА НЕ ПОЗВОЛЯЮТ ДЕЛАТЬ КАЧЕСТВЕННОЕ ВНУШЕНИЕ ВКУСА, — прокомментировал симбионт и вдруг добавил, — СУБЪЕКТ ДЕМОНСТРИРУЕТ ОПАСНУЮ ЛЮБОЗНАТЕЛЬНОСТЬ. ПОВЫШАЮ ВЕРОЯТНОСТЬ ТОГО, ЧТО ЕЁ ПРИДЁТСЯ УСТРАНИТЬ НА 0.5%» Макс кивнул. Откусил свою половину. «Даже не знаю, настоящая ли это мята или нет», — подумал Макс. Вдруг, вкус изменился — симбионт скорректировал, добавил деталей. «ВКУС И ЗАПАХ ОТЛИЧАЛИСЬ НА 12% ОТ ОРИГИНАЛЬНОЙ ЗЕМНОЙ МЯТЫ. НО БЫЛИ ДОСТАТОЧНО БЛИЗКИ. Я СКОРРЕКТИРОВАЛ ДО ОРИГИНАЛА». «Но ты же рассказывал, что у вас древние архивы и память постлюдей испорчена?», — усомнился Макс «Мы уже выяснили настоящий вкус мяты благодаря сети наблюдателей на Марсе. В некоторых секторах это растение выращивают в гидропонике» — А знаешь, — сказала Машка, доедая батончик, — аристократы едят настоящее. Мясо. Козосвинов убивают, жарят. — Знаю. — Знакомая кухарка в доме Хэншена... Мой коллега, ты его видел, заика такой с ней много общался... так вот, она говорила, что у козосвинов вкус такой же как у мяса из пробирки. Но убитое животное — это статус. Показать что ты можешь убить живое ради себя. Макс промолчал. Машка облизала пальцы: — Интересно, у аристократов тоже ощущение будто не они едят, если сожрут протеиновый батончик, выпьют сойлент? — Не знаю. Может, у аристократов нейрочипы лучше. Машка кивнула. Посмотрела в окно — на мёртвую площадь, оранжевое небо. «МНОГИЕ АРИСТОКРАТЫ ХРИСА НИ РАЗУ В ЖИЗНИ НЕ ПРОБОВАЛИ СОЙЛЕНТ. СОЛДАТЫ ЕДЯТ ПРОТИНОВЫЕ БАТОНЧИКИ В ПОХОДАХ, И ИМ РАЗРЕШЕНО ВНУШАТЬ СЕБЕ ЛЮБОЙ ВКУС. НО ОН ОЩУЩАЕТСЯ ИМИ ТАК ЖЕ — ВСЕМИ АРИСТОКРАТАМИ, КРОМЕ ТЕХ, У КОГО ДРЕВНИЕ НЕЙРОЧИПЫ». — Три недели, — сказала Машка тихо. — Гаосян обещал вернуться через три недели. Если найдём что-то ценное. Мы уже неделю как тут и ещё один день. — Нашли. Корабль. — Если поверит. Молчали. Макс ковырялся в генераторе и всё так же бормотал на новофранцузском. Машка решила спросить: — Вот у тебя ПИК странный! Что там только нет! «ВЕРОЯТНОСТЬ РАСКРЫТИЯ ПОВЫШЕНА. ИНСТАЛЛИРУЮ ПРОГРАММУ, НАПИСАННУЮ СОТРУДНИКАМИ ЛИГИ ДЛЯ ИЗУЧЕНИЯ ФРАНЦУЗСКОГО В ЕЁ ПИК… НЕТ СВЯЗИ. ОБЕСПЕЧЬ СВЯЗЬ. А ПОКА ПОКАЖИ ЕЙ СО СВОЕГО ПИКА» — А эта программа, обучающая, ну… Для языка. Давай покажу. Машка подняла руку с ПИКом. Два устройства синхронизировались инфракрасными лазерами — образовали крохотную, на двоих локальную сеть. Не то что в Семье, где десятки тысяч ПИКов связаны с серверами в Социальную Сеть. Симбионт установил программу Максу. Переключил интерфейс на язык Семьи. Начал взламывать ПИК Машки, и сказал Максу, что ему нужно время — Вот, видишь? — Макс вывел голограму программы, запущенной на своём ПИКе для обоих, и соврал — Программа обучения, я учил по ней. Машка смотрела на интерфейс: — Bonjour… Merci… А это что? — Она нахмурилась, ткнула в раздел. — Проклятия? — Ага. Машка прочитала первое: — Que les sangsues vous aspirer votre oxygène! — Она коверкала произношение жутко. — Кё ле сангсю… как там дальше? — Ин вовуз, — подсказал Макс. — Кё ле сангсю ин вовуз аспирер вотре оксигене! — Машка произнесла с натугой и неправильно — Это вообще что значит? Макс глянул на перевод: — Чтоб листослизни твой кислород высосали. Машка вытаращилась: — Что? Листослизни? Кто это? — Дикие животные. В Маринере водятся, — Макс пересказал комментарии Симбионта — Животные?! — Машка подалась вперёд. — Там есть животные? Не в террариумах и в отсеках ферм как козосвины, а просто? — Ага. Их инженеры-терраформеры сделали, когда Марс для людей подготавливали ещё до катастрофы. — И они кислород у людей изо рта высасывают? — Из баллонов, — покачал отрицательно головой Макс, пересказывая слышимые только ему комментарии симбионта — Каучук прогрызают уплотнители, пролезают внутрь. Высасывают за пару часов. Листослизни афтотрофы — фотосинтезируют. Но кислород у них в коже вырабатывается. Мало его. А в баллоне они могут быстро надуться. Если они на своём кислороде, они вялые. Если надулись, то бодро ползают. Машка слушала с открытым ртом. Потом нахмурилась: — Погоди. Откуда ты это знаешь? Холодок пробежал по спине. — В программе от Гаосяна написано. Раздел про природу Маринера. «Я ВЗЛОМАЛ ЕЁ ПИК И УСТАНОВИЛ ЕЙ ПРОГРАММУ ТОРГОВОЙ ЛИГИ ПО НОВОФРАНЦУЗСКОМУ — КОТОРУЮ ТЫ ЕЙ СЕЙЧАС ПОКАЗЫВАЕШЬ» Машка покопалась в своём ПИКе. Лицо стало подозрительным: — У меня такого нет. — Должно быть… — Нету, Макс! — Машка повернулась к нему. — У тебя опять в ПИКе что-то невероятное!Откуда?! «ВЕРОЯТНОСТЬ РАСКРЫТИЯ — 1.8%», — констатировал симбионт. — «У МЕНЯ НЕТ НАПИСАННОЙ ЛЮДЬМИ ОБУЧАЮЩЕЙ ПРОГРАММЫ ПРО ПРИРОДУ МАРИНЕРА. РЕКОМЕНДУЮ ДЕЗИНФОРМАЦИЮ О ПОЛОВОЙ ДИСКРИМИНАЦИИ». «Что такое половая дискриминация?» — опешил Макс «КОГДА МУЖЧИНЫ ГЛАВНЕЕ ЖЕНЩИН. ИЛИ НАОБОРОТ, ТАКОЕ ТОЖЕ БЫВАЕТ НА МАРСЕ» «А, понятно. Так бы сразу и говорил! Ну конечно, женщины существа менее ценные для Семьи. Это же наши традиционные ценности? Как может быть по-другому? Неужели и правда где-то не так?» «СОСРЕДОТОЧЬСЯ, ОНА ЖДЁТ!» Макс поёрзал, сидя на корточках: — Наверное… Гаосян дал мне расширенную версию. — Почему тебе? — Ну… я мужчина. Я главный — Макс отвёл взгляд. Тишина. Машка молчала, смотрела на него. Макс чувствовал взгляд. Потом она фыркнула: — Ну да, главный… И младший отец этот туда же. Главные они, как же. А Сюй Цзинь рассказывала, что Дым без её сети информаторов был бы слеп в Семье, как новорождённый козосвин. Машка полезла в свой ПИК снова. Листала разделы. Остановилась: — Погоди… А у меня есть! Вот, смотри — программа обучения новофранцузскому, как твоя! Макс выдохнул: — Ну вот. Значит у обоих есть. Дым не только мне её поставил «ЗАПУТЫВАНИЕ УСПЕШНО. ВЕРОЯТНОСТЬ РАСКРЫТИЯ — 0.9%». Машка зевнула, уже забыв про подозрения: — Рассказывай дальше про листослизней. Они как выглядят? — Похожи на улиток в террариуме Деда, ты мне сама их фотки показывала, только зелёные. Ползают по лишайникам, что растут там везде. — А если из баллона у людей кислород не украли, они всегда вялые? — Нет, лишайники запасают кислород у себя в полостях и приманивают листослизней, кормят их — А лишайникам зачем это? — Листослизни их опыляют. — Опыляют? Как это? — Ну переносят на себе мужское семя мужских лишайников к женским… Так на древней Земле у цветов было. Инженеры-терраформеры сделали такие лишайники. — Ты говоришь лишайники их приманивают? — Да, запахом кислорода. Листослизень прилипает, надувается кислородом про запас. Машка слушала зачарованно. Смотрела в окно — на мёртвую площадь, выцветшее граффити: 'Government didn't come to save us'. — То есть там… на улице… всё живое? Животные? И мхов больше, наверное, не как у нас кое-где? — Да. Машка повернулась к нему. Глаза блестели: — Хочу туда. Очень хочу увидеть листослизней. — Увидишь, — пообещал Макс. — Тогда учи меня. — Машка придвинулась к голограмме. — Как сказать 'я хочу увидеть листослизня'? Макс составил фразу: — Je veux voir une sangsue d'air. — Жё вё вуар ун… — Машка сморщилась. — Сангсю? — Sangsue d'air. — Сааангсю д’эээр, — протянула она, коверкая. — Сложно! — Ничего, научишься. Машка повторила несколько раз. С каждым разом чуть лучше. Улыбнулась: — Жё вё вуар ун сангсю д’эр! — Почти идеально. Она кивнула. Повернулась к окну, к мёртвой площади: — Je veux voir une sangsue d'air, — сказала она городу мертвецов. Город не ответил, но Машка улыбалась. Впервые за много дней — по-настоящему. Снаружи выл ветер. Самодельный обогреватель горел красным. Генератор гудел ровно, наполняя запасные баллоны. Они были живы. И у них было две недели дожить до дирижабля. Две недели учить язык своего будущего. 13 октября, 7:03 (утро, за день до визита Хэншена в Лабу Астры. За два часа до визита Хэншена в лабу Астры). Столица, казематы пятого отряда. Дмитрий сидел на бетонном полу камеры, прислонившись спиной к холодной стене. Всё вокруг было залито однотонным красным цветом натриевых ламп. Руки всё ещё были скованы кандалами за спиной. Запястья горели — металл натирал кожу до крови. Губы распухли, во рту привкус железа. Один глаз почти не открывался. В том месте, где втыкали нейрошунт, кожа была залита медгелем — холодным, липким. Совершенный детектор лжи. После него голова раскалывалась, будто кто-то медленно выкручивал мозг из черепа. Тошнота подкатывала волнами. Он рассказал всё. Про Сюй Цзин, про камеру в квартире Астры, про угрозы отцу. Мог промолчать — нейрошунт не заставлял говорить. Но не мог соврать. Каждая ложь светилась красным в их AR, будто маяк. Следователи видели. Знали, когда давить. Какие вопросы задавать. Куда бить. Молчание помогало недолго — потом начиналась боль. Слова вырвались из него, как рвота после отравления — невозможно было сдержать — нейрочип ногфлера и без нейрошунта мог возбуждать немыслимую боль. Теперь остался только страх. Не за себя — за отца. «Если расколешься — ты и отец не доживёте до утра». Голос Сюй Цзин звучал в памяти холодно и отчётливо. Дверь камеры открылась со скрипом. Натриевые лампы погасли, загорелась аргоновая. Дмитрий дёрнулся, попытался подняться, но ноги не держали. В проёме появился силуэт — человек в чёрной силовой броне. Композитные пластины отливали матовым блеском в тусклом свете. На поясе — катана в чёрных ножнах. Шрам через всё лицо. Чёрный Ветер. Младший отец. За ним двое в такой же чёрной броне — забрала закрыты. — 451.1948.84, — голос командира был ровным, как хирургический скальпель. — Дмитрий. Ногфлер клининг-департамента. Подросток судорожно кивнул. — Ты нарушил право приватности условной аристократки, — Чёрный Ветер вошёл в камеру, остановился в метре от него. — Установил шпионскую камеру в её жилище. За это полагается смерть. — Молчание. — Но ты был полезен Пятому Отряду дважды. Первый раз — когда давал показания на допросе той самой аристократки и её покровителя. Второй — сегодня, когда рассказал про интриги Сюй Цзин. Один из бастардов в чёрной броне дёрнулся — едва заметно, но Дмитрий уловил движение. Композитные пластины тихо скрипнули. Дмитрий молчал. Что можно сказать? — Помнишь тот допрос? — продолжил Такеши. — В кабинете Деда. Ты стоял у стены. Смотрел, как мы добывали признания. — Да, господин, — хрипло выдавил Дмитрий. Горло болело после удушения. — Тогда ты служил Сюй Цзин. Доносил ей. А теперь рассказал о ней нам. Молчание. Только капель где-то в углу — капала вода через трещину в потолке. — У меня к тебе предложение, — Такеши скрестил руки на груди. — Могу передать тебя обратно. Сюй Цзин — старшая жена младшего отца Дыма. Влиятельная женщина. Может быть, она за тебя заступится и отменит наказание за нарушение Закона Великого Отца. Кровь отхлынула от лица. Дмитрий представил холодные глаза паучихи — так за глаза некоторые ногфлеры звали Сюй Цзин. Она и сама не возражала против такого образа, носила комбинезоны с принтами паутины — могла бы лишить своих ногфлеров кислорода за оскорбление. Дмитрий вспомнил её холодные пальцы, сжимающие его подбородок в их последнюю встречу. «Если расколешься…» — Нет, — голос сорвался. — Нет, господин. Прошу. Не надо. — Почему? — в голосе Чёрного Ветра не было ни насмешки, ни угрозы. Просто вопрос. — Она… она убьёт меня. Мучительно. — Дмитрий сглотнул. Слова давались тяжело. — И отца. Она узнает, что я раскололся… Она обещала. Если я расколюсь — мы оба не доживём до утра… Или ночи? Сколько сейчас время? — Понятно. — Такеши кивнул, будто услышал отчёт о погоде. Продолжил, проигнорировав вопрос о времени — Значит, ты предпочитаешь остаться здесь? — Да. — Подросток сжал кулаки. — Да, господин. Только… только одна просьба. — Говори. — Не рассказывайте ей. — Слова полились потоком, отчаянно. — Сюй Цзин. Не говорите, что я раскололся. Пожалуйста! Отец ни в чём не виноват. Он ничего не знал. Если она узнает, она его убьёт. Она жестокая, господин. Очень жестокая. Чёрный Ветер смотрел на него долго. Тишина тянулась, как резиновая лента перед разрывом. — Не могу этого обещать, — наконец сказал он. — Информацию о расследовании я докладываю Деду. Он сам решит, кому говорить, а кому нет. Дмитрий закрыл глаза. Всё. Конец. Отец мёртв. — Но, — голос Такеши стал чуть мягче, — прямо сейчас я ей не скажу. Сейчас эта информация остаётся между нами. Облегчение ударило волной. Слабое, горькое облегчение. Не спасение — только отсрочка. Но лучше, чем ничего. — Спасибо, господин, Младший Отец — прошептал Дмитрий. — Не за что. Ты всё равно, скорее всего, умрёшь — Такеши развернулся к выходу. И добавил непонятно, посмотрев на одного из бастардов осуждающим взглядом — Если мы не найдём десятого для инициации моего новичка. Если найдём — ещё поживёшь. — Что? — Дмитрий дёрнулся вперёд, упал на колени. Кандалы резали запястья. — Нет! Господин младший отец, подождите! Я хочу жить! Чёрный Ветер остановился у двери, передумав выходить. — Я могу быть полезен! — закричал подросток. Слёзы душили, но он продолжал. — Возьмите меня к себе! Я уже работал! Умею устанавливать камеры — я работал на заводе! Умею следить за ногфлерами! Я сделаю всё! Всё, что прикажете! — Тише, — Такеши обернулся. На его лице не было презрения. Только холодная оценка. — Ты действительно умеешь. Ты дважды был полезен. И знаешь что? — Он сделал шаг обратно в камеру. — Если бы ты не предложил сам, я бы, может быть, и подумал взять тебя. Нам всегда нужны агенты. Глаза и уши в посёлках. Особенно, если бы мы нашли другую жертву моему бастарду. Надежда вспыхнула на секунду. — Но ты предложил сам, — голос стал холоднее льда. — Ты попробовал сменить хозяина по собственной инициативе. Предал Сюй Цзин, когда стало страшно. А значит, завтра предашь и меня. Когда станет ещё страшнее. — Пауза. — И если бы мне не нужно было найти кого ещё казнить сегодня, может, и подумал бы иначе. Извини, ничего личного — это мой бастард виноват. Колебался, долго казнил шпиона. Пришлось заставить его казнить десять других отступников. Если бы не служебная необходимость, ты бы пожил ещё несколько солов. Прости. — Нет! — Дмитрий рыдал открыто, не стыдясь. — Клянусь! Клянусь древними отцами! Я буду верен! Я… — Тот, кто меняет сторону сам, ненадёжен. Это не наказание. Это просто факт. — оборвал его Такеши, а потом добавил безжалостно — вот мы и нашли десятого. — Отца! — вскрикнул Дмитрий. Последняя, отчаянная попытка. — Хотя бы отца не убивайте! Прошу! Он же ничего не сделал! Совсем ничего! Чёрный Ветер удивлённо посмотрел на Дмитрия. — За что? — в голосе прозвучало искреннее недоумение. — Твой отец — низший. Номер 119.105.83.46. Согласно доносам, бормочет числа в бараке BN-3 по ночам, это не преступление. Не нарушал правил. Не агитировал. — Пауза. — За что его убивать? Дмитрий замер. Не понимал. — Этот низший ещё поживёт, — добавил Такеши, почти мягко. — Мы не убиваем без причины. — Молчание. — Если, конечно, не умрёт от работы на шахте. Но это уже не от нас зависит. Тёплое, жгучее облегчение разлилось по груди. Отец жив. Будет жив. Хоть что-то. — Спасибо, — прошептал Дмитрий сквозь слёзы. — Спасибо, господин. Чёрный Ветер кивнул. Повернулся к бастардам в броне. Один из них шагнул вперёд — движение плавное, отработанное. Композитные пластины тихо скрипнули. — Убей его, Алекс, — буднично сказал Такеши, как будто заказывал еду в столовой. — Это твой десятый, на сегодня последний. Будем считать, что прошёл инициацию. Но я буду следить за твоей верностью приказам. Алекс? Дмитрий поднял взгляд. Бастард стоял перед ним — чёрная броня, закрытое забрало. Невозможно было увидеть лицо. Имя ничего не говорило. Он видел сотни бастардов. Кто такой Алекс? Бастард достал из ёмкости на броне ноги гаусс-пистолет. Небольшой, компактный. Старая модель — Дмитрий видел такую в Соцсети Сектора, в вики про оружие аристократов — чтобы ногфлеры отличали контрабанду или замаскировавшихся лазутчиков врагов и могли донести. Дмитрий изучал, чтобы попытаться стянуть и продать. Но прочитав в вики, что ПИК может умертвить за одно прикосновение к оружию, отказался от этой затеи. Оружие в вики тогда казалось абстрактной картинкой. Сейчас — смертью. Рука в композитной перчатке подняла пистолет. Дуло уперлось в переносицу — холодный металл коснулся кожи. — Ногфлер 451.1948.84, — голос из-под забрала был искажён фильтрами, металлический и чужой. — Приговариваешься к смерти за нарушение Закона Семьи о праве на приватность условной аристократки. Начал бастард формально, и вдруг добавил тише, но Такеши услышал и хмыкнул: — За то, что влез к моей наложнице Мир качнулся. К его наложнице. К Астре. Значит… — Вы… — прохрипел Дмитрий. — Это Вы, господин? Алекс? Тот самый? Красная пыль! Дмитрий вспомнил — того бастарда тоже звали Алекс… Тот допрос. Астра и её покровитель-бастард. Дмитрий, когда давал показания, видел избитого Алекса. Он думал, они мертвы. Казнены в казематах под дворцом Великого Отца. Удивился, когда узнал, что Астра живая — когда Сюй Цзин дала задание установить камеру в её квартире. Но решил, что она же специалист, полезна Семье, не только наложница. Что её пощадили, не стали наказывать как обычно наказывают наложниц за предательство Деда их покровителем. А бастарда? Почему простили его? А бастард, значит, жив. И теперь здесь. Один из этих двоих в чёрной броне. — Подождите, — прохрипел Дмитрий. Отчаяние вцепилось в горло. — Я же… я не хотел! Тогда, на допросе! Они меня заставили! Забрало молчало. Чёрное стекло отражало тусклый синеватый свет аргоновой лампы. — Я не хотел вас топить, — позвал Дмитрий тише, голос сорвался на всхлип. Подросток имел в виду идиому из языка Семьи: топить в чане с гидропоникой — Меня принудила Сюй Цзин и ногфлерка Машка, она не любит вашу наложницу, господин. Она уговорила. Клянусь. Пожалуйста. Не убивайте меня господин. Пожалуйста… Дмитрий видел своё отражение в тёмном стекле забрала. Бледное лицо, распухшие губы, синяк под глазом. Мокрые от слёз щёки. Жалкое, испуганное лицо ногфлера-подростка, который уже никогда не выберется из грязи. Забрало не ответило. Но палец лёг на спуск. — Отец будет жить, — прошептал Дмитрий себе, как молитву. — Отец будет жить. Короткий, сухой щелчок соленоидов. Боли не было — только яркая, ослепительная вспышка света. Мир Дмитрия разлетелся на осколки. Голова взорвалась по шву, где втыкали нейрошунт — черепная коробка не выдержала, раскололась — Дмитрий даже не услышал выстрела. Тело рухнуло на бетон. Кровь, серое вещество мозга, осколки кости — всё это медленно растекалось лужей по полу. Чёрный Ветер посмотрел на труп, кивнул. — Хорошо. — Он повернулся к Алексу. — Инициация завершена. Добро пожаловать в пятый отряд, боец. Бастард убрал пистолет обратно в кобуру на ноге. Не ответил. Такеши задержался на секунду. — Казнён по Закону Семьи за нарушение права приватности условной аристократки, — продиктовал он демону пятого отряда формальную запись — Номер 451.1948.84. Дмитрий. Ногфлер клининг-департамента. Возраст на момент смерти — 7 циклов. Сообщить опекуну. Где-то внутри датацентра Столицы кластер серверов, выделенный эксклюзивно для нужд секретной службы, запустил конвеер программ. Сперва — софт, сверху нейроморфных процессоров, которые Сектор давно уже печатать не может, но пока ещё имеет запас в жидком азоте, распознал голос. Потом другая программа, запущенная сверху того же железа, загрузила таинственную библиотеку hallucination_eliminator.so, найденную Алексом ещё в тот день, когда он узнал, что дед собирается сделать Астру его наложницей. Когда Астра была ещё в госпитале. Потом была очередь ИИ-модели, придумавшей подзадачи. Одной из них было уведомить отца казнённого. А другой — вызвать службу уборщиков. Когда модель придумала задачи, запустились агенты, которые их исполнили. Штрек С-14. Шахта водяного льда номер семь. Где-то между равниной Хриса и каналами оттока. То же время Отец Дмитрия. Пневмомолот бил в стену льда со рваным ритмом. Каждая вспышка давления отзывалась дрожью в теле: воздух толкал мышцы, кости, сердце. Вибрация шла по рукам вверх, глухо отдавалась в висках. Шланг, тянущийся сверху, посапывал, словно живое существо. Другой, тонкий, шёл к кислородной маске — по нему дышал сам старик. За спиной висел запасной баллон: тяжёлый, как долги, которые невозможно выплатить. Он работал без мыслей, только тело знало ритм: нажать, отвести, снова удар. Клапан кислородной маски шипел одним звуком на вдохе, и другим на выдохе. Молот гудел и ревел, заглушая дыхание, и бил вибрацией по рёбрам. В ледяной стене проявлялись грани — ровные, чистые, с углами в шестьдесят градусов. Гексагональная решётка, кристалл, идеальная геометрия. Он видел в этих линиях что-то почти святое — закономерность, которой подчинено всё. — …девять тысяч шестьсот девяносто один — простое, — пробормотал старик в маску. — Следующее — девять тысяч семьсот семнадцать. Разность сто двадцать шесть… простое. Он часто бормотал числа. Простые, делящиеся только на себя и единицу. Они были для него как мир, где всё упорядочено, и нет несправедливости. Раньше он пересылал их сыну — короткими мыслеграммами. Думал, что когда-нибудь Дмитрий поймёт: числа — это не бред, а способ удержать рассудок. Но сыну это не нравилось. Дмитрий злился, называл его сумасшедшим. Отец перестал слать. С тех пор молчал, считал только для себя и в тишине шахты, и в бараке для низших в 42м посёлке. Молот дышал. Молот бил. Воздух стучал внутри шланга, словно кровь в артерии. Он почти не слышал собственных слов про числа. Только ритм, стук, гул — старик старался чтобы ритм цифр совпадал с пульсациями молотка. Красная точка мигнула в правом верхнем углу поля зрения. Старик не сразу понял — уведомление о мыслеграмме от Системы. Точка мигнула ещё. Потом засветилась настойчиво. Он остановил молот. Воздух стравился из клапана молотка с долгим, сиплым вздохом. Гул отступил, но вибрация ещё жила в пальцах. От мыслеграммы пахнуло дежурным, фальшивым сочувствием. Старик моргнул — В AR вспыхнули слова от демона наводящего на всю Семью жуть пятого отряда: >Уведомление опекуну: несовершеннолетний ногфлер 451.1948.84, по кличке Дмитрий. Новый статус: казнён по закону Семьи. Дата смерти: 13 октября 420 цикла. Время: 11:03. Причина: нарушение права на приватность частной жизни условной аристократки. Пневматический молот выпал из рук. Грохот металла по льду — короткий, звонкий. Старик, закрывая окошко с немыслимым текстом, случайно щелкнул курсором по кнопке включения молотка. Пневмомолот бил впустую, подскакивая на льду, вибрируя и стуча, словно живое существо, потерявшее цель. Старик стоял, не двигаясь, смотря в стену, на кристаллические грани и их идеальную геометрию. В груди что-то тихо треснуло, как лёд под ломом. — Дима… — прохрипел он. — Мальчик мой… Номер. Четыреста пятьдесят один. Тысяча девятьсот сорок восемь. Восемьдесят четыре. Он сам его выбрал из пула доступных номеров, когда родился сын — заплатил взятку ногфлеру-регистратору. Тогда он ещё читал книги. Бумажные, с пожелтевшими страницами. «451° по Фаренгейту». «1984» и его год написания. Он думал, что прячет коллективную память человечества в индендификаторе сына. Что сын, со временем, поймёт. Что это про стремление к свободе, и смысл можно спрятать в цифрах. Но сын вырос другим. Говорил, что лишние знания убивают, и что выгоднее дружить с теми, кто решает дела, чем читать книги. Обещал вытащить отца из низших… Его опустили в низшие за эти книги. Соседка по общаге донесла. Файлы с запрещенкой система удаляла сразу, поэтому он переписывал тексты от руки. Жаль, не догадался сфотографировать написанное, и сохранить книги в виде картинок. Он знал, что у Семьи не хватает вычислительных ресурсов распознавать все картинки подряд. Скриптам обрабатывать тексты было куда проще. Когда книги нашли в тайнике, его отправили сюда, в шахту. С тех пор прошло семь циклов — семь циклов ада. Он прятался от ада в числах, чтобы выжить. Ради сына. Сын рос без него, и сегодня умер. Он ударил кулаком по льду. Раз, другой. Кровь проступила через перчатку, капнула на холодную поверхность. — Я не уберёг… — прошептал он. — Не защитил… На льду продолжал бешенную пляску пнематический молоток, заглушая шаги, приближающиеся из соседней штольни. Появился другой шахтёр — Дупер. Свет фар на его шлеме дрожал, как дыхание. — Эй, сто-девятнадцатый! — крикнул он, ленясь открыть страничку в соцсети, где обычно написана кличка, и окликая старика по началу номера, которым он был подписан в AR Дупера — Что с тобой? Старик поднял глаза. Узнал. — Дупер… — хрипло сказал он. Дупер попытался отключить молоток через AR, но система отклонила запрос — «инструмент другого низшего, доступ запрещён». Молоток продолжал скакать — это было опасно травмами, прямо противоречило инструкциям от младшего отца Бура. Он быстро ввёл на экранной клавиатуре запрос демону шахты: «Форс-мажорная ситуация с низшим 119.105.83.46. Нужно отключить молоток». Демон шахты принял заявку, сообщив: «Уведомление отправлено дежурному бастарду. Если не подтвердится — штраф за ложное сообщение» Дупер смотрел на старика, и чувствовал вину, что по сути донёс на него. Чтобы низшего не опустили второй раз — теперь в гладиаторы — Дупер попытался привести старика в себя, но теперь старик молчал, а его взгляд, прежде полный слёз, остекленел. Дупер в отчаянии начал быстро и горячо молиться Оператору Симуляции: — Оператор, исправь код его разума, даруй сто девятнадцатому ясность! Ему сложно, он прячется в числах от ужаса бытия, и бубнит их ночами в нашем бараке, но вера в Тебя работает лучше! Обрати сто-девятнадцатого в истинную веру! Не дай дежурному бастарду забрать его на смерть! Молитвы не помогали. Дупер решил, что оператор занят чем-то другим. Так что, когда демон шахты прервал молитву, пригрозив оштрафововать на кислородную пайку за остановку работы, Дупер бросил выключенный молоток и поспешил обратно в свою штольню. Старик остался на коленях. Обхватив голову руками, он качался вперёд-назад. Числа больше не работали как убежище для его разума. Офис охраны шахты номер семь. То же время. Бастард Антон из третьего отряда. Бастард Антон сидел за столом и разбирал в AR баллистические расчёты для плоскогорья Арабики. Артиллеристу третьего отряда сегодня выпала смена по охране шахт — ротация дежурств в вотчине младшего отца Бура, отвечавшего в Секторе за дроны, артиллерию и шахты. Скучная работа, но приказ есть приказ. Во втором окошке перед взглядом бастарда висели столбики производительности низших. Зелёные, жёлтые, красные. Антон их игнорировал — ему было плевать на шахтёров, лишь бы не бунтовали. Демон шахты сам справится с наказанием нерадивых. А вот подготовку к боевым действиям на плоскогорье с бастарда никто не снимал, так что он занимался именно этим — прикидывал на карте лучшие артеллирийские позиции для гаусс-орудий Семьи, чтобы артиллерия Арабики, пуляющая тротиловые снаряды бездымным порохом, не достала. Главной угрозой Антон считал движущиеся поезда — они могли спутать все расчёты. Но тут один столбик, уже давно раздражавший взгляд краснотой, вдруг ярко замигал. Антон, вздохнув, мысленным усилием переместил курсор и щёлкнул по раздражителю. «штрек с-14. низший 119.105.83.46. Производительность: 0%. Время простоя: 8 минут. Отклонение от нормы движения. Статус: аномальное поведение. Автоматический анализ поведения подтвержден низшим 99.97.105.115.101.114. — Опять кто-то к пылевому дьяволу спятил! — сделал вывод Антон, и выругался, связав замысловатым образом красную пыль и женские половые органы. Он отправил запрос демону шахты: — Что с ним? «Анализ телеметрии с пика: низший прекратил работу. Уронил инструмент. Стоит на коленях. Аномальное поведение. Анализ крови и данные с нейрочипа показывают запредельный стресс и горе. Низший не реагирует на введённые через ПИК успокоительные. Возможные причины: передозировка психоактивных стимуляторов, уведомление от Системы о смерти родственника» — Третий за неделю, — буркнул Антон, поднимаясь. — Надоело этих психов таскать. Он взял со стола короткую гаусс-винтовку, удобную и штольнях, и на поле боя. Компактное оружие ощетинилось трубками встроенных приборов: прицел с переменным увеличением, тепловизор, лазерный дальномер, точный теодолит, датчик ветра — всё необходимое для расчёта траекторий. Антон надеялся, что ему никогда не придётся стрелять из неё — ближний бой не для таких как он, а для штурмового мяса из второго и четвертого отрядов. Бастард поморщился, глядя на прицел. Это была дешёвка, работа ногфлерки-оптички из Столицы. Астры, кажется. Или уже не ногфлерки, кажется, её подобрал и сделал наложницей какой-то бастард из второго отряда? Так или иначе, дрянь. Оптика Торговой Лиги выдерживала любые нагрузки, даже если прикладом дробить череп врагу. А эта мутнела от времени и кислотных дождей, постоянно сбивался фокус. Никудышная работа. Солдат повесил оружие за спину — инструкция запрещала приближаться к спятившим шахтёрам без оружия. Штрек С-14. Пятнадцать минут спустя. Шаги Антона в силовой броне грохотали по туннелю. Железные пластины вибрировали, эхо отражалось от ледяных стен. Антон заходил вглубь, топливная ячейка уже работала с перебоями — высокая концентрация элегаза мешала полноценному фторированию углекислоты атмосферы. Компрессор, нагнетающий давление в гидросистеме, чихал, когда электромотор останавливался. Старик был один — Дупер ушёл в свою штольню, подгоняемый угрозами демона шахты. Отец Дмитрия продолжал качаться, обхватив голову руками, и не поднял голову, когда к нему приблизился Антон. — Вставай, дед, — голос Антона был усталым. — Работать надо. Старик не ответил. Антон подошёл ближе, пихнул ногой упавший молоток. — Номер 119.105.83.46. Подъём. Смена не кончилась. — Сын… мёртв… — прохрипел старик. — У всех кто-то скоро умрёт, — Антон пожал плечами. — Война на носу. Работать надо. Он схватил старика за воротник тёмно-зелёного комбинезона с полосками, дёрнул вверх. Давление в гидравлике брони упало ещё сильнее, но всё же облегчило задачу — старик весил как пёрышко. Антон взвалил его на плечо. Броня зашипела гидравликой. Из выхлопных клапанов вырвались струи горячего газа, плохо прореагировавшей смесь фторидов и остатков углекислоты — едкая, химически активная дрянь. Струя ударила в лицо старика, кислородная маска которого съехала набок, когда Антон его закинул себе на плечо. Старик закашлялся — судорожно, надрывно. — Эй, дед, не подыхай, — буркнул Антон, не заметив, что старик вдохнул вредный выхлоп. — Дотащу до Бура, он решит, что с тобой делать. Старик продолжал кашлять. Хрипло, мокро. В маске что-то булькнуло. «Лёгкие, наверное, уже кончаются, — подумал Антон. — От синяка или от пыли. Гладиаторский бой не выдержит точно. Минуту продержится — и всё. У Бура будут проблемы с Доном Сантини — скажет, что опять неликвид подсовывает». Антон, как и другие бастарды третьего отряда, боготворил своего командира. А командир любил их, заботился о каждом. Медицинский демон показывал другое — что ногфлер в порядке. Антон мельком глянул в AR — последнее заключение главного медика Хэншена, месячной давности: «низший 119.105.83.46. прогноз: 1-2 цикла работоспособности. лёгкие: умеренная деградация. сердце: стабильное. рекомендация: продолжить использование в шахтах.» «Ну, месяц назад было стабильное, — Антон пожал плечами. — А сейчас спятил и кашляет. Значит, кончилось здоровье низшего». Бастард направился к выходу на поверхность. Гидравлика через несколько минут сдохла, и броню приходилось тащить на себе — её вес давил на плечи. Добавлял веса и старик, висящий тряпкой, продолжающий хрипеть и кашлять. Но Антону было не привыкать таскать тяжелые болванки-снаряды для гаусс-пушек. 9-й посёлок, Где-то между равниной Хриса и Каналами оттока. Ремонтная база младшего отца Бура. Двадцать минут спустя. Джек Конрой (Бур). Джек Конрой стоял над разобранным гаусс-орудием, когда в дверь постучали. Руки по локоть в машинном масле — он лично проверял каждый соленоид, каждый конденсатор. Новые детали были дрянью. Старые, земные — те ещё работали. — Войди, — бросил он на англокитайском, не оборачиваясь. Джек говорил с тяжёлым акцентом уроженца Юга США и принципиально игнорировал тоны — за сотни лет он так и не освоил эту часть странного языка, возникшего ещё до Катастрофы в его собственной компании. Джек основал Arabia Minerals в 2105, решив в свой столетний юбилей резко изменить жизнь, продав бизнес в США и иммигрировав на Марс. Бур назвал компанию в честь региона Arabia Terra на Марсе. Название было ироничным, потому что Джек арабов терпеть не мог, и их в компании никогда не было. Сотрудников набирал из заключённых-рецедевистов США и Китая, перевоспитывая их трудотерапией в шахтах богатого ресурсами плоскогорья Арабики. Китайцев и земляков-дикси он уважал — те были работящими. Джек гордился тем, что давал второй шанс людям, которых общество Земли, строившее утопию, отвергало. Впрочем, Джек и сам в неё не вписался. Дверь открылась, и внутрь грузно вошёл Антон, втолкнув старика в кабинет. Тот упал на колени, хрипя в маску. Фторовая ячейка заработала ближе к поверхности шахты, но использовать фторовые ячейки в жилых помещениях было нельзя, так что Антон и конец пути проделал силой мышц. — Младший отец, — доложил бастард. — Низший 119.105.83.46, спятил, не работает. Джек вытер руки ветошью, обернулся, взглянул на старика: худой, согнутый, в тёмно-зелёном комбинезоне с белыми полосами. Руки в крови. — Что с ним? — голос Джека был спокоен. Антон пожал плечами: — Получил уведомление, что сына казнили. Перестал работать. Просто сидел и ревел. Джек молча кивнул и открыл личное дело низшего в AR. «номер: 119.105.83.46. причина опускания: хранение запрещённой литературы. срок в шахтах: 7 циклов — на два цикла больше средней продолжительности жизни после опускания в низшие. Начальная производительность: высокая. текущая: средняя, стабильная. Дисциплинарные нарушения: нет. Медицинское заключение (32 сола назад): прогноз 1-2 цикла работоспособности.» Джек вздохнул и перевёл взгляд на Антона. Бастард спросил: — Сопроводить к Дону Сантини? В гладиаторы? Джек молчал. Антон добавил: — Кашляет как при смерти. Толпа хочет зрелища, а не забой умирающего старика. У Вас, командир, будут проблемы из-за него. За прошедшие столетия Конрой, хоть его мозг и остальное тело не постарели биологически, привык брюзжать и повторяться, будто настоящий старик. Он охотно поддержал выводы бастарда: — Да, ты прав: Дон Сантини опять будет ныть в Соцсети, что мы сбагриваем ему негодных для арены, и заполнение стадиона падает. В прошлый раз он натравил свою русскую жену, Елену Волкову на мою Лихуа — она опустилась до угроз моей жене! Антон молчал, зная, что младший отец Бур многословен, когда жалуется. — Сантини и эта Волкова обижали простых людей ещё на Земле, будь то фермеры или шахтёры. У меня на Юге таких обычно кончал шериф — они с севера, гангстеры-янки, не уважают закон, всегда можно найти повод: убить при задержании за сопротивление, застрелить во время побега из-под ареста. Всё справедливо. Дона Капоне тоже за неуплату налогов посадили. Мафию нужно сажать, и убивать за что получится. А тут их в боссы назначали. Нужно защищать наших людей от таких ублюдков. Не понимаю, как Дед терпит Волкову — она же родственница тех, кто отобрал у меня шахты! Бастард продолжал молчать, уважительно давая выговориться командиру. То, что младший отец повторяется, рассказывая свои байки по сотому кругу, было не так уж важно. Однако, Джек закончил свою историю, и прошёлся по кабинету, держа руки за спиной. — Знаешь, Антон, в Кентукки говорили: «Спятивший работник руды не даст». Я всегда работал по этому принципу. Он присел рядом со стариком и снял с него маску: — Как тебя зовут? Джек никогда не опускался до того, чтобы использовать слово «кличка» — унизительную придумку дона Сантини или этой его Елены — Джек точно не знал кого из них. Он слышал, что не только Сантини до эмиграции с Земли был связан с итальянской мафией, державшей казино, но и Елена Волкова тоже была криминальной принцессой, дочкой российского олигарха, связанного с мафией, «ворами в законе». Старик молчал. Его глаза оставались красными, пустыми. Почему-то поле «кличка» в соцсети было у него пустым. Согласно журналу, он сам удалил несколько минут назад, оставив только цифры номера. Старую кличку мог бы увидеть только Дон Сантини… Или программист, этот ногфлер Вячеслав, посмотрев в базе. — Номер помнишь? Сына как назвал? — номер Джек прекрасно видел в AR, но решил проверить, что скажет низший ногфлер. Старик наконец среагировал, и покачал головой отрицательно. Джек взглянул на Антона: — Отправь его файл ногфлерам Хэншена, пусть посмотрят анализы крови с ПИКа, проверят телеметрию с нейрочипа. Ожидая отсчёт, Джек погрузился в воспоминания о прошлом. Хотел бы он рассказать о них Антону или другим своим людям, но не мог. Каждый раз, когда он пытался рассказать вслух как он потерял бизнес, Бур почему-то терял сознание. После Сингулярной Катастрофы шахты у Бура отобрал рой дронов ЧВК из Либерти-Сити, нанятые Arabia Transport Systems, LLC. Служба Охраны Бура не могла ничего сделать с боевыми роботами размером с мушку: они прогрызали щели в прорезиненных уплотнениях брони, а потом сгрызали людей в кровавую кашу за минуты. Ничего сделать было нельзя. Непонятно почему, но выродившимся потомкам владельцев компании даже сейчас, через 777 земных лет, позволяют пользоваться ИИ-системами, а самому Джеку, и другим на равнине Хриса категорически это запретили. Хорошо хоть это бесполезные роботы, только и способные, что отвечать на вопросы этих дурней. Совсем как чатботы начала 2020х И ИИ-собеседники в домашних роботах начала 2030х. Он пытался вспомнить, кто запретил Буру использовать продвинутые ИИ-системы, но не мог: голова взрывалась болью. Хорошо хоть разрешили использовать демоны с обрезанным ИИ для надзора за ногфлерами. Больше всего Джека бесило, что он соблюдал Сингапурскую Конвенцию 2031го, запрещавшую сверхинтеллектуальные машины, и ограничивающую использование общего ИИ, а его конкуренты пользовались анархией фронтира, и по-тихоньку её нарушали, вовсю используя роботов с ИИ в шахтах — Джеку было сложно с ними конкурировать. И сложнее защитить свои владения, когда Закон и Порядок, которые он установил на плоскогорье Арабики, рухнули после Катастрофы. Кто-то, кого он никак не мог вспомнить, почему-то закрепил за одичавшими потомками Arabia Transport Systems право на системы с общим ИИ, сказав, что это культурная особенность. Как особенность Сектора Хриса — бессмертие Элиты. В гробу и белых тапочках Джек видал эти особенности! Джек надеялся, что сейчас, через сотни циклов, он наконец вернёт себе назад своё — украденные у него шахты. А архивариуса, и прочую нечеловеческую гадость, возомнившую себя умнее человека, он лично скинет в провал выработанной шахты, когда штурмовики Семьи возьмут города Арабики. Джек умел ждать, и умел мстить. Он уже отомстил ЧВК из либерти-сити, присоединившись к Деду, Дону Сантини и ядерщикам Лихуа. Он не вмешивался, когда Лихуа отключила город. Наконец, спустя десять минут Антону пришёл отчёт: «диагноз: амнезия от психической травмы. неблагоприятный прогноз. состояние здоровья удовлетворительное. По протоколу назначается разборка на органы, но криохранилище полное. Господину Хэншену он не нужен. Дежурный ногфлер-ординатор.» Антон резюмировал вслух: — Память потерял. Джек выдохнул. Медленно поднялся. Вытер лоб тыльной стороной ладони. — Сынок, — сказал моложавый 925-ти летний мужчина тихо, обращаясь к тому, кто выглядел как разваливающийся старик — Ты помнишь, как работать в шахте? — Нет, — впервые ответил тот — Как пневматический молоток включать? Покачал головой — Как маску надевать? Старик посмотрел на свою маску — её будто бы узнал. Джек выпрямился. Скрестил руки на груди. — Антон, а в ПИКе у него есть обучающие программы для шахтёров. Как думаешь, можно заново обучить, теоретически? — Джеку не хотелось приговаривать мужчину к смерти, он хотел разделить ответственность с тем, кого считал своим. — Есть, — кивнул бастард. — Но он же не помнит, как ими пользоваться. Нужен инструктор. Недели две минимум, и то если будет подчиняться. Плюс адаптация. Ещё месяц. Итого — полтора месяца на восстановление одного низшего. — А ресурсы? — Джек потер переносицу, и спросил то, что и сам прекрасно знал — Знаешь, сколько тратим на одного низшего в день? Антон прикинул: — Кислород, сойлент, аренда места в бараке… Трудосолов пятнадцать. Ему самому на жизнь — пол-трудосола: налог на жизнь низших забирает себе Дед. Получается, 54. Плюс работа инструктора-специалиста: он наш, так что чистые затраты только на зарплату и содержание — трудосолов 250 ногфлерских. Итого, примерно 300. — А новый низший сколько стоит? — спросил Бур, хотя знал и этот ответ. Он хотел понять, можно ли привлечь Антона к административной работе. Бур не любил захваченных франкофонов, считавших барщину в Восточном Маринере: у него и от тонов в англокитайском до сих пор голова пухла. — Дед просит по тридцатке? Джек кивнул, вновь взглянув на старика. Тот переводил непонимающий взгляд то на младшего отца, то на бастарда. — Человек сломался, — тихо произнёс Джек. — Видел таких в шахтах Аппалачей. Он подошёл к шкафу и открыл его. Внутри висел экспериментальный высотный костюм в аристократических цветах красно-чёрного камуфляжа. Как у самого Джека или Антона. Бур улыбнулся: — Вот Дону Сантини сюрприз будет, низший и не полосатый костюм. Испытаем, запишем, покажем на планёрке всем младшим отцам. Жаль, у меня Паолу Россу забрали — теперь заказ может достаться достанется Гаосяну. У него уже есть производство высотных костюмов для пилотов дирижаблей. Он сверил размер старика с данными костюма — совпадало. — Хотя… Смотри, подходит. Антон, переведи его в проект «Плоскогорье». Гаосян не умеет делать высотные пехотные костюмы. У нас ещё есть шанс получить заказ. Большой куш, инструктор себя окупит. Покажем пользу — нам отдадут назад эту ногфлерку Паолу. Джек сохранил коммерческую хватку за прошедшие столетия. Антон нахмурился: — А он выживет в бою? — Вряд ли. Но у Дона Сантини сразу умрёт. А так хоть с пользой, вернёт мне украденное назад — все мои шахты. И проживёт ещё чуть-чуть. Антон помог старику подняться, и подтолкнул к выходу — Спа… спасибо… — протянул тот, кто забыл как его зовут, и что Система забрала у него сына. Джек не ответил, вернувшись к гаусс-орудию. Руки вновь погрузились в детали орудия. За окном кабинета синее, утреннее солнце вставало из-за террикона. Мастерская гудела — стучали молоты, трещали сварочные аппараты, ревели старые, но надежные моторы древних «Катерпилларов». Грядущая война требовала жертв. Джек Конрой просто следил, чтобы жертвы не были напрасными. То же время. Столица, казематы пятого отряда. Алекс Начальник секретной полиции «Семьи» развернулся к выходу и вышел из камеры. Оба бастарда пристроились за его плечами, чеканя шаг. Один из них пытался не думать, об ужасе, что только что совершил. У Алекса не было привычки как у Астры уходить в размышления о науке от боли. Обычно он заставлял себя её терпеть, даже наказывал ею. К тому же… Может, это не бегство от реальности в абстрактные материи, а планирование революции? Так что сейчас ему нужно было сделать вид, что он такой же бравый палач, как и другие бастарды в пятом отряде. Чтобы лучше имитировать такого бастарда, и не мешать себе механически передвигать ногами, он решил задуматься, почему в секторе нет настоящих ИИ-систем? Почему такие машины, как Архивариус, есть в Арабике? Почему в Семье нет исходного кода библиотеки, устраняющей галлюцинации у ИИ, хотя она используется в используемой в каждом демоне, код которого Алекс потрошил? Ну и наконец, почему встреченный им робот-Архивариус Арабики знает в тысячи, миллионы раз больше человека, но не умнее во столько же раз? В тех файлах книг, по которым он учил программирование и алгоритмы, часто не хватало страниц. Алекс догадывался, что они были про архитектуру сверхинтеллектуальных систем. Он подумал, что это может быть очень важным, для того, чтобы уничтожить систему Сектора — обязательно нужно раскрыть эту загадку. Он пытался разобраться в том, как это работает, роясь в исходном коде демонов. Документации к их ИИ части никакой не было, кроме инструкций как их скомпилировать и установить. *** Через десять минут в камеру вошли двое уборщиков. Старший, худой мужчина, считал по номеру трупа в AR дело казнённого. — Форсированный допрос, — пробормотал он, изучая данные в AR. — Плохое питание. Общага. Не низший. — Он повернулся к напарнику. — Отправь запрос в госпиталь. Спроси, нужны ли им органы, или сразу в гидропонику? Обычно таких как он потрошат. Но может, им больше не нужно. Напарник кивнул, отправляя сообщение взглядом. И вдруг, найдя что-то в Соцсети, сказал: — О, это один из наших… Из нашего департамента, представляешь? Новенький. Недавно взяли с завода. Старший ногфлер поёжился. Но он не успел прокомментировать — Ответ пришёл быстро. — Госпиталь отказался, — доложил напарник. — Печень и почки под вопросом после форсированного допроса. Говорят, уже забили под завязку криохранилище с органами на продажу — скоро приедет караван Торговой Лиги. Так что сразу на переработку. — Понятно. — Старший уборщик достал герметичный мешок, положил на носилки. — Взялись — ты за ноги, я за руки. Быстрее. У нас ещё восемь тел сегодня. В камере остались красные пятна на бетоне. Вода с потолка капала в лужу крови, разбавляя её. Красное смешивалось с прозрачным — Медленно, методично. Как всегда в казематах пятого отряда. Через полчаса один из уборщиков вернётся, чтобы продезинфицировать камеру для нового арестанта — порядок есть порядок.