Сarapace (Броня)

— Ты в порядке?        В ушах Ван Чжи всё ещё звенит от звука его собственного выстрела. Это не первый раз, когда он отнял жизнь, но впервые для этого была такая причина.        Он качает головой. Он ни разу не посмотрел в лицо Дин Жуна; он не думает, что может это сделать, по крайней мере, сейчас. Пока ещё нет.        Тан Фань лежит на полу, и о нём уже заботятся люди более квалифицированные… и более желанные, чем Ван Чжи. Он слышит, как Цуй-мама проверяет своих девушек и клиентов. Люди движутся, выкрикивают приказы, убирают тела, и Ван Чжи должен двигаться, но он не может. Не может.        Он ощущает давление вокруг своей руки, прямо под локтем. Тёплое, успокаивающее. Это рука Дин Жуна осмеливается увести его отсюда, и Ван Чжи следует за ним. В ушах стучит, внутри всё скручивается, но Дин Жун здесь, Дин Жун поможет ему, как всегда это делает, и с Ван Чжи всё будет в порядке.        Он будет в порядке.        Ван Чжи не помнит, как им удаётся уйти. Он помнит, как его останавливает Шан Мин, и на этом всё. Если и был какой-нибудь разговор, он будто бы там и не присутствовал. Это похоже на взрыв в столице три года назад, когда реки крови среди тишины и пустоты сменили оживленную городскую суету — в тот краткий миг, когда он позволил себе подумать, что это всё не реально, это не может быть реальным, прежде чем приступить к работе снова.        Тогда он чувствовал себя беспомощным. Он чувствовал себя беспомощным и сейчас, пытаясь удержать остатки контроля, но зная, что может только ждать, когда придёт спасение. Его жизнь балансирует на тонкой нити, и один неверный шаг может сбить его вниз; на этот раз у него даже не было выбора, куда приземлиться.        Он не спускает глаз с тёмной униформы Дин Жуна, знакомой вышивки, мягких колебаний его груди при дыхании. Теперь они сидят бок о бок в повозке. Они едут домой. Это продолжается слишком долго, и Ван Чжи нужно взять себя в руки.        — Дин Жун, — начинает он, но понимает, что ему нечего сказать. Дин Жун уже обо всём позаботился.        — Ван Чжи, — отвечает Дин Жун, и на этот раз тембра его голоса достаточно, чтобы вырвать Ван Чжи из его мыслей.        Ван Чжи, а не ду-гун. Даже если Ван Чжи понимает, что делает Дин Жун, это не перестаёт быть эффективным. Ты можешь позволить себе страх, будто говорит он. Ты можешь позволить себе быть собой.        Ван Чжи выдыхает.        Он оставит это позади, как оставил всё остальное с момента основания Западной Ограды. Он снова станет командующим Ваном, но сейчас он Ван Чжи для Дин Жуна, и здесь он в большей безопасности, чем где-либо в мире.        Ван Чжи протягивает руку, и Дин Жун принимает её.        — Если бы я погиб, — говорит Ван Чжи, не отводя взгляд от лица Дин Жуна, — ты бы сейчас командовал Западной Оградой.        — Если бы ты погиб там, — кивает Дин Жун. Его рука в руке Ван Чжи крепкая, мозолистая на кончиках пальцев, грубая в других местах. — Но ты бы там не погиб.        Как удивительно наивно. — Возможно, у меня не было выбора.        — Я не совсем правильно сказал, — уточняет Дин Жун таким опасным тоном, что у Ван Чжи перехватывает дыхание. Его рука — твёрдая, надёжная, настоящая — сжимает его руку. — Я бы никогда этого не допустил.        Тепло разливается по телу Ван Чжи, и он не знает, исходит ли оно от груди, или щёк, или от мест, в которых их кожа соприкасается. Он сжимает в ответ руку Дин Жуна и поднимает глаза, а затем, пока они всё ещё скрыты от остального мира, поднимает их сцепленные руки, чтобы запечатлеть поцелуй на тыльной стороне ладони Дин Жуна.        Глаза Дин Жуна расширяются — совсем немного, но достаточно, чтобы Ван Чжи заметил. Это заставляет его рассмеяться и сделать это снова, просто чтобы увидеть выражение его лица.        — Сяо Чжи, — шепчет Дин Жун, и Ван Чжи знает, что позже он отыграется каким-нибудь новым и восхитительным способом, и это ещё одна вещь, которую стоит ждать с нетерпением, когда они вернутся домой и весь этот ужасный день останется позади.        Он в порядке. Дин Жун позаботится об этом.