Reflections of beauty

      Мама была светом. Её искрящиеся волосы отражали полуденное солнце — так они были прекрасны; и маленькая Мегги кричала от восторга при виде них. Засмотреться на маму и разбить коленки, упав с трёхколёсного велосипеда — это слёзы и сопли; и конечно же мама, обнимающая, утешающая. Мама была теплом.       Воспоминание ли это? Остались только фотографии в цветастом альбоме и сломанный трёхколёсный велосипед на чердаке. А мама умерла в далёком детстве, и у Меган нет ничего, кроме этих смутных образов. Ещё — мамина фотография в рамке, хранимая на рабочем столе отца.       — Она была лучшей, любовь моей жизни, — её добрый милый папа оставался верным. — Ты так на неё похожа, Мег.       Мама была иконой, достойной молитв. Призвать её образ в момент жестокой обиды — как призвать небесного ангела, как призвать тепло и свет, объятие и утешение. И Меган призывала, и Меган молилась: мама, приди. И порою смотрелась в зеркало, угадывая материнские черты в своих чертах, черты ещё живые, ещё движущиеся, более ясные, явственные, чем дымный отпечаток прошлого на плёнке полароида. Плакала и смеялась, просто чтобы увидеть — как это выглядит, когда мама плачет и смеётся. Ей было тогда двенадцать, тринадцать, четырнадцать...       Но когда взрослеешь, и жизнь идёт своим чередом, приходится оставить призраков, даже самых любимых, даже если над этим призраком до сих пор плачет отец. Она оставила.       Старшая школа, первая любовь (мисс Пратт, преподавательница ИЗО), впервые разбитое сердце. Больше нет молитв, но разговор с папой за чашкой горячего шоколада тоже исцелял. На тесной кухоньке можно рассказать и про глупого Джона, с которым она только что рассталась, и про прерафаэлитов, по которым недавно прошла великолепная лекция. Папа обнимал, утешал, веселил, вдохновлял. Папа купил мольберт и нанял репетитора для подготовки к вступительным, и всегда восхищался любой мазне, нарисованной Меган. И папа остался без неё.       Когда-то Меган плакала о мёртвых, но сама познавая посмертие, горько зарыдала о живых. Ни смерть, ни жизнь не страшны — но ужасна разлука по любую из сторон бытия. И всегда прекрасно воссоединение.       — Мама?..       Мама оказалась сиянием — слепящим глаза, но теперь холодным и далёким, непостижимым и недоступным. Нельзя броситься к ней с объятием, нельзя обратиться за утешением, а если осмелишься — получишь унижение, стыд, осуждение. Ребекка Уокер отринула земное чувство и взобралась высоко, как никто из тех, кто рождён человеком. И она потребовала от Меган соответствия.       Мама стала мечтой. Приблизиться к ней, последовать по её стопам и превзойти… Меган колебалась раньше, когда думала об избрании пути, но с момента встречи с матерью всё оказалось ясным, как день: ей суждены белые крылья и высокий пост в Небесной Цитадели. Забылись нежная связь с Мими и страсть к Люциферу, и она целовала соответствующего Дино. Она отринула все предложения Мальбонте, даже если в его замысле мерещилась справедливость. Нет же, есть одна сторона, достойная избрания — сторона её матери.       — Небеса главнее ада, — говорила она.       — Моя мать — Серафим, и важнее для Шепфа, чем Адмирон, — говорила она.       — Значит, Йор должен был умереть… — говорила она.       — Я никогда не приму твою сторону, Маль! — говорила она.       Всё оказалось верным и они обе сохранились для нового века бессмертных. Получила признание — в Совете появилась ещё одна Уокер, с ней же избрался Дино, получилась почти что царственная чета…       — Мама… Ты могла бы жить со мной, у нас большой дом. Однажды будешь нянчить внуков, — и улыбнулась застенчиво, стыдливо, даже вспыхнули щёки. О, если бы она жила так близко! Меган хотела бы поселить у себя дома всех дорогих и близких и бесконечно беседовать, обнимать, утешать. Если бессмертие, то только такое.       — Ты думаешь, мне интересно ухаживать за младенцем? — презрительная усмешка, блеск холодных глаз. — Заблуждаешься.       Вдруг по груди разлилась горячая обида. Боль унижения вызвала непрошеную слезу — от чего так? Разве она не слышала слов горше?       — Вытри слёзы, — мама подала платок, отворачиваясь, — иначе выглядишь жалко.       — Посмотри на меня! — внезапный безумный-безумный крик; она, верно, потеряла рассудок.       Удивлённое лицо матери, приподнятые брови.       — Я всё сделала для тебя, всё на свете, а ты не можешь быть со мной вежливой! Что ты за тварь такая? Разве никогда не любила меня? Была светом, теплом, надеждой, мечтой… А я тебя люблю, всегда люблю…       Меган сама не поняла, как поцеловала — нет же, укусила мать в губы. До крови. Мама тут же отпрянула, вытерла губы, а Меган почувствовала на языке металлический вкус.       — Ты сошла с ума, — мама лишь констатировала факт.       Какой-то священный ужас… Ведь любила, правда любила всю свою жизнь и ту, и эту — но не так. Желала взгляда, объятия, утешения — но не страсти. Только урвала этот короткий, не дочерний поцелуй, зачем? Идеал красоты, грации, женственности… Силы, могущества, стойкости. Идеал — не предмет воздыхания.       — Извини… Прости, я не хотела, — готова умолять на коленях, но глубоко и судорожно вздыхает, успокаиваясь. — Простишь?       — Забудь об этом, ни слова, — мама поджимает кровоточащие губы, морщится.