Reflections of beauty

— Я думаю, вам есть о чём поговорить — Винчесто напоследок улыбнулся, оставляя мать и дочь наедине.       Ребекка... Та, ради которой он потерял бы голову тысячу раз, если придётся. Та, которую он больше никогда не отпустит. Её нынешняя холодность казалась слишком привычной, чтобы он придавал этому значение, тем более она очень сильно переживала за дочь, оставшуюся в тисках Чумы. Теперь же всё должно пойти лучше: будут вместе трудиться на общее благо, рука об руку достигнут победы.       Тут он вспомнил новую идею и решил сразу вернуться в зал, где оставил обеих Уокер — даже если происходит что-то личное, кому, как не ему, увидеть это? Он хотел стать частью их семьи... Ребекке — мужем, а Меган — отцом.       Вернувшись в комнату, замер, наблюдая страстный поцелуй, лишённый какой-либо семейственности. Он не знал, что делать. Меган прижималась к матери, крепко обхватив ту руками за плечи. Ребекка гладила дочь по спине и талии. И она же первой заметила его... Тем не менее продолжала поцелуй, вцепившись в него яркими глазами. Почувствовала неладное Меган, обернувшаяся к нему и тут же отпрянувшая от матери. Стыдливо сжалась, переводя взгляды между ним и Ребеккой, покрывшись пунцовыми пятнами и чуть ли не плача. Ребекка же стояла с прямой спиной и нечитаемым холодным выражением лица, как будто прервали совещание, как будто её застали за бумагами, а не за свершением инцеста. Могли ли они?.. Как она могла? И дело не в измене, нет: её податливый, восхищённый ребёнок не должен быть использован таким образом. И совершенно непонятно, как они пришли к подобному. — Ты что-то хотел, Винчесто? — Да. Это касается Ордена. — Тогда пройдём в мой кабинет. Меган, твоя комната во втором корпусе, дверь под номером три. Обратись к кому-нибудь, если не сможешь найти.       И Винчесто с Ребеккой оставили красную, задыхающуюся Меган одну. Когда они зашли в кабинет, демон с силой захлопнул дверь. — Ты поселила её рядом с собой?! Чтобы что, спать с ней? Это твой ребёнок, опомнись! — Да, я поселила её рядом с собой и как раз потому, что она моя дочь, — тон, не терпящий возражения. — И мы никогда не спали с ней... — А что же я увидел? — Минутную слабость. Впервые мы оказались рядом после долгой разлуки в условиях смертельной опасности.       Серафим села на своё кресло и на столе сцепила пальцы рук, глядя на него ледяными глазами. Невозмутимость, непроглядность черт... Потом что-то смягчилось в ней и она стала говорить меланхоличным тоном: — Целоваться с ней всё равно, что целовать себя... Нет вкуса, только текстура языка, нёба, зубов.       Винчесто скривился. Даже если Меган уже давно взрослая (сколько ей по земным меркам? Тридцать?), это всё ещё казалось растлением. — Почему она? — спросил он. — Почему из всех бессмертных ты избрала в любовницы свою дочь? — Я не выбирала.       Стала поправлять кольцо. Перед Винчесто вновь явилась та картина: увлечённый поцелуй двух женщин, державшихся друг друга. Две изящные белые руки, которые он любил, запутавшиеся в складках шёлкового платья. Дочерние руки в золотых волосах матери. Зачем же?.. Снова взглянул на Ребекку, ища хотя бы след стыда или раскаяния, но обнаружил лишь сосредоточенность вокруг платинового кольца. Всмотрелся в украшение и замер. — Ты носила это кольцо всё это время?       Кольцо их любви и его погибели. Не им ли воспользовались ради той манипуляции, когда столкнули двух честолюбивых и разумных в опасные объятия друг друга, обернувшиеся казнью Винчесто? — Постой, — сказал, вдруг ощутив тревогу, — я подарил своё кольцо на прощание Меган. Она его сохранила? — Сохранила.       Догадка повисла в воздухе. Она всё поняла — эта скользкая эмоция узнавания промелькнула на её лице лишь на короткое мгновение, вновь уступив место равнодушию. — Вот значит как.       Вот и всё, что она сказала. Будь на её месте Винчесто, тут же отбросил бы от себя проклятое кольцо. Неужели она не могла догадаться сама? — Тебе снились сны с твоей дочерью? И ты ничего не заподозрила?       Метнула раздражённый взгляд, поджимая губы до тонкой ниточки. До чего же она красива! — Это работает не так топорно, чтобы нельзя было сразу распознать манипуляцию. Сначала снились сны о её детстве и моей смерти, пробуждалась древняя привязанность — это было так давно... Целую жизнь назад. Я погибла, когда ей исполнилось пять и больше не растила её, не видела её до того, как она поступила в школу ангелов и демонов. Мне казалось, что наконец явилось материнское чувство — чувство родственности и любви.       Она рассказывала это довольно буднично, как зазубренную лекцию по истории. — И потом это обернулось желанием? — он сел по другую сторону стола. — Нет же... Раздражением, зудом в венах. И жаждой касаться — поправлять волосы, обнимать, держать за руку. Слишком естественно, не так ли? И ты знаешь, что я бы не стала этого делать. Я контролировала себя. И только потом появились порочные, болезненные сны. — Хорошо, — он постучал пальцами по столешнице. Задумался надолго и лишь затем заговорил: — я понял, как всё случилось... Теперь ты избавишься от кольца?       Что-то он увидел в её поднятых глазах — что-то, похожее на отказ. Неужели ей дорого это уродливое чувство желания? Неужели она не хочет отринуть мерзкое наваждение? Мать и дочь, возжелавшие друг друга силой проклятия — с годами не обретшие ничего общего, кроме этой нераскрытой, грязной тайны. Неужели у них ничего больше нет, кроме этого чудовищного, омерзительного притяжения? Ничего, кроме болезненной жажды обладания, жажды поглощения? Неужели они не могут создать новое семейственное чувство, здоровые отношения матери и дочери без порочной привязанности? Без диких страстных снов друг о друге? — Нет, — ответила Ребекка.