Лучший момент

— Как это называется, когда у тебя внутри тепло, ты всем доволен и хочешь, чтобы всё осталось так, как есть? — Полагаю, это называется счастьем. Т.Пратчетт

      Если бы Мишу попросили выбрать самые счастливый момент в жизни — он, Миша, не назвал бы ни свадьбу, ни первый концерт, ни знакомство с друзьями. Всё это было, конечно, хорошо; Миша безумно любил и друзей, и жену, и выступать. Три этих фактора составляли его жизнь. Она буквально вертелась вокруг людей.       Однако Миша считал, что он, был по-настоящему счастлив лишь однажды. Тогда не было ни денег, ни славы, зато ворох проблем за плечами имелся. В те далёкие годы, Мише было не больше восемнадцати. Группы «Король и Шут», как таковой и не существовало, имелась лишь компания товарищей, желающих создавать свою музыку.       Миша был мечтателем, романтиком и чёртовым бунтарём. Он свято верил, что весь мир лежал в его ногах, что протесты способны хоть что-то сделать, что одного лишь желания достаточно для достижения цели. Конечно потому, что в голову бил юношеский максимализм. Он говорил, нет, даже орал: «Давай, Миша, покажи им всем, кто здесь главный! Хватит терпеть людскую тупость! Папа глупый, он не понимает, что твоё будущее в музыке! А этот старик пытается сломать тебе крылья, сделать из тебя такого же глупого и угнетённого человека! Отец хочет, чтобы ты прогнулся под систему и потерял себя!»       В то время Миша постоянно ссорился с родителями, сбегал из дома и ночевал чуть ли не на улице. От последнего, правда, спасали друзья, но не всегда. У Поручика был строгий отец, которого, если честно, даже сам Миша побаивался. Родители Князева не пускали ночевать дольше, чем на день. Оставался только Шура Балунов. Однако Миша порой специально не шёл к нему. Мишу никто не гнал, его абсолютно всегда пускали в квартиру и позволяли ночевать сколько душе угодно, да только Мишу мучила совесть. Он знал — у Балу большая семья, а ещё один человек будет только мешать да и только, пусть Балу и говорил иначе. Ему нельзя было верить: он постоянно врал и преувеличивал.       Вот и приходилось Мише спать на скамейках и в клубах. Хорошего и приятного в подобном было, мягко говоря, мало. У Миши не было постоянно жилья, поэтому ел он мало. Время и так стояло голодное, мало кто мог похвастаться тем, что набивал желудок до сыта. Так что Миша был вынужден учиться есть один раз в день, редко бывало что два. В конце концов, нельзя же было протестовать, а при этом есть как свинья.       От голодной смерти спасал брат: он, тайком от родителей, приносил что-то поесть Мише. Тот жадно ел домашнюю пищу и чуть ли не давился собственными слюнями.       — Когда ты вернёшься домой? — Серьёзно спросил Лёша, чьи отношения с родителями были приторно-идеальными. — Мама сильно беспокоится за тебя. Она не может спать нормально.       Миша недовольно закатил глаза, вытер нос рукавом грязной куртки и взглянул на брата взглядом, в котором читалось убеждение в предательстве. Лёша не мог понять, каково это — ссориться с отцом, отстаивать свою точку зрения. Лёша, как послушный щенок, выполнял все требования родителей. Последние же, старались принимать его выбор.       С Мишей же дела отстояли иначе: отец его не слушал, точнее, не слышал. Возможно, Миша сам был виновен в этом, ведь он не умел договариваться и сразу лез кому-то что-то доказывать. Отцу это никогда не нравилось.       — Я вернусь, когда отец примет мой выбор и перестанет орать на меня, — хмыкнул Миша и укусил кусок свежего хлеба.       — Папа тоже переживает за тебя, Миш, — Лёша посмотрел на брата осуждающе, прямо как отец.       Миша невольно сжался под этим взглядом и с трудом проглотил еду. Он словно вновь оказался дома, наедине с отчитывающим его отцом.       — Он хочет, чтобы ты хорошо жил, а ты его не слушаешь. — Лёша даже говорил с такой же интонацией, как и отец.       — Он хочет, чтобы я жил как серая масса! Ему плевать, что я хочу заниматься музыкой, а не стены красить или губить здоровье на заводе! — Не выдержав, повысил голос Миша.       — Поэтому ты решил убить своё здоровье, живя, как какой-нибудь бомж?! — Повысив голос в ответ, громко цокнул языком Лёша.       — Прекрати говорить так! — Зло зашипел Миша, который даже не нашёл, что можно дельного ответить.       — Я правду говорю, а она тебе глаза слепит. Прекращай свой спектакль и дуй домой, пока маме совсем плохо не стало, — безразлично сказал Лёша, усмирив свой пыл, чтобы ссора дальше не набирала свои обороты.       Он уже давно перестал испытывать былое восхищение по отношению к брату. Тот из героя превратился в кого-то жалкого и отвратительного. Миша чувствовал, что именно таким его теперь и считал младший брат. Это было так больно и обидно, что хотелось взвыть в голос. Раньше ведь Лёша поддерживал идею стать музыкантом, интересовался группой. Теперь же он называл это всё глупостью.       — Если с мамой что-то случится из-за тебя – я лично приду и набью тебе морду. Миш, повзрослей наконец и возьми себя в руки. Твоя музыка ни черта не прокормит тебя. — Сплюнул Лёша и ушёл.       Миша ещё долго смотрел ему в след, чувствуя себя брошенным и никому не нужным. По ощущениям, даже родной брат его предал, встав на сторону отца. Юношеский максимализм внутри зло пищал: «Теперь тебя никто не ждёт в этом доме! Теперь ты предоставлен сам себе! Глупо возвращаться: эти уроды подумают, что ты прогнулся и сломался. Они же будут победителями! Нельзя идти домой.»       Ссора с братом не была чем-то хорошим, однако взрослый Миша считал этот день лучшим в своей жизни. Нет, не из-за холода, голода или же скандалов с родным. Всему виной то, что произошло потом.       Миша в тот день просидел на скамейке до вечера и продолжил бы проводить там время, морозя почки, если бы не Шура, которому почему-то не сиделось дома в столь поздний и холодный час. Увидев эту картину, Шура просто подошёл, схватил Мишу за рукав грязной куртки и заставил подняться на ноги. Шурик даже не спрашивал.       — Пошли, Миш, а то сейчас в сосульку превратишься, — уверенно произнёс Шура и крепче сжал одежду.       — Я не пойду домой. Лучше уж от холода помру, чем пойду к отцу. Он же опять начнёт заводить свою тупую шарманку! — Миша пытался освободить руку и уйти подальше от Шурика для своей же безопасности.       — Успокойся же ты! — Шикнул Шура. — Мы не к тебе пойдём, а ко мне! Мои родители к бабушке уехали, мелких с собой забрали. А старшие уехали сдавать экзамены. Так что я один дома. Успокоился?       Шура, не дождавшись ответа, потащил Мишу в сторону своего дома. Миша прекратил попытки сопротивляться. Он почему-то был уверен, что сейчас лучший друг его не обманул и сказал настоящую чистую правду.       Так оно и оказалось: дома у Балуновых было преступно тихо, как для семьи, где имелось много детей.       Шура отвёл гостя в свою «комнату», а сам ушёл на кухню, откуда вернулся с двумя кружками горячего чая. Миша принял напиток и стал пить его медленно, не торопясь. Жидкость согревала горло и заставляла расслабиться. Даже ссора с братом начала медленно, но верно забываться.       Медленно приближался тот момент, благодаря которому этот, казалось бы, ужасный день стал самым лучшим в жизни Миши.       — Миша, смотри, что мой брат недавно купил..! — Шура вышел за «ширму» и спустя пару секунд принёс кассету. — Тут песни этих… Наутилусов, вспомнил! Конечно, песни не все, но они есть? Послушаем?       Миша кивнул в ответ и отпил ещё немного чая из кружки. Уже через секунду Миша услышал, как зеленоглазый вставлял кассету в магнитофон. Последний, спустя пару минут, «запел». Голос солиста расслаблял и побуждал не говорить, именно молчать. И отсутствие обыденных разговоров не будет никак тяготить.       Шура сам не решался начать разговор, он пил чай и сидел рядом с кареглазым на одной кровати. Без всяких разговоров было решено, что сегодня Миша спит рядом с Шурой (не раздельно, потому что остальные Балуновы могли вернуться в любой момент). На одной кровати будет тесно, но один раз можно и перетерпеть       Вдруг Миша почувствовал, как Шура уложил на его плечо голову. Миша не хотел прогонять Шурика, накричать на него или что-то в этом духе. Нет, наоборот, стало так хорошо от этого жеста, что до Миши дошла одна простая истина. Она заключалась в том, что с Андреем можно было проболтать до утра обо всём что только есть на свете. А вот с Шурой хорошо молчать и понимать друг друга по одному лишь взгляду или малейшему жесту. С Андреем так не получалось, а с Шуриком – да. Именно с ним чай становился вкуснее, а хриплый и иногда пищащий голос Бутусова в сто раз лучше.       Именно тогда, находясь в тесной комнате, сидя на одной кровати с Шурой, попивая горячий чай и слушая голос Бутусова, Миша ощутил самое большое счастье в своей жизни. Да, в будущем он тоже слушал Бутусова, сидел в тесных комнатах и пил чай. Однако ничего из этого не могло сравниться с тем вечером, когда рядом был Шура, ласково уложивший голову на плечо.       Пусть он и не сказал в тот вечером толком ничего поддерживающего, Миша всё равно ощущал его немое и заботливое беспокойство, что согревало душу не хуже горячего чая. Тогда переживания Шуры ощущались особенно сильно, благодаря чему Миша невольно тепло улыбался.

***