Скоро Рождество

«Снова праздник, снова ты,

И моя любовь не в тему...»*

На улице самая настоящая сказка: то тут, то там, словно россыпь утончённых драгоценных камней, блестит снег, немного освещённый сонным алым рассветом. Множество снежинок, повидавших весь мир, и что-то особое, что-то там, за гранью, как чьи-то счастливые улыбки, неторопливо и завораживающе оседают на землю, будто очищая планету от накопившихся за века сгустков тьмы. Никто не может пройти мимо этого зимнего великолепия: даже те, кто очень спешит, останавливаются и с каким-то невинным, почти детским удивлением оглядываются, быстро и обязательно шёпотом озвучивают что-то очень желаемое, а после, включив любимую песню, идут, улыбаясь и чувствуя приятную щекотку волнения перед подкрадывающимся праздником. Замёрзший город хвастается разноцветными, похожими на калейдоскоп, вывесками, заманчивыми афишами декабрьских представлений, запахом штруделя с корицей, смехом счастливых детей, свежестью и чистотой холодного зимнего воздуха. И в каждом уголке слышна песня любви прозрачного льда и застывших огромных облаков. А Чонгук неотрывно смотрит в окно. Лёгкая метель размывает реальность вокруг, сглаживает острые углы настоящего, и всё кажется таким мягким и нежным, почти родным. «— Чонгук, ты должен понять, что нельзя просто так взять и исчезнуть из жизни человека. Ты же лучше всех знаешь, что был его крыльями, свободой, — глядя в глаза, как маленькому, пытается объяснить Юнги. — Не бросай его так. Ты же и сам загнёшься».

Он снова заливается литрами кофе, часами бегает по тому самому парку, безжалостно изводя себя, надеясь, что организм наконец-то заставит его отключиться и хоть на краткий промежуток времени даст возможность забыть всё то, что с ними было. Парень наблюдает за неторопливо прогуливающимися влюблёнными, которые представляются ему пока ещё горящими огнями чужой жизни, такой недоступной и обманчиво-безмятежной. Это необычайно легко. Смотреть на эти огни, как на прекрасные и холодные звёзды, которые в городе совсем не видны. Ведь так проще — воспринимать людей лишь как неодушевлённые светила, которые рождаются и умирают. Пытаются сиять, но искусственные фонари всё равно затмевают их, не позволяя открыться и прошептать миру о сокровенном. «— Я не знаю, что мне делать. Я запутался, хён. Я так заблудился в себе, что уже ничего не знаю. — Подожди, и скоро ты всё поймёшь, — вздыхая, с сожалением отвечает Мин и шепчет тихо, так, чтобы никто не слышал. — Вселенная ведь на вашей стороне». Чонгук всегда обращал внимание на то, что каждый из нас — это целый огромный мир, вечно меняющийся, движущийся и до безумия неустойчивый. И ему как никогда было страшно сломать однажды чей-то такой мир своим. Сломать настолько, что галактики бы взорвались, и влюблённые начали бы постепенно задыхаться под осколками когда-то принадлежащих им звёзд. Воспоминания о них с Тэхёном вновь проносятся перед Чонгуком. Он безуспешно пытается выхватить из бесчисленного множества беспорядочных образов то, что стало причиной их расставания. Ведь всё это до жути неправильно. Ведь они всё ещё задыхаются друг без друга.

«Afterglow» — Ed Sheeran

Кто знает, как это принято называть в нашем жестоком мире? Как называется неукротимое и бесконечное стремление Чонгука к капелькам дождя на тэхёновых губах, к запутанным каштановым волосам, которые завиваются аккуратными волнами, если чувствуют влагу? «Похоже на любовь» — тихо скажет кто-то и будет чертовски прав. Они были настолько влюблены, насколько вообще может влюбиться человек. Это чувство заставляло забыть про весь мир вокруг, вмиг обрести когда-то оторванные крылья и взмыть так высоко, как только сможешь. Но они переборщили, улетели слишком далеко, и теперь поодиночке носятся в полнейшем вакууме Космоса, просто-напросто задыхаясь и увядая с каждым мучительным мгновением жизни. Но Чонгуку хочется верить, что из уцелевших ошметков их сожжённых душ и осколков звёзд можно построить новую сказку. Обязательно со счастливым концом и кучей детей. Полтора года ему понадобилось, чтобы заново для себя понять всю грандиозность совершённой ошибки. Полтора года воплей в пустоту, бесчисленных порезов и бесцельного существования. «Ты знаешь, хочу рассказать тебе одну интересную штуку: все мы сделаны из звёздной пыли. Когда звёзды были на грани, старели и умирали, они делились на огромное количество атомов, обещая друг другу найтись в Бесконечности». За любовь нужно бороться. Бороться, бросая на это все силы, которые только есть. Достичь предела возможностей, а потом плюнуть на него и пойти дальше. Ведь столько всего было сказано друг другу в моменты недолгого счастья, но гораздо больше так и не было озвучено. Осознание того, что же они натворили, пульсом стучит в висках, снегом и костями хрустит под ногами, пеплом разносится по миру. Но маленькой юркой надеждой начинает гореть где-то очень глубоко в сердце. Чонгук начинает неуверенно набирать знакомый, будто с рождения, номер, чтобы пытаться столько раз, сколько для этого потребуется. Юнги бы улыбнулся, если бы видел, что сейчас происходит.

❄️❄️❄️❄️❄️

«Знаешь, я теряю свободу, когда теряю тебя.

И я теряю голос»*.

Тэхён лежит на ледяном кафеле в своей ванной, скрючившись от яростных волн боли прошлого, пронизывающих всё тело. Он содрогается от безостановочных рыданий, которые безуспешно пытается заглушить рукой и шумом воды. Пытается не закричать от страха и безысходности, которые вновь поспешили напомнить о себе так не вовремя. Моральная боль — это твой собственный глухой траур, как если тебя заживо закапывают в землю, а ты слабо сопротивляешься. Потому что тебе надо жить. «Зачем?» — спросит кто-то, а ты не сможешь ответить. Это и есть моральная боль. Но в какой-то момент она становится неотъемлемой частью тебя, и ты уже не помнишь жизнь без неё. Свою жизнь до. А может её и не было? Может. Сейчас уже всё может быть. Темнота. Абсолютная и всепоглощающая. Бесконечное количество вопросов и заживо погребённых чувств. Невыносимо много тоски витает в холодном воздухе. Паркет весь мокрый и солёный. Он как море. Почти… «— И всё же, мне не кажется, что нашу историю писали слишком долго, — рассматривая потолок, задумчиво пробормотал Тэхён, с комфортом положив голову на колени своего парня. — Истории, подобные нашей, создаются за минуту... — А стираются за секунду, — закончил Чонгук, поёжившись. — Но я уверен, что не в нашем случае. Тебя слишком много внутри меня, чтобы я так просто это забыл». Лицо закрыто руками, все мысли постепенно теряются. Что это? Страх? Сожаление? Отчаяние? Пустота. Каждый существует с чёрной дырой внутри себя. И мы медленно, обречённо умираем, постепенно задыхаясь. Наша поломанная любовь, прежде лишь окрылявшая, сейчас только как тяжёлые кандалы прижимает к земле, заставляя прикладывать огромные усилия только для того, чтобы сделать следующий маленький шаг. «— Ты мог обманывать себя, меня сколько угодно. Ты мог бесконечно оправдывать каждое своё насквозь лживое признание...» Тэхён оглушён тишиной. Тэхён повержен воспоминаниями. Он не знает, что будет дальше. Он давно запутался в этой палитре серой неоднозначности, что свои чувства воспринимает с огромным трудом. Ему так хочется наконец забыть это, забыть Чонгука, забыть то, что сломало их обоих. Забыть самого себя. Тот короткий разговор в ночном холодном парке под огромным звёздным небом многое опять перевернуло в нём. Тэхён впервые за долгое время вновь увидел его, вновь почувствовал его запах и присутствие, что чуть сознание не потерял — это было так правильно. Настолько правильно, что где-то обязательно должен таиться подвох. Чонгук был близко, так близко, что навязчивое желание прикоснуться только росло в геометрической прогрессии, заставляя прикладывать титанические усилия, чтобы сохранить остатки самообладания и удержаться от соблазна зарыться носом в чёрное мягкое пальто и устало прикрыть опухшие от слёз глаза. Но лишь стоит ему открыть их, как он вновь оказывается лежащим на холодном кафеле цвета кофе с молоком, а роковой разговор опять бураном проносится перед глазами: «— Я оставил всё, лишь ради тебя, — вдруг говорит Чонгук, заставляя Тэхёна оторваться от чтения и с недоумением посмотреть на парня. — Я никогда не хотел бы, чтобы ты сделал такой выбор, — отвечает зачем-то Тэ. — Так ты никогда ничего не хотел. Ни меня, ни этой чёртовой любви, ни тех проклятых звёзд. Ни-че-го, — чётко, ровным голосом возражает Гук, не уводя взгляда и не выглядя при этом каким-то сломленным. — Или, — он прищурил глаза и усмехнулся, показывая, что и эту боль пережить можно, — ты хочешь с этим поспорить? А Тэхёну возразить нечего. Да и к чему сейчас эти слова? Всё вокруг становится ватным, каким-то до абсурдности наигранным. Чонгук буквально видит, как его снаряды долетают до своих целей и сносят к дьяволу их общую маленькую Вселенную. Но кто-то должен был озвучить это рано или поздно, ведь правда от этого не изменилась бы ни на грамм. — Ты мог обманывать себя и меня, — вновь повторяет Гук, смотря куда-то в темноту окна. — Но ты не мог, — подбирается ближе, аккуратно прикасаясь к запястью и поглаживая подушечкой большого пальца тонкую кожу. — Никак не мог скрыть от меня свое обмороженное сердце. Свою неспособность любить. Нет возражений, лишь отрешённая, глухая пустота, разъедающая душу. Чонгук стремительно отворачивается, чтобы скрыть жгучие слёзы боли. И просто уходит». Тэхён раз за разом делает невозможное, доказывая, что и едкие воспоминания можно «заслушать» до дыр. И вместе с тем маленьким и сломленным Тэхёном из прошлого он заново заканчивает тот разговор одной-единственной так и не услышанной никем фразой: — Но кто сказал, что обморожение нельзя вылечить? — опять шёпотом напоследок в пустоту. Одновременно с этим раздаётся телефонный звонок. — Давай поговорим, — твёрдо звучит на том конце провода такой родной голос. И Тэхён, закрывая глаза и стремительно рухнув в пустоту надежд, неожиданно соглашается.