Любовное настроение

Суббота. Вечер хочет стать ночью, но что-то мешает ему. Кто-то. Расстояние от него до неё — россыпь игральных карт на пледе. От неё до него — вуаль чёрных волос, блестящих, как дождь в свете фар. Пальцы липкие от вина, карты то и дело склеиваются между собой. У него почти вся рука «красная», козыри пики. Он знает — у неё припрятана пиковая дама, измятый уголок выдаёт. Алый рот обманчиво скалится в улыбке. Знает — и всё равно кладёт ей вальта. Седому нравится, как она выдыхает коротко в этот миг, заключает: в масть. — Бывает. Свечи плавятся по блюдцам, игра идёт своим чередом. «Ты в дураках». — Знаю. Она смеётся тихо, сама не ведая — чему. И это странно, потому что Ведьма знает абсолютно всё. От этого незнания захватывает дух. Морозит кожу, мурашит пальцы до самых кончиков. Седой смеётся следом. Подхриповато, неизбежно переходя на кашель. «Глядите-ка, ещё не разучился». Иногда ему кажется, что он учится этому заново каждый раз, забывая механику движения гортани, стоит ей только выйти за порог. Может, поэтому Ведьма сидит до последнего. Она рискует, но — это того стоит?.. «Я должен сказать», — мысль жжёт Седого изнутри. Кусает его, а он — ноготь на указательном, но тут же одёргивает себя. Дурацкая привычка. «Этого всего не будет», — думает Ведьма, — «однажды». На неё мысль навевает грусть, ложится удавкой на шею. И тогда она достаёт совсем другие карты. «Башня», «Колесница», «Смерть». Ещё и десятка мечей следом. Ничего хорошего. Выглядит как судьба — и ей это совершенно не нравится. Алый рот кривится в — страхе? презрении?.. неважно. Мысленно перечёркивает расклад взглядом, заранее зная, что так не работает. — Забудь, — говорит она, — это плохое гадание. — Что забыть?.. — спрашивает Седой, губы вымазаны в усмешке как в вине. Он тянет бледные ладони (наверняка ледяные. Ведьма никогда не проверяла, но именно сейчас — хочется), переворачивает карты рубашкой кверху, одну за другой. Только потом складывает. Тасует. Поздно говорить, что гадать на чужих картах — плохая примета?.. Она молчит, завороженная. — Влюблённые, — шепчет Седой, и его шёпот прорастает в тишине. — Колесо фортуны. Так лучше?.. Нынче вечером она не знает ответа и на этот вопрос. Из груди вырывается, — я, — и тут же умолкает. Седой глядит на неё из-под ресниц, сизых как дым, коротко, и ей хочется раствориться в колдовских глазах. Прорости лозой, мхом, плесенью в этой комнате, остаться налётом на кружке, прядью волос в амулете, дурацкой надписью. Пиковой дамой с измятым уголком. Хочется остаться Седому на память. — Тебе пора. — Знаю, — ну, хоть это она знает. Говорит, а сама не может встать. Что-то тянет её к земле, к полу. И, всё-таки встаёт. Медлит на пороге. Незаметно для себя пинает стену носком тяжёлого ботинка, и медлит, медлит, медлит. Почему-то ей тревожно. Почему-то — не хочется уходить. — Иди, — а голос звучит мягко, но настойчиво. И она уходит, не в силах дать ему отпор. Когда дверь хлопает, утягивая свет, Седой на секунду прикрывает глаза. Выпускает давно рвущийся наружу вздох. Он так и не смог сказать, что уезжает. Так и не смог позвать её с собой. *** Расстояние от неё до него — это россыпь игральных карт на пледе. От него до неё — флёр незнакомых сигарет. Карты принесла она, от них всё ещё пахнет типографской краской. И никаких помятых уголков-ловушек. Зато плед старый — красный, в бурую клеточку. Пальцы сами собой сминают колючую ткань, находят дырочку — шрам от нечаянно сорвавшейся сигареты. «Извини, руки дрожат». Хочется его огладить, приласкать нежно, подушечкой пальца. Она так и делает. — Сыграем ещё раз?.. — Ведьма улыбается уголками потрескавшихся от ветра губ, и Седой кивает. Смотрит, как она ведёт ладонью по остриженным волосам, загребает их на загривок — и начинает тасовать. Делает это бесконечно долго, успевает забыть, зачем. — Думаю, хватит. Ведьма вздрагивает. Смотрит на него затравленно, и колода сыпется прямо из рук. Они молча разглядывают красно-чёрную бурю. И, вдруг, Седой смеётся. Смеётся, и не может остановиться, как заговорённый. Ведьма отмирает, тоже начинает смеяться — и с каждым «ха» из неё что-то рвётся, что-то… вот она уже плачет. Воет банши из ирландских легенд, согнувшись. Он тянет к ней ладони. Когда чужие пальцы переплетаются с собственными, Ведьма шепчет, — Холодные. — Знаю, — он усмехается, — хочешь, погадаю?.. Ведьма кивает. И тогда он достаёт из нагрудного кармана одну-единственную карту. Ту, что забрал с собой — вместе с пледом и тремя золотыми рыбками. На память. Не о Доме, конечно. Вовсе нет.