Любовное настроение

Ведьме всегда казалось, что она какая-то ненастоящая. Не мёртвая, но и не совсем живая. Словно кто-то позабыл разжечь пламя в костяной лампаде рёбер. Может, оттого волосы её вымазаны сажей, а глаза похожи на два тлеющих уголька?.. Девушки завидовали — но не ей, а её красоте. Парни жаждали обладать как вещью. И никто не хотел любить. Смотреть в глаза. Сама Ведьма хотела лишь одного — в сущности, очень простого, но отчего-то не даденного ей, вечно ускользающего. Почувствовать. Ну хоть что-нибудь. «Пожалуйста. Я что, многого прошу?» *** Мавра она подпустила к себе случайно. Как раненый зверь, у которого нет больше сил сопротивляться. Это был один из тех чёрных дней, когда реальность будто бы давала трещину. Дни прозрений, о которых она не просила и никому потом не рассказывала, чтобы не пугать. Непроницаемая тьма окутывала её, и каждый раз казалось, что это навсегда. Так что да. Ей было всё равно — кто. Лишь бы пробудиться от тягучего кошмара длинною в жизнь. Пальцы у Лилового Чудища оказались на удивление нежными. Они дарили ласку, пусть и грубую, неумелую. А потом стали дарить ещё и боль. От их касаний на коже распускались кровавые цветы, которые прячешь от себя в первую очередь, и только потом — от остальных. Он говорил, что она сама виновата. Говорил, в ней нет жизни. Ведьма лишь усмехалась сухо, соглашаясь. Откуда бы ей там взяться?.. Она быстро поняла, что ничьи пальцы её не излечат. И — смирилась. Со всем и сразу. Раз и навсегда. *** Удивительно, как долго они не пересекались даже мысленно. Нет, Ведьма слышала кличку. От неё веяло усталостью, пылью с большой дороги и почему-то дождём. Дождь она любила. Ещё она видела амулеты. Ловцы снов, сплетённые из позолоченных ниток. Замшевые мешочки с замурованной в них удачей. Звонкие колокольчики на цепочках и ракушки. Их хотелось трогать и ими хотелось обладать. Растормошить на глазах у хозяев, узнать, что же внутри. Почему так звонко, мягко, так живо. И от них приятно пахло. Почему-то именно запах особенно волновал Ведьму. Гвоздика и полынь, мята и пережжённый кофе. Табак. Интересно, какой запах будет у её амулета?.. Табак. Так она начала курить. И стала ждать. *** В Доме было много праздников, но лишь в Ночь Сказок два враждующих племени сходились, чтобы поделиться сокровенным. Так завещали старшие. И даже Череп с Мавром не смели перечить духам Дома. «…в Паучьей Стране на тонких, безлиственных деревьях развешана тончайшая паутина, которую Пауки плетут из собственных слёз. Её практически невозможно увидеть невооружённым глазом. Единственный способ — это заметить лёгкое серебристое сияние, отбрасываемое светом луны. Солнечный свет не трогает паутину вовсе…» «Жила-была одна девочка, которая умела менять окружающую её действительность посредством слов. Всё, что она не говорила, становилось правдой…» «…на Той стороне есть берег моря, куда волны выносят янтарные бусы. На самом деле, никакие это не бусы. Это яйца морских драконов. Одно такое способно принести удачу своему обладателю на долгие годы. А ожерелье из них должно приворожить того, кому будет вручено — но лишь при условии, что он и сам не прочь приворожиться…» Ведьма слушала рассеянно, усыплённая окружающей полутьмой, не различая в ней своих и чужих. Она чувствовала пронизывающий взгляд Мавра, и обжигающий — Черепа, но не придавала им обоим значения. Не сегодня. Тот, что сидел справа от неё, молча протянул сигареты. Ведьма приняла дар. Они отдавали мятой, но не резкой. Приятной. Полыхнула зажигалка. Всего на секунду, но Ведьма успела различить собственное отражение в ободке белёсых ресниц. А потом сосед заговорил. У него был тихий, подхрипловатый голос человека, который не привык много разговаривать. Она так заслушалась, что не сразу уловила суть. «…никто точно не знает, что именно произойдёт, если заглянуть ей в глаза. Кто-то говорит, что от одного взгляда можно запросто лишиться рассудка. Другие утверждают, что её взгляд приносит несчастье — как разбитое зеркало. На много лет вперёд. Есть смельчаки, которые всё же рискуют заглядывать ей в глаза по собственной воле — но их очень мало, и они не рассказывают, что видят там. Однако я точно знаю, что некоторые видят в глазах Темноокой своё будущее — но оно редко их устраивает, а изменить его уже нельзя. Темноокая не позволит. Разве что, та, носящая её лицо, сжалится над несчастным… В любом случае, когда Темноокая окажется рядом, выглянет из-за угла, следует потупить взор и избегать любых отражающих поверхностей. Даже дождевая лужа может быть опасна. Счастлив тот, кто не знает, что ждёт его впереди». Последнюю фразу Ведьма уже не услышала. Она бежала по коридору — прочь, прочь, прочь. *** Однажды Седой понимает, что время пришло. Он всё откладывал, но дальше тянуть некуда. И незачем. Дело даже не в страхе, присловутом липком ужасе, выступавшем испариной на лбу по ночам. И не в том, что Дом затаился, накапливая силы перед финальной битвой. Нет. Дело в ней. Всегда было и всегда будет — только в ней. Потому что она остаётся. Он знал это с той самой секунды, как заглянул в её глаза и увидел то, что развидеть было уже нельзя. Изменить — практичиески невозможно. Да, он знал, но верить всё же отказывался. До одного из тех вечеров, которые они проводили почему-то вдвоём, и почему-то это уже перестало удивлять всех, кроме них самих. Им как будто разрешили — а они и не поняли. Может, потому что не нуждались ни в чьём разрешении. Калека-альбинос, проклятый сам собой, и самая неприкаянная душа в Доме — кто и что мог им разрешить?.. Когда Ведьма вошла, — без стука, как и полагалось, — Хромой умолк на полуслове. Неторопливо встал, кренясь в бок, оправил пёстрый пиджак, кивнул — сначала ему, потом ей, — и вышел. Она уселась возле батареи. Долго молчала. Седой предложил ей вина. Она согласилась, хотя обычно отказывалась. Пили прямо из горлышка, передавая бутылку друг другу. Плели эти вычурные кружева из слов, не способные перейти к сути. Он сдался первым. Спросил напрямик, чего никогда нельзя было делать в Доме, — Ты хочешь уехать со мной? И Ведьма ответила, тоже напрямик, потому что терять ей было ровным счётом нечего, — Хочу. Но — не поеду. Он мог бы спросить «почему». Он мог бы говорить, объяснять, умолять очень долго. Истратить на это столько слов, сколько понадобилось бы, чтобы её убедить. И ещё немного. И ещё. На худой конец рыдать, уткнувшись ей в колени, до надрывного кашля. Всё это мог бы Седой. Но он не стал. Потому что словами не перечертить судьбу. Седой кивнул только, затуманенным взором глядя сквозь бурое стекло бутылки. «Хорошо. Тогда, я тебя очень прошу, не приходи больше». Ведьма тоже много чего могла. Уговорить его, к примеру. Седой не верил, но вот она знала наверняка, — если бы он остался, если бы он только остался с ней и ради неё, всё бы закончилось хорошо. Как в сказке. Одно её слово — и Седой остался бы. Иначе и быть не могло. Но — она не сказала. Только: «Ладно. Больше не приду», — и, удалилась, так и не допив вино. После этого Седой и понял, что пора. На следующий день он позвонил сестре. А когда вернулся в логово, то сразу сел за амулет. Обычно он долго выбирал, но тут всё происходило по наитию. Словно кто-то управлял его рукой, его дрожащими пальцами, обкусанными на заусенцах. Он стянул чужой чёрный волос с расчёски, перевязал его со своим собственным — и положил в замшевый мешочек. Так делать было нельзя, но Седой всё равно сделал. Он добавил туда немного пепла, пыли, невесомые зёрна одуванчиков. Подумал: «что я делаю, дурак, она ведь всё равно умрёт. И я вместе с ней. С тем же успехом можно и не уезжать», — и тут же отогнал эту мысль прочь. Потому что класть свои мысли о смерти в амулет вовсе не входило в планы Седого. Он хотел над ним заплакать, но у него так и не вышло. Пришлось зашивать как есть. Без разницы. Всё бестолку. Ведь то, что раз увидено в глазах Темноокой, непременно сбудится. Но он хотя бы попытался. Напоследок Седой поднёс мешочек к лицу. Закрыл глаза. Принюхался. Мешочек ничем не пах. Разве что, самую малость... табаком.