Любовное настроение

Череп приходит читать письма к нему в логово. Всегда. Не хлопает дверью нарочито громко, а просачивается в щёлочку словно бы призраком. Молча кивает, не подымая глаз — и устраивается на обжитом месте. Никнет сутулой спиной к стене. Седой давно постелил ему плед, но вожак этого словно бы не замечает. В такие моменты ему что плед, что бетонная плита - всë одно. Да, в такие моменты Череп становится настоящим. Уходит куда-то вся его дурашливость, бравада, кипучая жажда побед и поражений. Лицо перестаёт казаться острым и становится просто — осунувшимся. Как у уставшего подростка, коим он и является. Седой чиркает спичкой, закуривая. Ему нравится смотреть на Черепа, пока тот читает письма Ведьмы. Ему нравится, что Ведьма пишет в этих своих письмах. Иногда, если что-то особенно цепляет, Череп зачитывает это вслух. Седой слушает внимательно, ибо знает: проявлена высшая степень доверия. И речь сейчас идëт вовсе не о Черепе. Так он совершенно случайно узнаёт, что Ведьма любит кофе с молоком, вязаные свитера и запах дождя. А ещё ненавидит кошек. Седой их тоже недолюбливает. И чувствует необъяснимую досаду оттого, что у него в логове нет молока. Постепенно слова, написанные не ему и не для него, складываются в причудливую мозаику, которую хочется потрогать. Или хотя бы увидеть вживую. Седой гонит от себя это дурацкое желание как сигаретный дым, застилающий взор. Однажды Череп говорит, — Ведьма спрашивает, как поживают твои рыбки. — Откуда она знает, что у меня есть рыбки? — удивляется Седой. Стараясь не замечать, как сердце ухает вниз, в пропасть. Череп лишь пожимает плечами. Усмехается. — Может, крестник сказал. Он же часто тут ошивается. — Напиши, что рыбки в добром здравии, — отзывается Седой глухо. И пепелит мимо банки. Однажды Череп говорит, — Ведьма спрашивает, можешь ли ты сделать ей амулет. — Пусть приходит, — выдыхает Седой, — и я сделаю. Череп кивает только. Но — Ведьма не приходит. Ни на следующий день, ни после, ни через неделю. Никогда, — думает Седой отстранённо. И начинает плести сам, наугад. Вот только не получается. Пальцы не слушаются, нитки путаются, бусины отказываются выбираться. Магия ускользает от Седого. Потом приходит Кузнечик. И смотрит как-то странно. Седой глядит на него из-под белёсых ресниц и видит, как что-то обжигает его карман. — Это тебе, — он неумело протягивает письмо в своём новом протезе. Почерк Седой узнаёт сразу. — Черепу, ты хотел сказать, — поправляет его Седой, пряча письмо в складках бесконечного пледа. Но Кузнечик вдруг яростно мотает головой. Повторяет настойчиво и как-то растеряно, сам не веря и не понимая, — Тебе. Седой смотрит на него пристально, пытаясь выведать по радужке глаз, что такого сказала крестнику Ведьма. Но, так и не доглядевшись, кивает, — Хорошо. Спасибо за сохранность. А в конверте оказывается вовсе не письмо. Там прядь иссиня-чёрных волос, смолянистых, гладких, похожих на редкие водоросли. И Седой сразу понимает, что должен с ними сделать. Он аккуратно срезает прядь собственных, бесцветных, похожих на высушенную траву волос откуда-то с загривка. Добавляет немного пепла, кофейных зёрен, маленькую янтарную бусинку, похожую на глаз дракона. И зашивает это всё. И ждёт. А Ведьма приходит. В час, когда свет в коридорах гаснет и они пустеют до утра. Не стучится, а просто входит — словно делала это тысячу раз. Садится на плед рядом с матрасом. Смотрит насмешливо и грустно. Знающе. И он вдруг понимает, что всё в этой комнате было пропитано ею задолго до. И сам он — тоже. — Это тебе, — говорит Седой, — там вся моя удача. — Спасибо, — шепчет Ведьма, воровато пряча маленький кулёк с его душой к себе в карман. Прикрывает глаза, — можно, я тут посижу немного?.. — Сиди, сколько хочешь, — шепчет Седой. Закуривает, смотрит на неё невесомо. Боится спугнуть. И будит за час до рассвета, чтобы могла уйти спокойно. Незамеченной никем — своими ли, чужими.