Иллюзия: полёт к смерти

      Мои глаза закрыты. А к ушам плотно прижимаются ладони.       Улица, на которой развернулось противостояние нескольких групп злодеев и отряда героев, превратилась в прах. Люди в попыхах эвакуируются с района, где объявили красный уровень опасности. Дома трещат по швам и осыпаются от ударной волны. Тяжёлые куски асфальта выворачивает и он, поднимаясь в воздух, летит в разные стороны, принося не менее ужасные разрушения магазинным витринам, разбивая окна в осунувшихся жилых домах; осколки бетона летят вниз, впиваясь в машины, как нож в масло; с противным скрежетом рвутся металлические балки, что служили корсетом для построек — половина многоэтажки издаёт звук, когда под прессом давят глыбу льда, и падает. Многотонный кусок валится на проезжую часть. Там образовалась пробка. Люди, желающие выехать за пределы опасной зоны, оказались под завалами. Таких сотни. Сигнализация орёт с каждого угла. Крики, паника повсюду. Я стою за стеной, что осталась стоять после мощного взрыва поблизости. Вокруг много пыли и камней. Я глотаю режущий ноздри воздух в попытке принудительно заставить лёгкие принять местившуюся в тумане долю кислорода. Колени дрожат. Подтягиваю их сильнее к локтям, становясь одним небольшим комочком живой массы. Моя орбита — лютый стресс от безвыходности и страх быть раздавленной очередными обломками. Даже не пытаюсь освободить свою голову от мыслей, подобной той, где под развалинами растекается лужа крови и вытекают расплющенные остатки плоти. От этого фарша меня вырывает. Стою на четвереньках и часто дышу, кашляя. Глаза широко раскрыты. По спине блуждает холод. Конечности немеют при каждой попытке сдвинуться с места. Ноги слишком тяжёлые. Я не могу добиться самообладания и сменить укрытие.       Грохот.       Злодей с усиливающей причудой направил силу удара в землю и теперь по небольшому диапазону прошлась гулкая вибрация. Всё, что не было устойчиво закреплено, вскочило над поверхностью, словно ошпаренное кипятком. Мои пятьдесят три килограмма паники наконец сдвинулись с мёртвой точки — я оказалась на открытой местности поблизости торгового центра. Бедро невыносимо ныло. Из-за боли в боку оказалась снова парализована, но на сей раз моё тело было готово сотрудничать с инстинктом самосохранения. Подтягиваюсь руками к безопасному месту.       Такого не существует в пределах пяти километров отсюда.       Темнеет в глазах от тяжести принятия такой мысли.       Повернув голову, с опаской гляжу в сторону, не решаясь узреть творившийся поблизости армагеддон.       Не знаю, что обычно чувствуют люди, когда неподалёку лежат тела погибших, когда сила сопротивления не выдерживает натиска, и отовсюду слышны отголоски мучительной смерти, подбирающейся ближе. Яркие вспышки энергии, что была по ошибке дана человеку, в руках тех людей, желающих доказать, что кто-то не имеет права подгребать под себя всеобщее признание, борящихся за свободу действий, превращаются в орудие убийств. У злодеев испорченные взгляды на жизнь — так говорят зачастую.       Вот только я ненавижу применять такое обозначение.       В мире должно быть равенство.       Одна история гласит: «Не существует идеала, ведь и ангелы порой лукавят, а демоны способны на сострадание». Герой с несокрушимым стремлением искоренить зло, одним своим именем вселяет страх в таких простых смертных, как я. Его силища ужасна. Когда-то, как и все дети, я хотела быть похожей на Всемогущего, спасать мир с улыбкой на лице… Но в более сознательном возрасте задалась вопросом о жертвах. Сколько же было жертв от глупой игры, затянувшейся на всю жизнь, в героев и злодеев… Пока одни борются за право голоса, другие вынуждены страдать, ведь это приводит в дисбаланс действующие порядки.       Преступность и раньше существовала. Но не в таком количестве, как после прихода «магических способностей». Люди хотели чудес, и теперь жалуются на проблематичность, что шла в дополнение к основному блюду. Такое чувство, будто перед подачей в него намеренно подсыпали медленно разъедающий изнутри яд, пожелав к тому же приятного аппетита.       Я могу смело называть себя безпричудной, пока моя кожа укрыта тканью. С ног до кончиков пальцев и под само горло. Всегда. Намеренно не снимаю перчатки в людных местах. Мне так легче. Я начинаю верить в свою «нормальность».       Ненавижу пользоваться своей способностью.       Презираю природу того процента населения нашей планеты, которые пользуются ею и в открытую гордятся своей «уникальностью», если выпадет крутой квирк.       Дураки! Никак не поймут, что все страдания из-за причуд! Стихийные бедствия стали ничем, сравнимо с глупцами, возомнившими, что у них есть сила создать идеальный мир! Чем ярче свет, тем глубже в нём восседает тьма, — между прочим, известно каждому. Так почему… Почему они продолжают бессмысленную борьбу?! Зачем?       Переворачиваюсь на спину, закрывая обнаженными руками глаза. Это было ошибкой, совершённой в порыве эмоциональной нестабильности с целью оградить себя от происходящего. Вижу свои самые жуткие кошмары. Таившееся в глубинах подсознания выползает наружу. Голова разрывается. Оскалившись, стискиваю зубы.       Причуды способны только разрушать.       Я гибну от неспособности выстоять в схватке против своих же мыслей, когда вокруг гибнут, сражаясь за что-то, чего мне не понять.       Меня укрывает тёплая куртка. Чей-то голос шепчет, что всё хорошо, я рядом. Не могу разобрать логики услышанного, пока от меня насильно не отдирают ладони. Ногти успели исцарапать виски и шею над ключицами. Распахнув глаза, ощущаю жжение, и вижу встревоженное лицо в сорока сантиметрах от своего. Приятные черты улыбаются мне. Тону в сострадании, которое дарит мне добрый взгляд Отто. Вот-вот захлебнусь. Боюсь не выдержать и горько расплакаться, но по его лёгком касании к щеке понимаю, что уже дала волю отчаянию, и всё, что мне сейчас остаётся — принять заботу человека, ставшего для меня всем миром.       Отто выдаёт неразборчивые звуки. Не могу расслышать его. В ушах звенит. До моего сознания доносится только глухое эхо. Порой пелена разсеивается. Постепенно ко мне возвращается слух. Сердце стучит естественнее: быстро, но равномерно. Несколько секунд назад оно готово было разорваться.       Ненавижу свою силу.       Когда прихожу в себя, меня уже несут в неизвестном направлении. Лбом прижимаюсь к груди Отто, заворачивая край его куртки под себя. Рядом с ним мне не страшно. Потому что он всегда придёт и укроет меня в объятиях.       После смерти матери он был тем, кто заменил мне семью — Отто, соседский парень который всегда защищал меня от агрессивных сверстников в школе, и не позволял обижать дворовым мальчишкам. До сего дня не могу понять его ко мне чувства сколько бы не пыталась тайком пробраться к нему в подсознание. Иногда выходило ненарочно использовать на нём свою причуду, за что я очень долго перед ним извинялась. А он злился и дул щёки. Пока не вырос.       Пока мы оба не выросли и я не узнала, что могу приносить такую большую боль.       Сие открытие я сделала в четырнадцать, когда принимала душ, испытав сильный дискомфорт при касании к себе. До тех пор мне нравилось втихаря баловаться со своей силой. Она позволяла мне видеть самые яркие сны, если засыпала, коснувшись оголённых участков кожи руками; мне открывалась возможность прожить несколько часов в созданном моей фантазией измерении, а после засыпала крепким сном и видения обрывались. Отто сказал, что, когда я его касаюсь, в голове у него происходит каша и он путается в воспоминаниях. А ещё… Ещё сказал, что видит мои мысли. Поначалу он опасался первого эффекта. Но со временем, когда я всё чаще стала ему рассказывать о своих «ночных путешествиях», попросил показать и ему.       Моя способность бесполезная, ужасная фантастическая — сказал он.       Я научилась контролировать силу к шестнадцати годам, разделяя эффекты, и могла показывать Отто общие сны, не применяя странную особенность частично стирать память. Её я не понимала. Надеясь, что осознание когда-то само ко мне придёт, отложила практику в дальний ящик. Да и активировать её не как, если не касаться людей. Мама время от времени обновляла мне защиту на руки в виде перчаток из лёгкой ткани, сшитых на заказ, дабы я случайно не лешила прохожего памяти, но также не ранила себя, не испытывая дискомфорта при ношении. До того самого часа мы жилы вместе. Отца у меня не стало в четырёхлетнем возрасте. Он умер от рака. Было тяжело… Но мы справлялись. У мамы была должность преподавателя иностранного языка, постоянная работа, которая приносила стабильный доход. Жили скромно, однако в доме всегда было тепло и пахло домашними изысканностями. Я училась, ходила на подработки в свободное от учёбы время. У нас всё было хорошо. Пока однажды она не стала свидетельницей подобного события, которое вижу я. Она сгорела в синем пламени. Заживо. Вместе с чужим ребёнком, который бежал на злодея и бросал в его спину камни. В новостях я узнала, что тот мальчишка потерял семью вследствии рейдерского налёта на банк. Ему было десять лет.       Моя жизнь превратилась в ад с того дня. Я сорвалась. Потеряла контроль над причудой. Она хотела меня сожрать изнутри. Когда, рыдая до потери сознания, я спустилась на колени перед закрытым гробом и схватилась за затылок, приняв позу эмбриона, меня поразила боль, не сравнимая ни с чем в этом мире. Она была короткой, словно укол, что пришёлся одновременно во всё тело. Затем я начала кричать.       Я оказалась в симуляторе апокалипсиса, созданным моим воображением. За мной гналась неизвестная сущность неопределённого происхождения — у неё было смешанное тело с конечностями разных животных. Образ походил на медведя. Или ящерецу. Или парящего ворона размером с дом. Сколько раз не моргала, видела существо всё более гадкое, нежели до. И в какой-то момент оно меня настигло. Я упала, запнувшись за очень реалистичный камень. А потом меня очень реалистично перекусили надвое. На похоронах была мамина двоюродная сестра с детьми и соседка, с которой они больше всего дружили. И ещё какие-то люди… Они все смотрели на меня с ужасом, боясь, что я могу сотворить с ними нечто ужасное. В горле свербило. Я оглянулась. На плече лежала чья-то голова. Чьи-то руки обняли меня всю. Кто-то не побоялся меня развернуть и прижать к себе. Этим кто-то был Отто. Он сделал то, на что я бы никогда не решилась сотворить с человеком в таком состоянии — укрыл ладонью мои голые руки и положил подбородок мне на макушку. Когда он помог мне встать, большинство желающих попрощаться с моей матерью ушли. Остался только священник, мама Отто, он сам и пожилая пара. Кажется, они были мамиными коллегами.       То состояние, когда энергия резко приливает во всё тело, иными словами адреналин, захлёстывая, болезненно пульсирует в каждой твоей клеточке, а после, просыпаясь, наступает полное бессилие, повторилось. Я испугалась смерти. Я, у которой ничего нет за душой, испугалась, желая жить?! Нет… Меня поразили масштабы развернувшейся трагедии, вследствии которых пришло в активность одно из воспоминаний.       На сей раз, опираясь на реальную боль в бедре, моё разыгравшееся воображение, и то, что ткань на нескольких пальцах оказалась повреждена, я подневольно применила на себе причуду.       Он снова спас меня… — Думаю, здесь немного безопаснее будет, — удивляюсь, ведь слышу его ясно и очень чётко, — Стоять можешь? — он смотрит по сторонам и переводит тревожный взгляд на меня.       Неуверенно киваю. Я действительно не располагаю такой информацией. Всё, что могу сказать о своём состоянии, так это несколько слов о ветре в голове, и что в желудке заиграла недавно съеденная пицца, остатки которой всё ещё колыхаются внутри меня. Точно. До того, как объявили тревогу, мы с Отто гуляли по городу и ели пиццу.       Он аккуратно ставит меня на землю. Я для него — хрусталь, который осыпется, если проявить малейшую грубость. — С-пасибо, — тихий шёпот — всё, на что я способна. — Как себя чувствуешь? — он слегка наклоняется, держит за плечи и всматривается в глаза. Они у меня карие. Как и у него. Моргаю и обрываю затянувшиеся гляделки. Оказывается, я уже шесть секунд стою на своих двоих и колени почти не подкашиваются. — Я… Буду в порядке. Всё нормально. Теперь, — поправляю воротник накинутой на мои плечи куртки и тем самым прячу шею. Шарф, видимо, утратила, когда бежала. Возвращаю постепенно трезвость ума, — Ты не ранен? — Чепуха.       Под носом пятно не до конца стёртой крови, на губе трещина, а костяшки сбиты. — Ты вступал в драку? — мой голос полон возмущения. — Пришлось немного, — он неловко улыбается и чешет затылок, испытывая стыд за свой внешний вид, и смазывает кровь с руки рукавом серой водолазки. Ему в ней было очень красиво. Как жаль, что из-за такого дня она более не подлежит ни стирке, ни ремонту. Когда мы вынуждено разъединились во время первого обвала, одна из улиц была перекрыта. Мы находились по разные стороны. Нас отделяла высокая стена погрома. Я боялась, что он погиб, но надеялась хотя бы на тяжёлые ранения, поэтому побежала в обходную, дабы привлечь внимание героев, помогающих с эвакуацией, и попросить помощи, как оказалась вблизи эпицентра схватки, и более не смогла двигаться из-за страха. Затем опустила руки. Мне удалось выжить лишь чудом и отделалась нехилым ударом по голове. Не исключено, что я не отключилась на несколько минут. В мою сторону осыпалось минимальное количество малых обломков. А вот в месте, где находился Отто — один большой, который расплющило при падении. Процент того, что он не выжил был слишком велик, — Но, честно, я…       Он застыл и не продолжает оправдываться. Молчит. Его руки отпряли от корпуса и чутка поднялись, застыв в воздухе. Слышу его дыхание на своих липких от крови волосах. Оно немного холодит. Я крепко обнимаю его, мысленно благодаря всевышнего за то, что сохранил нам жизнь. Так мы стоим несколько мгновений. И он заключает меня в кольцо своих рук. Вдыхаю приятный аромат шоколада, который постоянно от него исходит, и улыбаюсь, раздвигая и смыкая губы в лишь ему известном слове. — Дурёха…       Тепло, что он дарит мне в такие моменты, бесценно. — Сможешь идти самостоятельно? — Да. Я чувствую себя намного лучше. — Хорошо. Тогда пойдём. Нам нужно выбраться невредимыми из боевой зоны. Невесть что может произойти с концентрацией имеющихся у злодеев причуд. Такое чувство, будто они готовились к схватке со Всемогущим — набрали группу людей с очень сильными причудами, расставив повсюду своих тёмных лошадок, чтобы сбивать с толку героев, и заставив их разделиться, — он ведёт меня за собой, говорит что-то. Но всё моё внимание приковано к его ладони. Он никогда не боялся ко мне касаться. Он уверен, что только к себе у меня происходит такой диссонанс. А я боюсь даже думать иначе, — Как по мне, тот, из-за которого весь погром, не единственный в своём роде. Пока искал тебя, заметил неестественное движение падающих обломков, ими управляли, практически незаметно сдвигая траекторию движения. Когда происходит встряска, кто-то со стороны будто по наводке рушит здания. Я не до конца понимаю, как это происходит, да и, возможно, всё совсем не так, как мне показалось, но у них однозначно есть кто-то сильный, кто прячется в тени, и ликует, ведь уверен в надёжности своего убежища. Истинная погань! Столько жертв! — громко рычит и переходит на изумление, — Как я рад, что ты цела и почти невредима, — оглядывается, долго смотрит на меня, и хмурится, замечая на моём лице около левого виска кровь, — Нам нужно немного поспешить.       Отто резко тормозит, к чему я была не готова, потому пробежала два лишних шага, прежде чем остановить движение. Вопросительно вскрикиваю, когда он берёт меня на руки. — Я запрещаю тебе останавливать меня, вырываться и требовать смедлить темп.       Я знаю для чего это. Он хочет использовать причуду. У него нет лицензии, потому, как порядочный граждан, пользуется ею скрыто от всеобщих глаз. Мне становится впервые немного боязно, когда вижу его концентрирующийся на дальности взгляд. Хочу сказать, что бы он не сильно напрягался, как вспоминаю дорожку запретов и падаю, поверженная, с белым флажком над головой. Мы находимся в тёмном проулке. Свет слишком резко бьёт по глазам. Мы снаружи. Движемся по улице подальше от торгового центра, куда только что откинуло ударной волной злодея. Он оправляется от удара и… Смотрит в нашу сторону. Мне показалось, я перестала существовать, когда пересеклась с ним взглядом. — Отто… — тревожно протягиваю, будучи не до конца уверенной в том, что меня слышат. Всё-таки ветер, образовавшийся при сопротивлении воздуха с его прыжками, заглушает окружающие нас звуки, — Прости, что прошу, однако… — и он срывается с места. Электрический разряд настигает быстрее, нежели я успеваю договорить, — Ак-кха-х!       Отто вместе со мной валится на землю. Я отлетаю поодаль от него. Поднимаюсь, закидывая копну волос, собравших пыль со всего района, назад. Осматриваюсь, придерживаясь за голову. Она так раскалывается, я готова умереть, лишь бы не испытывать такой боли. Замечаю Отто в шести метрах впереди. Когда его спина поймала электрический разряд, видимо, его парализовало, из-за чего руки вынужденно расслабились и я выпала. Тут же осекаю себя за глупые мысли и пытаюсь подняться, встав сначала на четвереньки, а после установила равновесие на прямых ногах. Пошатываюсь, делая короткий шажок. Борюсь с желанием взяться за голову всей пятернёй или стереть кровь с разодранного плеча. Спину жжёт. Взгляд прикован к Отто. Его откинуло к развалинам и сейчас я вижу только его голову, плечи и руки. Почему он не встаёт? — Хэй… Отто? Отто, ты как? Ответь мне, ну же, — выкарабкиваюсь на гору. Сажусь рядом с его головой, приподымаю и кладу себе на коленки. Легонько бью по щекам тыльной стороной ладони. Он еле-еле хмурится, приподымая веки. Вижу, как ему тяжело, но радуюсь даже такому успеху. Значит, не всё так плохо. — Норика, — он сильно хрипит, я улыбаюсь и глажу его по лицу, — я не смогу… Встать. — Что? Ах, не беспокойся, я помогу тебе. Не только тебе меня постоянно на руках таскать, — легонько смеюсь, подавляя боль, и делаю вывод, что герои заняли того электрика. Нас больше не преследуют. — Нори, это конец… Кха…       Он кашляет кровью… Не может же быть, что бы… — Господи…       Из его правой ноги выпирает сломанная от неудачного приземления кость.       Всё бы ничего, кость можно вправить. В крайнем случае он не сможет свободно передвигаться — это не приговор… Однако то, что торчит у него из-под рёбер… Чёрт… Сколько крови.       Меня начинает трясти.       Я смотрю на его измученное лицо и даже представить не могу, сколько боли он испытывает…       Неосознанно начинаю плакать.       Хочу верить, что это не конец! Вытираю глаза, вконец размазывая тушь. Я полна решимости освободить Отто от изогнутого острия. Но… Агх. Даже, если бы я смогла поднять парня весом на двадцать с лишним килограмм больше своего, даже, если бы удалось… Я понимаю, что заставлю его страдать куда сильнее, ведь по сути всё, что я могу — усадить его или перекотить. Не уверена в его способности посодействовать мне. А таким образом остриё может упереться в плоть или повредить внутренние органы.       Кого я обманываю…       Глядя в эти меркнущие глаза, не жилающие видеть моей жалости, я склоняюсь над ним, тихо нашёптывая извинения.       Это я привела его в центр.       По моей прихоти мы задержались около магазина, разглядывая сладости.       Из-за меня Отто не смог использовать причуду и убежать, ведь это я побежала в противоположную от него сторону, а он погнался за мной и оттолкнул.       Ведь я тогда должна была остаться под завалами. Если бы не его причуда, он бы не смог увернуться.       Я вышла на злодеев и вынудила его найти меня именно там.       Я стала для него лишним тягарём.       Без меня он бы передвигался быстрее.       Если бы не я, он бы поехал с друзьями за город и не лежал здесь, истекая кровью, которую я не знаю, как остановить.       Я не знаю, как ему помочь…       Не знаю, как уменьшить его боль… — У… О… Ди… — Нет… Нет, Отто. Я не уйду, — гляжу не моргая, на его лицо, принявшее беловатый оттенок холодного фарфора. Он был очень симпатичным добряком, который любил подкармливать меня конфетами. А я любила его. Тогда он всё называл меня дурёхой… Я улыбалась, — Всё будет хорошо. Сейчас болеть не будет. Хорошо… Всё хорошо…       Нашёптывая ему спокойным голосом те слова, я сняла рваные перчатки и полностью освободила ладони от какой-либо ткани. Стала напевать ему колыбельную, кладу пальцы на открытые участки шеи Отто, размещаю на щеках и ушах. Мы касаемся лбами. Я лишь легонько положила голову поверх его. Когда вмешиваюсь в воспоминания, он говорил, что не испытывает боли или каких ещё заметных ощущений, потому я почти не переживаю. Закрываю глаза. Темнота. Эта темнота — путеводный элемент, позволяющий мне активировать причуду и начать работать с чужими воспоминаниями. Если человек, которого я коснусь, не закроет глаза или не моргнёт, иллюзия нас не объединит. Я могу частично каверкать чужое сознание, могу создавать ложные воспоминания, накладывая на человека чувство, когда он не может вспомнить как то произошло, но будет убеждён в подлинности этих моментов.       Могу показывать фантастические сны, не отличимые от реальности, с полной свободой действий.       Мы оказываемся на лужайке. Сейчас лето и много одуванчиков скидывают семена. Их ветром проносит над нами, ведь мы в самом центре поляны. За нами подглядывает солнце. Оно почему-то смущается и норовит спрятаться за горизонт как можно скорее. — Почему одуванчики?       Оборачиваюсь на знакомый голос. Даже во сне не могу заставить себя не плакать. Здесь я могу тереть глаза сколько захочу. — Мне… Очень чётко запомнился момент, когда мы познакомились, — всхлипываю и думаю, как бы не потратить оставшиеся минуты до полного захода солнца на рыдания, — Т-ты помнишь ведь те одуванчики? — В твоих волосах? Конечно помню, ха-ха, — смех Отто такой настоящий. Ему совершенно не тяжело улыбаться или говорить. А ещё у него нет ран и даже подтёков крови под носом, — Тебя толкнула дворовая мелюзга и ты, как копуша, повалилась на землю. — Давай не будем сейчас вспоминать мой ненормальный вес… — Ха-х. — Я с того дня начала испытывать к тебе симпатию. С того момента, когда, сидя на лавочке, ты подошёл ко мне и начал выбирать с моей головы семечки этих самых одуванчиков, — говорю быстро, боясь потратить слишком много времени на чувства, с которыми становится труднее совладать. Как хорошо, что во сне я могу производить куда большие затраты воздуха, не задыхаясь от нехватки кислорода. Сижу на коленках и сжимаю кулачки. Краснею, как то солнце, но не хочу останавливаться, — Я до сих пор храню те три помятые ромашки, подаренные тобой по дороге со школы! — Вот это признание, — он смеётся сильнее, а мои щёки наливаются пунцовой краской. — Я… Это к тому, что для меня каждое воспоминание с тобой дорого… — Ну, хватит. Всё, прекрати плакать, — он садится поближе, охватывая меня руками и ногами, и крепко-крепко обнимает. Настолько, что я забываю о нереальности происходящего, ведь хруст моей спины очень даже реальный. У меня аж глаза на лоб выкотились. Зато больше не плачу, — Нори, я правильно понимаю, — говорит он слишком грустно и подавленно, отчего моё сердце застыло, — что когда солнце сядет я умру?       Нехотя высовываю нос и смотрю на огромный пламенный шар вдалике. — Скорее всего, — мне становится больно от своих слов. Поднимаю голову и смотрю на него несколько секунд. Он тоскливо смотрит на солнце и прижимает меня к себе. Глядя на него, вдруг осознаю, что не желаю ничего, кроме как остаться с ним в этом сне навечно, — Отто…       Мой голос заставил его обратить на меня внимание. Колеблюсь. Закусываю губу слишком сильно и оттого шмыгаю носом, часто моргая. Да и не только из-за этого. — Что, Нори?       Я поддаюсь вперёд. Мои руки расположились на его плечах и толкают. Падаю за ним и в который раз поражаюсь естественности шороха травы под нами. Слышу его дыхание, то, как он взглатывает. Его глаза бегают по моему лицу с непониманием, пытаясь что-то рассмотреть в моих чертах. Находят только много сострадания и ещё больше слёз. Я устала их проливать, но никак не могу заставить себя остановиться… Сейчас я стою в немного неловкой позе, нависая над ошеломлённым Отто. Мои пальцы касаются его щеки и скользят к подбородку. — Скажи, — мне трудно выдавить из себя какой-либо звук, а задать этот вопрос — что-то непостижимое. Я смущена своими действиями, — ты когда-то меня любил?       Он смотрит на меня слишком долго. Мне неловко. А ещё я боюсь, что он утратил голос и не сможет дать мне ответ.       Никогда не претендовала на его чувства, но сама со дня в день ждала его улыбки в свой адрес. Видеться с ним каждый день в школе было для меня слишком большой радостью. Я всегда страшилась мыслей о дне, что когда-то он перестанет на меня смотреть и сядет за парту с кем-то другим, более симпатичной девочкой, начнёт проводить с ней и со своими друзьями всё свободное время и забудет обо мне…       Но он всегда заполнял его мной.       Я неожиданно оказываюсь под ним. Надо мной нависает семьдесят киллограм совершенства и нежная улыбка с подрагивающими кончиками. На меня смотрят так, как бы я всегда этого хотела — словно я для него — весь мир… И подтверждение тому его слова: — Не думаю, что был когда-нибудь в тебя влюблён, — говорит с такой усладой… Я предполагала, что так может получиться, ведь знаю, как горит душа, когда человек проявляет сильные романтические чувства по отношению к своему возлюбленному. Душа Отто сверкает несуществующим оттенком жемчуга, переливающимся разными цветами тёплой палитры, стоит ему посмотреть на меня. То же происходит и сейчас. Пока он находится под влиянием моей способности, я постоянно вижу неясное свечение в его груди. Оно не сменилось и не стало ярко-красным — скорее белое, как облако, с проскакивающим на краях зелёным, синим, жёлтым и оранжевым, — Ты вызывала во мне куда сильные чувства, чем любовь. Мне всегда хотелось защищать тебя, быть рядом и баловать. Ты не представляешь насколько ценной для меня была. Я искренне желаю тебе счастья, и благодарен за каждый проведённый вместе час. Я хочу, что бы ты жила и улыбалась этому миру. Пусть даже он будет всецело отвергать тебя или приносить боль. Улыбайся. У тебя очень красивая улыбка, Норика. Пожалуйста, улыбнись мне, прошу тебя.       Я не могу сдержать слёз. Закрываю лицо руками и тону в его глазах, с которых только что на меня упала пара солёных капель, оставивших на бледном лице мокрые дорожки.       Моё сердце не выдерживает и разрывается…       И тогда он снова оказывается рядом.       Я тянусь к нему с неумолкающей дрожью. Дышу часто и прирывчато. Отто целует меня в лоб и поднимает. Я сижу на его коленях. Обнимаю за плечи, пока он гладит меня по волосам. Они у меня до талии, и его рука скользит по всей их длинне от макушки до самих кончиков.       Открываю глаза.       В небе остался тлеющий жар, раскинувший своё тепло на каждом облачке. Наступает темнота. Она подкрадывается к нам слишком быстро, стискивая нас в кольцо кромешного мрака.       Мне страшно, ведь он поглотит Отто с секунды на секунду. — Отто… — прижимаюсь к нему сильнее, словно смогу вынести нас обоих из этого сна, но понимаю, что вернусь в реальность в одиночку, — Прости… Прости меня. — Тихо… Всё хорошо… Я с тобой.       Его рука становится слишком лёгкой. Из-за темноты ничего не разглядеть. Напрягаюсь и удаётся открыть глаза.       Предо мной обескровленное тело с белоснежной кожей. Не решаюсь коснуться её. Меняю положение и падаю, утыкаясь носом в его грудь, где три минуты назад ещё билось сердце.       Я кричу.       Связки никак не оборвутся, чтобы прекратить этот истошный вопль. Они заплатят ни на грош меньше за его жизнь…