Иллюзия: полёт к смерти

      Я помню холод.       Было очень сыро.       Куртка осталась с Отто, укрывая его тело от дождя. Правда ему теперь всё равно…       Оперативно сработавшая группа спасателей наконец расчистила дорогу. Всех раненых или тех, кто не смог самостоятельно покинуть район, принудительно эвакуировали. Они гребли всех, не спрашивали: хочешь ты того или нет, нуждаешься ли ты в их помощи. Меня обвили гибкие лозья, схожие на древесный корень. Я просила оставить меня, но герои решили, что моя жизнь важна и утащили прочь от кошмара, развернувшегося в центре Хасимы.       «В приоритете живые», — так мне ответили. Тогда почему я здесь? Почему сижу в огромном городском автобусе, забитом раненными, и вокруг кружатся медики? Что они пытаются спасти, заклеивая мои царапины вонючими пластырями, и накладая бинты на расшибленную голову?       Смотрю в глаза облачённой в белый халат девушки. Она так трясётся, будто на самом деле её пришлось вытаскивать из водоворота смерти, а не всех нас. Раздражённо уворачиваюсь от очередной попытки сделать из меня мумию. Аспирантка несколько секунд выжидающе смотрит на меня. А я на свои руки. Левая ладонь полностью окрашена кровью. Та противно липнет и катышится при трении пальцами. Мне протягивают упаковку влажных салфеток, которыми уже пропахло всё моё лицо. Долго смотрю на выглядывающий лоскуток и принимаю упаковку, кладя себе на колени. Вытаскиваю сразу несколько салфеток и, прежде, чем применить на себе, надёжно обматываю их на пальцах правой руки. Почему-то весь запас сил иссяк. Мне трудно управлять кистью и держать пальцы напряжёнными — моё тело — горячий пластилин, который отказывается держать форму и плывёт при малейшем касании чего-то твёрдого. Позвоночник слишком эластичный и не фиксирует тело в заданном положении. Я смотрю на следы его крови, очень большого количества крови, которая всё никак не хотела останавливаться, вытекала и вытекала, пока я просто смотрела… Могла ли я что-то предпринять тогда, если кости и внутренние органы Отто находились в настолько плачевном состоянии?       У меня не выходит избавится от крови на руках. Как и от чувства ответственности за смерть любимого. Я ещё могу рассуждать трезво, и издалека осознаю, что по факту виновником является злодей с электрической причудой. Но отбросить навязчивое убеждение в своей к тому причастности не могу…       На душе становится как никогда гадко. В голове начинают метаться разные укорительные слова, отталкиваются от стенок мозга, и порождая вспышки ярости в моём флакплайте, — месте зарождения той самой души. Эта ярость не означает злобу. Мне очень больно. Я ненавижу себя в целом. Ненавижу тех, кто вносит в нашу и без того нелёгкую жизнь проблемы, и получают удовольствие, когда страдает мирное население. Террористы слепы и рвутся напролом к тому, что воспаляет в них интерес. Их не волнует, что пожилая женщина на задних сидениях находится в прединфарктном состоянии, и что ещё сотни таких же людей разновозрастных категорий: новорождённые, молодые и пожилые смотрели с мольбой в небо, в падающее на них небо. И никто не знает, за что с ними так обошлись. Ведь злодеи не выходят на переговоры и не желают высказаться, донести свою точку зрения и попросить наше управление создать комфортные условия для всех. Чтобы не было необходимости грабить. Чтобы не приходилось идти на отчаянные убийства.       Они ведь не хотят…       Для них существуют какие-то ценности? Не знаю, там, может, принципы?       Что их побуждает на такие поступки?       Мне хочется верить, что мы, граждане, действительно заслуживаем проявляемой к нам жестокости, поскольку когда-то очень сильно завинили перед определённой частью населения страны. Они на нас злятся и хотят справедливости, бесчинствуя на улицах. Затем закрываю глаза. Мне становится стыдно за свои мысли. Эти чудовища действуют без какой-либо цели. В их приоритете захват власти с целью размножения беззакония.       Хаос.       Обнаружив сильное помутнение перед глазами, смотрю в окно. Свет способен излечить мою слепоту, как мне казалось. Однако к букету мелькающей сепии прибавилось головокружение. Пейзаж за окном сливается в небрежный мазок старой кистью со слипшимися, огрубелыми волокнами от застывших остатков акрила по серому холсту разноцветными красками. В основном той же палитры. Дома здесь невредимы. Людей нет.       Совершенная пустошь.       Автобус остановился на широкой площади. С окна, отодвинув указательным пальцем шторку, вижу и другие эвакуационные транспорты. Много людей и много карет скорой помощи. Практические все заполнены. В каждой шестой кто-то подключён к аппаратам искусственного дыхания и вентиляции лёгких. Прямо на проезжей части, естественно, перекрытой, разворачиваются палатки неотложной помощи, где счастливчикам вроде меня, не требующим тратить на себя время врачей, предлагают минимальный пакет услуг. В одну из таких меня, собственно, и завели. Внутри оказалось тепло. Мне вручили чашку с каким-то отваром и сказали выпить, как чай. Этот чай не вызывает у меня доверия. Я смотрю на расплывчатый силуэт на поверхности и, кажется, вижу человека, похожего на себя. Пью, сдувая клубящийся пар с желтоватой поверхности. По неосторожности обжигаю язык. Терплю, зажмурив что есть мочи глаза.       Нам сказали, что здесь мы пробудем около часа-двух, пока герои не одолеют злодейскую навалу. И до тех пор мы в безопасности. Силовой барьер вокруг лагеря, уверили, не пробьют. С улицы то и дело доносится сквозь рыдания давящее на нервы вытьё за убиенными близкими среди эвакуированных. Многие, не обнаружив здесь своих сыновей и дочек, хоронят их живьём. Они ведь не видели тела… Так почему убиваются преждевременно? Почему я, находясь с единственным дорогим человеком в последние минуты его жизни, не могу выдавить слёз? Эмоции замуровало. Я стала куклой, которой не ведомы чувства, кроме мучимого опустошения. Речь становится безсвязной. Замолкаю, увилисто скользя по нейронам в поисках нужного переключателя, и только тогда повторно открываю рот. — Простите, — обращаю на себя внимание присутствующих. Всего в палатке находится четыре человека, включая меня, — Мне любопытно узнать, — слова стремятся разорвать мои связки, — может, кто в курсе и имеет какие-то сведения о фигурирующих в битве злодеях, — они осторожно проявляют заинтересованность к подозрительной особе. Как по мне, я смотрю на них не совсем адекватно. Излишки злобы и печали собираются у моих ресниц. Я не понимаю, что за ручей протекает по моим щекам, скапывая в такой же горячий стакан, постепенно становящийся прохладным в моих руках. Мне холодно. Озноб подступает к шее и растекается по всей спине. Не понимаю, куда делся недавно буйствующий жар. Голос тихнет и переходит на хрип. Стараюсь не моргать, ведь эти проклятые слёзы могут затопить округу. — Как зовут человека, участвующего в сражении на стороне злодеев, с электрической причудой?       Немые покачивания головой отяжеляют мой взгляд, вцепившийся в брусчатку под ногами. Мне не впервой терять родных. Но как же больно каждый раз проходить через одни и те же страдания…       Меня рвут по живому…       Хочется кричать. Но я молчу. Хочется драть ногтями вены, пока не слезет кожа на пальцах и не отпадут ногти… Но внешне я не выказываю своего состояния. Почти всегда прятала себя за маской ни чем не отягощённой милой леди. А ведь имеющееся на душе дерьмо только копилось…       Я более не живу. Подгибая под ступни пальцы на ногах, и преподнося чашку к губам, делаю глоток и что-то со мной становится не так. Мертвецы не могут шевелиться и гортань у них не функционирует — их кожа — дешёвая на ощупь резина, а кости, сростаясь в неподвижное бревно, не способны согнуться, если не начать ломать в суставах. Кто умер, того не посещают воспоминания из взрастающих образов, вросших в сознание. У мёртвых априори нет сознания. Герои по ошибке не тому человеку спасли жизнь. Отто был намного лучше, у него были мечты и решимость, был соответствующий возрасту запал после окончания школы поступить в Шикетсу. С него сочилась жизнь, которой я, находясь рядом, уталяла свою жажду. Рядом с ним я смаковала вкус счастья. Иногда ни с того, ни с сего из-за перенасыщения эндорфинами с глаз точились слёзы. Мне было так стыдно плакать перед ним… Ведь он никогда не отводил с меня своего ласкового взора, следуя за каждой дорожкой на моих краснеющий щеках большими пальцами, обеими руками приподымая моё лицо. Я от этого краснела только больше… Тогда мне открывалась возможность разглядеть каждую родинку на его шее — она была усыпана ими, выстраивая целые созвездия неведанных вселенных с точечных узоров. Он улыбался. Всегда. И просил не плакать. А как можно сдержать жгучую жидкость, что изливалась с моих глаз, когда столько всего свалилось? Отто знал меня наперёд. Я делилась с ним всем, и он был готов слушать мой ночной бред из трубки о мироустройстве и попытках утвердить, что всё не так, как мы привыкли думать, и в сутках намного меньше часов, чем двадцать четыре, ведь как описать скоротечность времени, которое ускользает у тебя из-под ног, унося в прошлое самые приятные моменты? Время — циничный властелин, в чьих руках находятся наши жизни. Только от него зависит будущее и то, в каком виде оно перед нами встанет. Судьбы не существует. Она, как мифологический образ, запечатанный на древних свитках. Есть только последовательность действий и последствия, формирующие завтрашний день. А время распределяет события по цепочке нашего бытия. Оно такое вредное… Никогда не даёт желаемого сразу, заставляет мучаться и в последний момент усомниться в правильности решения, даёт возможность влиять на итог.       Вот только порой оно стирает всё дорогое, отнимает последнее, и из-за неизвестных побуждений обрекает на страдания. Мир тлен. Мы сгораем в огромном котле под названием жизнь, куда забыли добавить масла; ищем смысл для существование, но, согласитесь, какой там смысл, если мы окружены непробиваемым кольцом бессмысленных действий, из одного дня перетекающих в следующий, унося свободу течением обязанностей, что необходимы для того самого элементарного выживания. Судьба порой принимает обязанность путиводителя, снисходит с божественных рукописей, и витает над нерождёнными и не умершими по очевидной причине — одни должны родиться, а другие, так или иначе, когда-то умереть. А ещё над теми, кто любил. Да, как бы наивно не звучало, испытавшие влюблённость, волшебным образом оказываются под опекой Судьбы. Вы ведь замечали, как много амбиций у парочек? У них столько планов, и они свершаются. Но, как и в действительности, по достижению определённого часа все начинают самостоятельную жизнь, входят в неё с улыбкой и большими надеждами, и добровольно канут в водовороте, напичканном острыми шипами, выделяющими яд. Этот яд отравляет каждого. Я утопаю в нём, потому что утратила благосклонность свыше. Время постаралось, для того, чтобы оставить меня в одиночестве как можно раньше. Я очень жалею, что не получила урона посильнее от атаки электрического парня. Я не вижу своего будущего. Я не смогу социализироваться после всего случившегося. Нет, не могла и раньше, ещё когда погибла мама, однако сейчас нахожусь на волоске от медленной смерти в одиночестве. И уж не смею сомневаться, что, начиная с сегодня, каждая минута начнёт конвертироваться в года, и только спустя столетия я смогу унять свой плач. До тех пор, думаю, вполне возможно наступление Великого потопа, о котором пишется в библейских изданиях.       Всевышний наплевал на меня, отобрав всё, что имела, и даже право выбора. Время для меня вскоре должно остановиться…       По дороге мельтешили мужчины и женщины, в основном женщины, и немного мужчин, в белых одеяниях, немного отличающихся от обычных медицинских халатов. Хирурги. Кому-то вправляли конечности и сшивали кожу прямо посреди площади в кругу различных приспособлений и скудного набора оборудования. Потому что здесь наиболее безопасно. Потому что в дороге проводить сложную операции по устранению внутреннего кровотечения нереально. Потому что мы в облаве.       Когда среди гражданских прогримел истошный вопль и на асфальте проявилось липкое бордовое пятно, притягивающее к себе множество взглядов, началась паника, приведшая к давке… Люди бежали кто куда, и плевать они хотели, что из-за них под неприкращающейся толкотнёй кто-то упал, и сейчас кто-то другой стал виновником того, что такой же мирный житель лишился жизни, ибо ему проломили череп десятки ног.       Этот мир прогнил до самих недр.       Я стою укрытая одеялом из шелестяшего материала, напоминающего фольгу. В моих руках чашка с отвратительным на вкус чаем — так его даже язык назвать не повернулся, от которого исходит аромат трав, немного мелиссы и ещё чего-то, к чему не позволяют приблизится мизерные знания о лечебных растениях, и неумение определять специфический состав отвара по запаху. В моих глазах отражается эссенция ужаса, принявшая глубокий фиолетовый цвет с чёрными вкраплениями разбрызженной крови. За плечом стоит верная спутница, чей подвешенный на ремне мешочек поглощает вспышки человеческих душ. Отсюда подруга-смерть уйдёт с полупустыми карманами. — Без паники! Соблюдайте спокойствие! Не нарушайте дисциплины! Сейчас герои разберутся со злодеем!       Ах, как будто этого беднягу кто-нибудь слышит… Все бегут прочь от кошмара смерти. Некоторые так отчаянно желают жить, что готовы пожертвовать другими ради своей целостности. К примеру, только что один хилый мужчина средних лет, по виду не имеющий ни стата, ни достойно оплачиваемой должности, и наверняка холостой, схватил молодую женщину за рукав строгого жакета и подставил под удар клинков, созданных из светящейся материи злодеем, по вине которого здесь пролилась первая кровь. Он был среди гражданских, одетый, как обыкновенный житель, не привлекающий внимания до определённого момента. Сейчас он схвачен, однако предо мной промелькнул очередной огонёк — душа. Женщина умерла от великих мучений. Её жизнь белки в колесе, вертящемся со скоростью света от сверхурочной работы в офисе, недоспанных ночей, посвящённых годовалому сыну, соревнованиями с мужем и постоянных скандалов из-за его сторонних романов, наконец, закончилась. Теперь у неё откроется шанс переродиться чудесным цветком рядом с прудом, где будет тепло и достаточно влаги для комфортной жизни, и надежда, что пчёлки не забудут про неё, и будут частенько приходить в гости, лакомясь самой вкусной пыльцой. У такой красивой девушки, будь она цветком, был бы изумительный аромат и нежнейшие лепестки, подобные розовой лилии — символу изысканности. Её смерть была практически мгновенной, поскольку клинки зацепили сонную артерию.       Я сижу на корточках перед палаткой. Голова плотно прижата к коленям. Руки, чуть ниже кистей, где ещё остались куски неповреждённой ткани, закрывают уши. Не могу больше слышать этих криков! Не могу выдержать душераздирающей боли, что въелась в мою грудь от вида такого количества жертв! Не могу…       Закрывая глаза, вижу поле одуванчиков. Я нахожусь очень высоко над землёй, потому что меня несут на плечах. Невольно вздрагиваю. Я боюсь высоты.       Открываю глаза от того, что меня легонько трясут за плечо. Вокруг тишина и не видно ни души. Только пустые палатки, много хлама и грязный асфальт. К горлу подступила тошнота. Прямо над моим носом зависло лицо юной девушки. Её красивые волосы со светло-фиолетовым оттенком подметали пыль на дороге. Она ничего не предприняла, дабы их подобрать, и лишь ловко кончиками утончённых пальцев завернула одну прядку за ушко. Я отчуждённым и не менее глуповатым взглядом изучала закрученные вертикально пару локонов на её макушке. Ошеломляющая фиксация. Прям, как у Всемогущего. Что с этими героями не так? — Эй, девчушка, ты слышишь меня? Э-эй, — она продолжала попытки привести меня в чувства. Всё лицо почему-то было мокрым, как и ткань зауженных джинс на коленках. Опустив голову, замечаю, что держу руки так, словно они испачканы чем-то отвратительным и скользким. Пальцы немного закостенели, находясь на холоде без движения длительный период. По моим ощущениям прошла целая вечность, пока в ушах прекратили звенеть чужие голоса. Наконец смотрю в глаза девушки, которая была двумя годами старше меня. Может, немного меньше. — Я… — на глаза наворачиваются слёзы, голову заполняют картинки, созданные моим воображением. Очень яркие картинки. Буквально слышу запах одуванчиков и ощущаю на себе тепло солнечных лучей, хотя прекрасно понимаю, что это безумие, и солнце в лучшем случае осмелится показаться только к вечеру. Однако с ощущением чьих-то касаний на своих коленках, с прикосновениями холодных рук к моим коленям, которые придерживали, дабы я не свалилась с плеч, уже соревноваться не могла. Я потерялась в реальностях и сейчас у меня жутко кружится голова, — Простите… Простите, — часто мотаю головой вопреки ощущению, будто меня закинули в барабан стиральной машины и включили режим повышенной скорости. Всё плывёт, скачет и сильно рябит, и я не могу перестать просить прощения. Я брежу. Мне кажется, что всё моё тело залито кровью, и что из-за меня погиб Отто, из-за меня погибла та женщина, ведь она была рядом — она была совсем рядом! Я могла оттолкнуть её и забрать свободу себе, вырвавшись из бездны отчаяния, и заполучить шанс что-то исправить в следующей жизни! Трусость обрекла меня на пожизненное заключение в оковах самоуничижения, которое с минуты на минуту поглотит дарованное отцом и матерью тело, облачив в единый кристалл непробиваемого льда. — Мне так жаль, простите, пожалуйста… — Всё будет хорошо, раны заживут. Не бойся. Сейчас тебе помогут. Идти можешь?       По моим волосам, спрятавшимся под несколькими слоями бинтов, прошлась её лёгкая рука, остановившаяся у меня на щеке. Голубые глаза были чисты, как то небо, которого я могла коснуться рукой, и сгребсти в охапку его синевы, стоило захотеть. Моё воображение слишком сильное, и порой я не знаю, как выплеснуть накопившуюся энергию. Ведь иначе я могу сойти с ума. Только сейчас, когда отвела взгляд в сторону, обнаружила глубокий порез на левой руке. Всё-таки руки у меня действительно были залиты чем-то противным и скользким…       На её шёпот неуверенно дёргаю головой. Меня сейчас либо реально вырвет, либо произойдёт принудительное отключение, и я в обмороке повалюсь на брусчатку. — Лемиллион, помоги этой бедняжке! Я, кажется, вижу ещё кого-то на крыше того дома!       Прелестная леди отскочила от меня и заставила воздух вокруг своих ног сжаться, образовывая копившуюся в нём влагу в массивные капли, что обвили конечности тонкой лентой и подняли её на высоту шестидесяти метров в мгновение ока. Она невероятная. Не уверена, что окружающий меня мир реален, ведь внезапно утратила потребность в кислороде. В глазах тухнет. Ощущаю, как меня подхватывают под голову, придерживая за плечо, и заставляют сложиться полуоткрытой книгой на чьих-то руках. Темнота.