Иллюзия: полёт к смерти

      Блуждающий между стен сквозняк пытается вытеснить меня из узкого прохода. Оглядываюсь. Неподалёку малышня активно крутит велосипедные педали, и их звоночки вдыхают во всё окружающее жизнь. Запах сырости и гнили непонятного происхождения отступает, поднимая над головой руки в знак поражения перед столь могучим противником. Становится тепло. Позади находится блёклая вывеска из дерева, изрядно потрёпанного годами, и присущей данной местности сыростью. Я делаю разворот на сто восемьдесят градусов и осторожно сокращаю дистанцию между исходной точкой и приоткрытой дверью. Оттуда вот-вот должен высунуться носок пошарпанных ботинок. В каждом «сне», начинающимся в подобном месте, куда забывает послать свои тёплые лучи Солнце, эгоистичное и вечно занятое своими осенними делами Солнце, — плохой исход гарантирован. Инстинкт самосохранения оказался слаб настолько, что было противно осознавать на какой глупый поступок отважилось это подневольное разуму тело, ставшее уж слишком самостоятельным, отказавшись от наставления здравого рассудка, который, к слову, также встал на предательскую тропу. По сравнению с поселившимся интересом, создающим внутри убогое подобие самоотречения, вышеперечисленное звучало для моих ушей, как бред в агонии. Словно одержимого демоном подводят к костру очищения. Мне стало дурно от возможных вариантов, к которым приведёт моя трусость, и потому не отступаю — боюсь. Боюсь и ныряю в это пламя с лучшими надеждами на право начать всё сначала. Ведь я оказалась в волчьей яме, где не место поспомощным хорькам.       Смотрю на сборище низкопробных придурков, пустивших мне в лицо клубень ароматного дыма, с большим возмущением, размахивая перед самим носом рукой. Они у меня до сих пор в перчатках, и я не собираюсь их снимать. Ни за что. Глубоко вдыхаю, подавляя приступ кашля, вызванного мимолётным раздражением слизистой. Мне противно. Здесь полно выпивающих мужчин, и с каждым шагом становится меньше таких, кто остался с невозмутимым лицом покуривать кальян да распивать спиртное. На меня смотрят, как на диковинку. Незаинтересованных в новом лице, появившемся в популярном среди местного сброда месте, практически не осталось. Выглядываю из-за опустившейся ниже бровей чёлки. Мои глаза — хрупкая, подсыхающая на свежем воздухе глина, запятнанная кислотными каплями дождя, окропившим всю землю лютыми муссонами из первородного страха. Природа отчаянно пытается избавиться от заселяющих её извне паразитов, каждый раз располагаясь к успеху. Каждый раз убеждаясь, что ей не совладать с целой человеческой цивилизацией на горбу, что добротно вцепилась когтями в спину скулящей от невыносимой пытки планеты. Правда, мучения её недолго продляться. Когда-то эти кислотные ливни выберутся за пределы моих жгучих глаз…       У «нас» ужасная экология. И без того она страдает от вечного забвения густых смогов и выхлопных газов, станций, вырабатывающих энергию, воды. Чистой воды, не смотря на бескрайность разливающегося относительно недалеко океана, становится меньше из-за отрицательного влияния неочищенных сточных вод, загрязняющих один за другим водоёмы по вине человека. Иногда Земля не выдерживает и небо, проливая слёзы, позволяет нам лишь иногда услышать отголоски её страданий. Когда уже нет сил терпеть, и небо в мольбе остановиться разрывается на куски, загораясь ярко-жёлтым, сизо-белым, то среди людей принято называть данное явление грозой. Раскаты грома — точка невозврата и величайшее извержение вулкана, вследствие чего нам предстоит исчезнуть. Ведь должна же существовать справедливость…       Я почти сгораю.       Уверена, кончики моих ужасно неровно подстриженных волос начинают воспламеняться.       Не рискую высесть у всех на виду, бесконечно радуясь, что в конце зала нашёлся свободный столик. На самом деле он не единственный. Были и те, что находились ко мне ближе, на расстоянии полутора метров, к примеру. Я и так чувствую себя порядком неуютно. Проклинаю момент, когда позволила своему носу протиснуться сквозь дверной проём, и не развернулась, пока передвигала ногами по коротенькому коридору, снова дёрнув идентичную предыдущей ручку.Переживаю, накручивая себя по поводу и без, будто за проявляемую мимолётную робость на меня должны тут же накинуться, а взгляды начнут поеваться лавой. Я закрываю глаза. Снова повторяю успокаивающую технику, делая глубокий вдох, и неслышно для самой себя выдыхаю. Более-менее спокойно сажусь за примеченное место на слегка жестковатый диван, огибающий стол с трёх сторон. Так выглядят все места: светлые лакированные столики с небольшими темнеющими участками на поверхности, пропаленными окурками, бордовые диваны, и много свободного пространства. Практические одновременно с тем, как я присела, на край стола шлёпнулся прямоугольный лист, сложенный «гармошкой» вчетверо — меню. Мне показалось, что до неприличия долго официантка, если можно к ней так скромно обратиться, ибо мне на ум не приходит ничего приличного, завидев под коротеньким фартуком, прикрывающим живот и грудь до самих ключиц, совершенно ничем неприкрытые ноги. Шортики короткие настолько, что я позволила себе ужаснуться, приняв их за нижнее бельё… Она жевала сладкую клубничную резинку и подгоняла своим извечным топтание на одном месте, всего в тридцати сантиметрах от краешка дивана, к которому я успела прирасти. Что-то мне соблазнительно нашёптывало, что здесь мой возраст никого волновать не будет. Искушение вьётся у моих пят, распуская руки к щиколоткам, и поднимаясь к коленкам немеющим чувством. — Красное вино. Один бокал, — говорю приглушённо, но на удивление не глотаю слова. — пожалуйста. — Что-то ещё? — девушка вскидывает брови на полсантиметра выше, видимо, удивляясь, что эта зажатая мышь с вечно хлопающими ресницами вообще умеет разговаривать, и выслушивает совершенно глупые требования.       Мой рот отказывается закрываться только потому, что я абсолютно поражена её недовольством скудного заказа. По всей видимости, заведение, что имело достаточно скромное оформление, привыкло к щедрым клиентам, зачастую гуляющим на широкую ногу, а порой балуют себя выпивкой в хорошей компании до самого утра. В моих же приоритетах немножечко отойти мыслями от бренного бытия, позволить мозгу хоть ненадолго отключиться, но при этом не опустошить вконец карманы. Краем глаза улавливаю на себе присутствие двух чёрных, подобных грешной ночи глаз, отсвечивающих марганцовочные оттенки розовато-алого освещения. Невольно вступаю в краткий зрительный контакт с мужчиной за столиком наискосок. Сглатываю и обращаю внимание на источник специфического освещения в зале, находящийся на каждом столике. Крохотная лампа, задекорированная палочками корицы и пластиковыми веточками, была окольцована красно-коричневой лентой. Маленькие бантики кто-то распустил, а персонал не желает тратить своё время на такую ерундовину. — Не откажусь от какого-нибудь салата, — неловкая вышла улыбка. — На ваше усмотрение.       Тяну девушке листик и она растворяется, за считанные секунды оказываясь за барной стойкой, исчезая в проёме, который, предположительно, ведёт к кухне. — Мелинда, крошка, захвати господам ещё закусок, — слово «господам» мужчина средних лет пропел более мелодично. Его правая рука до самого предплечья была перекинута через шею человека, покой которого улетучился с моим появлением. Если бы не глубочайшая подавленность, в которой я застряла, наверное, мне следовало смутиться и забеспокоиться. Но меня не интересуют и не интересовали изрядно поношенные* экземпляры, встречающиеся среди мужского пола, которые не видят дальше первой встречной юбки. Ко всему тому так-то ещё и с перегаром. Его можно использовать, как средство массового геноцида…       Я глянула на ту, к которой недавно обратились, как к Мелинде. — А не послать бы мне тебя нахер, дяденька?! — шторка над её головой темпераментно вздёрнулась, а сама официантка пробила самолюбие размякшего посетителя, улыбающегося во всё двадцать девять зубов и три позолоченных коронки, смелым жестом всего одного пальца. Те, в чьей жизни не хватало драмы, знатно повеселились, — Ваше сборище запойных старпёров ещё не оплатило предыдущий счёт! — когда она говорила в неопределённом роде на компанию мужчин, у неё на лбу выступила дёргающаяся жилка. — Либо платите, либо вас выведут отсюда в наручниках соответствующие органы! Такой чистый и правильный голос. — Детка, у тебя снова ПМС? — выдаёт мужчина. Он заливается неудержимым хохотом, — Какие вы, бабы, очаровательные создания, пока не высовываете змеиного языка, — он огорчённо разводит руками и, прикрыв глаза, пожелал сделать вид, будто не причастен к намечающемуся нервному срыву с последующим увольнением. — Тц, козлина…       Девушка скрылась за шторкой. Я разместилась немного покомфортнее, развязала пояс пальто и откинула одну полку. Левая нога удобно легла поверх коленки правой. Мне очень интересно разглядывать свои пальцы, стежки швов на перчатках. Мнусь на месте. Без какого-либо энтузиазма щипаю за кончик ткань. Переживаю, и оттого робко сжимаю кулаки. Навряд ли данный элемент одежды сильно помешает приёму пищи. Мне не хочется менять принципы, однако одна перчатка уже соскользнула с пальцев, и вскоре вторая оказалась рядом с первой. Отодвинув их под правый бок, я позволила официантке Мелинде поставить предо мной тарелку салата и бокал вина. Она, не проронив и слова, хлопнула металлическим разносом себе по рёбрам, взяв его под мышку, и широким шагом потопала к барной стойке. Вручив нездраво худошавому парню предмет, она решительно взяла курс на столик с раздражительным болтуном.       Салат выглядит аппетитно.       Решаюсь совсем легонько коснуться губами алой жидкости в натёртом до прозрачности бокале. Ранки с внутренней стороны начинают покалывающе жечь. Глотаю. Вкус довольно странный: суховатый, даже тёрпкий, не сладкий, но и не кислый. Не знаю, какие ещё существуют вина, но я в восторге от его аромата и далёкого привкуса вишни у себя на языке.       Меня понемногу одолевает неуютное чувство, забравшееся под корку сознания. Ковыряю вилкой аккуратно порезанный овощ, позволяю себе отдалиться от происходящего и погрузиться в небытие, где всегда радостно встречают самые гнусные эмоции, которые когда-либо испытывала. Неуклюже продвигаюсь ближе к стене, притянув за собой тарелку с пьянящим напитком. Мелочь, а стала будто защищённее. Снова приникаю к вину и наконец приступаю к поглощению пищи. С больницы я вышла в семь утра. Путь домой и дорога к кладбищу заняла три с половиной часа. Сейчас уже далеко за полдень, и мой желудок переживает не самые лучшие деньки.       Если бы только у меня была лишняя энергия на выписывание жалоб о своём рационе. Если бы только из-за животного голода я пребывала на пике изнеможения…       Всё вспоминаю женщину, что в порыве гнева со скребущей в груди скорбью наговорила немало колкостей. Я не смогу так просто очистить совесть даже в том огнище, сжигающем до тла сгораемое и несгораемое. Сердце клокочет и бьётся совсем иначе. Будто вот-вот в глазах потемнеет от слёз, окрасившихся чернотой. Под собственной тенью нахожу утешение.       Я тогда перестаю существовать.       Я погибаю.       Слизистая взмокрела, но слёзы мгновенно рассасываются. Накрывает какое-то помутнение. Я едва догадалась, что причиной тому служит градус. Кошу взгляд, разглядывая наполовину пустой бокал. Проглатываю горечь вместе со свежими листьями салата. Двумя большими глотками прочищаю гортань. Глубоко вдыхаю и чувствую облегчение.       Больше так не гложет разочарование, больше не зла на себя, как прежде. Я укрыта одеялом и нахожусь в самодельном шалаше из подушек. Меня никто и ничто не тревожит. Однако зыбкость никуда не ушла от маленького тельца, свернувшегося клубочком.       Меня лихорадит. Если сейчас же не выйду на улицу и не наполню лёгкие той блаженной сыростью с подплесневелыми нотками гниющего дерева, не смогу сохранить последнюю каплю трезвости, норовящую свалиться с острого края ледника, формирующегося на протяжении нескольких столетий. Я будто проваливаюсь сквозь землю и тону под тактоническими плитами. Спину жжёт разжаренное ядро Земли. Я в ужасе распахнула глаза, когда голос где-то поблизости возвратил твёрдость почвы под ногами.       Около моего столика плавает неизвестный силуэт. Его рука легко и непринуждённо скользит по лакированной поверхности, а сам незнакомец ненавязчиво припал на сидение напротив меня. Часто моргаю, непонимающе поглядывая на мужчину. Сердце остановилось. — Прошу прощения за вмешательство, — произносит с наглой ухмылкой, которая совершенно не походит на улыбку чувствующего вину человека, — Мне показалось, мы с вами знакомы, — ох, как же безнаказан его лихой взор, выедающий из моего лица останки бледности. Я вспыхиваю то ли от возмущения, то ли от неловкости затянувшихся гляделок. Поджимаю нижнюю губу и немного прикусываю. Мои глаза большие, и я не понимаю, чего этот мужчина покинул свою шумную компанию, и уселся напротив меня, составив локти на столе, скрестив пальцы, и уложил поверх волевой подбородок. Навязавшийся собеседник имеет аккуратные черты и не вызывает тревоги. Почему-то не могу отвести взгляд. Я до сих пор смотрю ему в глаза, и он до сих пор улыбается, — Я просто не мог упустить вас, не выяснив, где же мы могли пересекаться. Вам ведь тоже кажется, будто нас что-то связывает? — киваю. Не понимаю почему, но согласилась с его предположением, прозвучавшим уж очень утвердительно, — Значит, я действительно не ошибся. Какое счастье! — этот мужчина улыбается слишком искренне и беззаботно, словно юноша, питающий симпатию к своей соседке по парте, что наконец обратила на него внимание. Но ему не удалось меня одурачить. Его напрягшиеся брови и еле заметный прищур не ускользнули от моего внимания. Именно потому, что по непонятной причине мне хотелось смотреть на человека перед собой, я смогла заметить мимолётную качель в его настроении. Это. Заставило. Нутро. Бить тревогу. — Предлагаю выйти. Здесь очень душно. Предлагаю прогуляться и заодно познакомиться поближе, если, конечно, вы не против. Согласны?       В следствии того, что вопрос стоял руба, где предположительным ответом считалось краткое «да», либо же «нет», и ко всему я и сама собиралась поскорее рассчитаться за заказ, выйдя наконец на улицу, положительный кивок с моей стороны очевиден.       Естественно, я не в себе. И я не понимаю, ничего не понимаю, и не знаю, как этому противиться. Когда официантка принесла вино и заказанное блюдо, рядышком припал небольшой квадратик, похожий на блокнот без страниц, откуда выглядывал коротенький чек. Он тут же оказался в руках мужчины. Тот внимательно осмотрел сумму, закинул купюру в блокнотик и, мягко улыбаясь кончиками губ, встал с места. Я поплелась следом. Почему я иду за ним? Всё вокруг плывёт. Не могу сказать, что меня так развезло от одного бокала вина, которое мне не позволили допить. Ноги ватные, как и я сама.       Всё произошло слишком резко.       Я зажмурила глаза, вступив в борьбу с возвратившимся чувством падения. — Слу-ушай, мелкая, — снова слышу тот чистый и правильный голос над ухом. Рука Мелинды хлопает меня по плечу, а сама девушка, нацепив скромную улыбку, обратилась со следующим: — Не хочешь подзаработать, устроившись к нам в бар на подработку? Дело нехитрое — приноровиться быстро сможешь, а денежка в конце каждой смены в кармане. Ты вроде как порядочная, значит, ответственная. Мне нужна напарница. Я сама со всеми посетителями не справляюсь…       Она ведёт меня в противоположную от выхода сторону к дальнему краю барной стойки. Её болтовня плутает среди тумана неразборчивых мыслей, в которых я потерялась и не знаю, как выбраться. Мелинда придерживает меня за то же плечо. Под её глазами собираются тоненькие морщинки, когда она улыбается, а свободная рука активно жестикулирует, пока из её губ льется информационный поток, за которым не уследить…       Погодите… — Что…?       Я удивлена. Правда удивлена, что несколько секунд назад в моей голове творилась какая-то ихинея, а сейчас даже протрезвела, и смотрю по сторонам, будто меня принудительно разбудили во время крепкого сна. — А вот со слухом проблемы — это нехорошо, — пальцы левой руки перескакивают с моего плеча к узкому подбородку. На меня смотрят, словно я обречена, хотя и не догадываюсь почему. Я действительно прослушала всё, что она мне говорила. А ещё девушка выдала скрытое облегчение, когда её ресницы вздрогнули, стоило мне заговорить. — Но ничего, у нас обычно голосистые посетители. — П-погодите… Вы о чём? — О подработке, естественно, — она изогнула бровь, а меня будто сложили пополам и выбросили в мусорный бак. Чувствую себя одновременно глупо, но не могу ничего поделать с нарастающим шоком. Что мать вашу только что произошло? — Я… — могу сказать, что не заинтересована в подработке, но что-то подсказывает, более подходящим ответом будет: — Подумаю.       Между бровей возникает впадинка. Всё ещё туго движутся шестерёнки в голове, однако картина проявляется — мне пытались промыть мозги.       Девушка внимательно изучает меня несколько секунд и медленно кивает, сделав про себя какой-то вывод. Сейчас она выглядит куда более серьёзно, нежели моментом до. — Что ж… Как знаешь. Если что, приходи, будем рады.       Официантка пожала плечами, совсем ненадолго задержав на мне взгляд, бегло осмотрела что-то за моей спиной и приступила к своей работе, забирая пустые тарелки со столов.       Смотрю по сторонам. Меня только что телепортировали на три минуты в будущее. Почему я стою посередине зала? Я не помню когда успела надеть перчатки, и не понимаю куда исчез мужчина, который недавно подходил к моему столику.       Вот тогда, скорее всего, и началось моё «путешествие во времени».       Пока не могу сообразить как именно, но Мелинда, возможно, спасла мне только что жизнь.       Мне не терпится скорее покинуть сие заведение. Ошибкой было искать душевного приюта среди забегаловок с сомнительной репутацией. Смотрю на свои ботинки, бегло считаю пальцы на руках. Дыхание немного учащённое. Я испугана, но невредима, не считая нанесённого удара потдых. Могу ли сейчас я выйти на улицу? Безопасно ли выходить отсюда? Доберусь ли я живой до автобусной остановки? — вполне естественные вопросы, которые устроили целый бунт, останавливая меня перед самой дверью.       Когда дёргала ручку, та официантка флиртовала с более приветливыми посетителями. Трое мужчин за одним из столиков проводили досуг за выпивкой, вприкуску ели пошлые анекдоты, и они выглядели настолько естественно, словно мужчина, что подплыл ко мне и загадочно растворился я просто не обратила внимание, ибо была занята болтовнёй с Мелиндой где-то в этом же районе. Меня вырвали с транса прямо у входной двери. Вдруг стало любопытно, похожи ли ощущения от его гипнотических штучек, которые, признаться, оставили осадок, будто тебе нагадили в обувь, а ты так легко просунула туда ноги, и от воздействия моей сверхдурацкой способности? Ответ лежал на поверхности, и от него мне ничуть не лучше.       На улице никого. Пустынный проулок, куда отчаянно пытается протиснуться свет закатного солнца, одаряя золотистым блеском крыши домов. Здесь они все пятиэтажные, серые, выстроенные в ряд вдоль проезжей части. Слышу звук проезжающего трамвая. Суну руки в карманы и направляюсь к месту, где я буду чувствовать себя комфортнее.       Довольно странный опыт общения с противоположным полом. Не желаю когда-либо его повторять. Не желаю когда-либо становится настолько беспомощной, когда не в состоянии даже привлечь к себе внимания. Невесть что могло произойти, покинь я бар вместе с ним.       Всю оставшуюся дорогу мне приходится оглядываться по сторонам и время от времени успокаивать себя фактом отсутствия слежки.       Сизое облако осело на землю. Из приоткрытых губ скромно прорывается пар. Ботинки мягко ступают по асфальту, шагая по невидимой линии, с которой мне почему-то нельзя сходить. Размышляю о многом: о дурацком состоянии, как вытекающем после приёма алкоголя, о своей прогулке, ставшей причиной того, что я заплутала в малоизвестной местности, о закате, и как приятно ощущать последние его лучи, ласкающие глаз.       Меня беспокоит будущее.       Я несовершеннолетняя, а потому нахожусь под опекой государства. Правда не до конца понимаю, как так вышло, что мне позволили жить в своей квартире. Причиной могут служить несколько аспектов: во-первых, на момент гибели мамы я была без восьми месяцев совершеннолетняя, во-вторых, у меня есть дом и доход, копейки, которые выплачивают по утери кормильца с четырёх лет ежемесячно, начиная со дня смерти папы, плюс пособие, поскольку я сирота. А ещё нюанс, из-за которого я не переехала тогда в детский дом — расписка. Ханавара-сан поручилась за меня под свою ответственность. Она якобы мой второй опекун. Честно говоря, с задачей эта милая женщина справлялась. Я ей очень благодарна за поддержку. Порой она может угостить целым набором продуктов, зная, какие гроши обитают в моём кошельке, а иногда оставляет деньги. Я всегда против была того, что она хотела сунуть их мне в карман. Ругала понемногу. Тогда она стала оставлять их незаметно. Немного и не часто, но когда заходит в гости — всегда. Теперь я приглашаю её к себе куда реже и по возможности избегаю контакта. И эта женщина прекрасно понимает, что представляет для меня постороннюю персону, поэтому всегда улыбчива при встрече, однако не навязывается, когда в ней не нуждаются. Ханавара-сан прекрасный человек, я очень благодарна ей. Но мать она мне не заменит.       Порой мне стыдно за свой эгоизм…       Я не знаю, как быть дальше. То есть, у меня были какие-то планы. Не такие грандиозные, в сравнении с некоторыми сверстниками, но поступление в колледж грядущей весной ждала с приятным волнением. У меня были надежды, мечты, близкий друг, и целая жизнь в запасе для приятного времяпровождения. Я когда-то думала разработать дизайн целого загородного поселения, где будет уютно и дети смогут с комфортом проводить время на больших площадках и небольшом стадионе, прилегающем к миниатюрному озеру. У меня были цели самого обыкновенного человека, который планирует прожить счастливо, ценя всё, что имеешь.       Того, на ком держалось моё хлипкое настоящее и выстраивалось будущее, нет.       Я потеряла себя.       За сомкнутыми веками одно встаёт образ белоснежной кожи, тусклых карих глаз и немного кривой улыбки. Провожу рукой по лбу, затаив дыхание. Реальность, в которой я сейчас нахожусь — искусная постановка фантазии и чётких образов, созданных мною же, — хотела бы я, чтобы так было на самом деле…       Я ничтожна.        Тогда и сейчас — тошнит от самой себя!       Живот тянет в области солнечного сплетения, будто меня хорошенько приложили с кулака. По ощущениям меня должно вырвать… Подавляю слабость, наполняя грудь воздухом, и выхожу с автобуса.       Около пятнадцати минут заняла дорога домой. Я неспешно шагала по той же аллейке, поймав сильное чувство дежавю. И не от того, что хожу по ней чуть больше семнадцати лет. Я возвращаюсь домой с теми же эмоциями, что и утром.       Под воротник забрался мороз. Я застряла на одном месте, будучи не в силах оторвать ступни от влажной земли, напитавшейся сыростью кратковременной мряки. Руки свисают вдоль туловища с опущенных плеч. Я до боли закусила внутреннюю сторону щеки, завидев надпись перед своим подъездом, сотканную из четырёх заглавных букв — «умри». Ботинки ступили на относительно свежую краску.       Я будто растворилась в пустоте, заполнившей моё нутро. Моё сознание само по себе отошло куда-то далеко, и теперь я, как вкопанная стою с опущенной головой, и думаю, как бы не закричать от навернувшегося адреналина…       Розы — любимые цветы парня, что всегда жил в доме напротив, с которым мы учились в одной школе и сидели за одной партой… Две чёрные розы и одна закрученная лента, переплетаются их, лежали с боку надписи.       Завтра к обеду всё это зачистят, краску выведут, а искусственные цветы отправят в мусорку.       Но вот смешанные эмоции, оказавшиеся слишком прочными, чтобы можно было их усмерить, казалось, уже навсегда поселились среди худеньких трещин в моём сердце.       Мне трудно дышать. Я горю.