Иллюзия: полёт к смерти

      Тихое копошение доносится от меня по правую руку, также шорох листов и глубокий вздох.       Некто склонился надо мной, проделав пару неторопливых шагов. Вдруг моё тело отзывается на касание неизвестного, вздрагивая. В нос ударяет запах хлорки и медикаментов — от этого нутро начинает выворачивать наизнанку. Обнаруживаю тянущую слабость в конечностях. К рукам и ногам пристегнули ремни, приковывающие меня к твёрдой койке, а ещё подвесили булыжники к каждому пальцу на правой руке, что немного свисает, выглядывая из-под тонкого одеяла. Мои веки зачем-то насильно открывают и светят маленьким лазерным фонариком. Затылок поражает колющая боль, ресницы мягко пощекотали чужие, изолированные от прямого контакта с моей кожей перчатками, пальцы. Мужчина. Он бубонит себе под нос невнятные причастные и деепричастные, дополняет их отдельными глаголами, которые я перестала понимать по неизвестной причине. Короткий полушаг. Шариковая ручка довольно резво шкребёт по бумаге. — Ну, что ж, — протягивает и я слышу короткий щелчок его ручки. Он уходит.       Я вдруг ощущаю вязкость во рту, где образовалась вторая Сахара, стремящаяся превзойти сухость поверхности самой горячей планеты. Кашляю. Глотка шершавая. Всю влагу с организма я давно уже истратила. Ко мне подбегают и украдкой тянутся к кнопке в стене рядом с головой, и спинка койки немного приподнимается. Мне вкладывают в ладони стакан воды, бережно помогая удерживать посудину. Мои руки чертовски слабы. Всё, на что я способна — слегка согнуть пальцы и пить. Жадно поглощать большие объёмы воды, восполняя свой истощалый резервуар. Влила в себя залпом целый стакан. Мужчина пристально изучает меня, то, как пальцы ленятся самостоятельно держать стеклянный сосуд, то, как немой взгляд трясётся при ярком освещении, то, как я смотрю по сторонам, то, как мой мозг не позволяет мне определить моё местоположение, и я сглатываю, проявляя недоверие, когда подтягиваюсь и принимаю наполовину сидячее положение. Я вижу белые стены, белый подоконник, белые шторы, такую же белую оправу в одетого во всё белое человека. Боюсь спросить не умерла ли. Ослабленно опускаю руки и кладу на живот. Закрыв глаза, ловлю долю облегчения и поглощаю её своими лёгкими.       Меня вкратце оповестили о моём диагнозе, если можно так назвать причину пребывания здесь, и объяснили, что причина слабости от недокровия. Пока спала, врачи сделали мне переливание. Состояние не было критическим, но посчитали данную процедуру необходимой, ведь в общем организм был очень слаб, и могли начать развиваться нежелательные проблемы. Без сознания в многоместной палате находилась семнадцать часов, — ну, просто рекорд по отсыпанию. Подниматься запретили настрого — может прогрессировать дезориентация, и есть вероятность, что грохнусь, прежде чем успею сделать шаг. Даже не пытаюсь. Верю на слово, а ещё своему некудышнему самочувствию. Кое-как разработала моторику пальцев и пластичнось кистей рук немудрёнными упражнениями, которые показала местная медсестричка. Я нахожусь в такой больнице, где приходится платить уже за то, что дышишь их супер-чистым двухпроцентрым прохлорированным воздухом, совершенно бесплатно — эдакая милость правительтва. На вечер чувствовала себя в разы лучше. Их максимально гадкие таблетки, которыми меня кормили на протяжении всех суток, сотворили чудо. Утром у меня поинтересовались о возможном желании пройти полное обследование, в противном случае, сказали, выпишут. Я была почти на седьмом небе от счастья, в нетерпении покидая главный холл.       Блаженство дышать чистым воздухом. Мирное полотно шёлковистого оттенка чистого индиго раскинулось над головой.       По коже прошлись мурашки. Охватила себя за локти, высматривая дорожку к выходу из храма здоровья. Не позволяю себе думать ни о чём, кроме маршрута домой. Нагрудная бананка, которую мне выдали вместе с потрёпанным шматьём, осталась в том же наполнении, храня в себе теперь разбитый мобильник, короткий чек, давным-давно полученный в магазине, ключи и пара тройка мелких купюр. Не представляю, как на меня будет смотреть кондуктор, когда я протяну ей плату за билет в половину меньше требуемой…       Остановка поблизости переполненна людьми. Все они пропихиваются в трамвай — он вот-вот лопнет от количества пассажиров. Мне посчастливилось встать под задним окошком в хвосте, фиксируя положение спиной, подпирая ею стекло, и регулируя баланс ногами. Держаться было, увы, не за что. Внутри гудящего улея слышу известную каждому фразу звонким монотонным голосом: «Плату за проезд, пожалуйста». Средних лет женщина с синим передником движется в мою сторону, не выпуская из внимания ни одного безбилетника, настойчиво требуя предоставлять определённую сумму йен, заданную тарифом, и хватается за сердце, когда один молодой человек с невозмутимой миной вручает десятитысячную купюру. Со словами «едь с Богом» она уходит, а счастливчик пожимает плечами. Конечно, ведь, отсчитывая сдачу одному залётному богачу, могла потерять столько зайцев. Нервно закусываю губу и молю, чтобы эта рухлять скорее прибыла на конечную остановку. — Ваш билетик, пожалуйста, — дошла очередь и до меня. Отмечаю для себя промелькнувшее на лице женщины удивление, когда она всё-таки решила осмотреть меня. С ног до головы. — У меня нет билета, — никогда не бывает лишним упасть на дурочку. Мой ответ оказался для неё неудовлетворительным, и она скептически вскинула бровь к самим поручням. — Сто семьдесят йен, — выплёвывает по слогам каждую цифру, и я проваливаюсь сквозь кусок металла, укрытый плотной тугой резиной, на котором стоят мои обе подкашивающиеся ноги. Я долго обрабатываю сказанное. В голове зарождается пример. Я слаживаю и вычитаю чётные и нечётные числа, указанные на потёртых и мятых бумажках в кармане, и всё равно у меня не находится нужной суммы, — Девушка, за проезд оплачиваем, — уже требует дама. У неё явно неудачный день. — М, да… — выдыхаю, устремив стыдливый взор на свои кроссовки. — Понимаете… — Нет, не понимаю. За проезд плати!       Зрачки сузились от её повышенного тона, глаза распахнулись, а губы испуганно поджались в одну кривую линию. Делаю вторую попытку убедить, почему она должна войти в моё положение. —… Меня только выписали из больницы. На момент катастрофы в Хашино у меня были множественные ранения. Поймите, пожалуйста, я еду домой после такого ужаса, где ну никак не могла предугадать, что понадобится больше наличных средств… Могу предложить вам только шестьдесят два йена, это всё, что имею…       Она укорительно глазела на меня, пока я лепетала о не касающемся её работы деле, однако, протянутые деньги и мелочь, которую не успела сосчитать, она не взяла. До тех пор, пока не добавила: — Мой брат пострадал тогда… Не думай, что получится надавить мне на жалость в следующий раз, — из моих протянутых и раскрытых ладоней поспешно сгребли горсть располагаемой суммы, укладывая поиметое в отдельный кармашек, пришитый вручную поверх скромного элемента униформы. По коже прошёлся еле ощутимый ток. Прячу руки в карманы джинс и не вытаскиваю, пока перед носом не открывается дверь.       Спальный район встречает домашним уютом. Я прохожу мимо его объятий и падаю. Долго, пока Вселенную не испепелило всепоглощающим ядерным ударом. Меня засасывает в чёрную дыру. Витаю в безмерном пространстве холода и мрачной пустоты.       Не знаю, есть ли шанс спастись, чего ожидать, и как следует себя вести, когда к виску приставлено дуло пистолета.       Ноги отказываются ускорить темп. Иду по тротуару с застывшим перед собой взглядом. Даже так могу легко запнуться. Я знаю, что должна сделать. Мне нужно помыться и переодеться. А ещё…       Оказываюсь во дворе своего дома и направляюсь к нужному подъезду, подняв руку с выпрямленным пальцем, чтобы набрать код. Из-за спины окликнул женский голос, ласково так, осторожно. — Нори-чан, здравствуй, — я не хочу оборачиваться, потому что предполагаю услышать слова соболезнования и много вопросов «а, что?» и «а как же так?». Палец замер над сенсорной панелью. Меня будто застали врасплох и я не могу двигаться, — мне известно о произошедшем… — И что с того? — вырывается с губ колкость, — Ханавара-сан, я не нуждаюсь в сострадании… — говорю строго, но голос вздрогнул в самый неподходящий момент. — Ох, милая, прости меня дуру. Просто знай, что моя дверь для тебя всегда открыта, — она кладёт сжатую в кулак руку на грудь со стороны сердца.       Эта женщина — одна из немногих, кто помог мне оправиться после смерти мамы; добра ко мне, как к дочери, которой у неё никогда не будет, поскольку бесплодна. Живёт в соседнем подъезде и частенько наведывалась ко мне, ежедневно, практически, на протяжении пары месяцев. Она мне так надоедала… Её вечная болтовня так раздражала. Я злилась, потому что она всегда говорила непринуждённо, будто ничего не случилось. Пока меня разъедало изнутри, она улыбалась. Только после того, как всё улеглось, поняла, таким образом она хотела помочь мне вернуться к нормальной жизни, а никак не проявить наплевательское отношение к смерти мамы. Они так-то довольно тесно общались. Я благодарна этой женщине за её присутствие в тот нелёгкий период. Было бы здорово и сейчас посидеть на кухне за чашкой вкусного, ароматного ягодного чая, но не хочу, чтобы рыдания за столом вошли в привычку. Не хочу больше забывать. Не хочу начинать новую жизнь, когда в прошлом у меня была почти настоящая сказка. Скромная, где-то наивная и с очень глупыми мечтами, но сказка. Моя сказка… — Спасибо большое, Ханавара-сан, — я впервые обернулась. Натянуто улыбаюсь и ухожу с поля её зрения, скрываясь за тяжёлой дверью.       Дыхание дрожит. Дрожат колени, руки. Это дребезжание во всём теле не позволяет мне двигаться. Я… Просто висну на перилах третьего этажа. Внизу меня ждёт облегчение, скрученное в спираль лестничной площадки. Трушу. Сажусь на ступени и окутываю голову руками. В груди невыносимо жмёт что-то твёртое. Камень мыслей давит на тромбы и я испытываю сильную боль. Мои глаза распахнуты максимально широко, губы жадно оторвали кусок воздуха, глотая одним куском, как после голодовки. Пальцы по очереди становятся ватными. Это чувство постепенно захватывает всю меня. Я в невесомости. Опьяняет поток мыслей, мгновенно растекаясь по жилам. Резкая головная боль заставляет вырваться наружу глухой стон. Поднимаюсь слишком быстро и ощущаю головокружение. Состояние сравнимо с жутким опохмелом, которого мне за семнадцать лет так и не удалось испытать, ведь я приличная девушка, мамина гордость… Придерживаюсь всё тех же скользких перил, пока не оказалась около нужной двери. Захлопываю её за собой и сажусь сразу поверх обувной тумбочки, откидывая голову к стене, больно ударяясь макушкой.       Потихоньку недуг проходит. Могу открыть глаза и рассмотреть самые мелкие предметы перед собой. Что-то сильно бьёт потдых и я застываю, глухо всхлипываю и начинаю кашлять. Поднимаюсь и шагаю к ванной. Меня шатает. Боюсь удариться о дверной косяк, потому на пару секунд застреваю в проёме. Вся одежда поспешно отлетела на пол. Я перешагнула невысокий бортик и встала босыми ступнями на холодную плитку, ступив на шершавый прорезиненный коврик. Повернула кран. Сверху обрушился поток воды. Холодной воды, что постепенно становилась тёплой. После кратковременного шока оседаю на колени. Тело отзывается на приятные гидро ласки. Волосы прилипают к спине, повторяют контур плеч и струятся острыми кончиками вслед за искусственным водопадом. А я предпочитаю слиться воедино с влажным кафелем. Кулаки и лоб плотно вжимаются в стену. Вот-вот закричу… Я не могу совладать с собой, и из последних сил впиваюсь ногтями в мякоть ладоней. Это должен был быть ужасно тоскливый вопль несуществующего зверя, отчаянный, полный страданий и ненависти к миру. Он забрал у меня всё… Пальцы скрипят, соскользая вниз. Разворачиваюсь и подпираю спиной одну из трёх окружающих меня стен. Вода в основном собирается вокруг ног, кожа щиколоток отчего-то немеет. Поднимаюсь, прикладая усилия для такого мелочного действия. В моих руках капля ароматного шампуня превращается в густую пену, что обволакивает каждую прядку волос, наполняя их жизнью, и делает мягкими-мягкими…       Меня бьёт током от каждого прикосновения к своему телу голыми руками. Ловлю наслаждение от блуждающего покалывания то на плечах, то на животе. Так я забываю обо всём.       На груди обмотано белое полотенце. Таким же поменьше вяло промакиваю лишнюю воду с волос.       В комнате, как обычно, чисто. Даже слишком. Глаз не сразу цепляется за расчёску, и наматывает по полочкам пару лишних кругов. Сажусь на пуф в углу комнаты, который шёл в паре, и принимаюсь потихоньку расчёсывать кончики, переходя выше, и так до самих корней. Несколько секунд сижу в бездействии. Решив положить предмет на место, прохожу мимо большого зеркала. Нет никакого желания видеть своё лицо. Отворачиваюсь от человека в отражении и иду дальше.       Однако…       Вернувшись, с безразличием разглядываю худое тело от щиколоток до шеи. По ключицам ниспадает влажный шёлк. Одна широкая прядь ложится на щеку и закрывает треть моего лица. Под глазами пылает румянец, а нижние веки опухли и раскраснелись, собственно, как и губы, которые я успела искусать до полу крови. Теперь от них слышна тихая пульсация и пощипывание. Когда-то они всегда были в идеальном состоянии, подкрашены питающим блеском с ароматом вишни. А ещё они когда-то очень широко улыбались. Раньше я смеялась до тяжести в животе, когда Отто брал мои волосы, прикладывал к подбородку и корчил такое забавное лицо, изгибая правую бровь в правильной кривой, подобной американским горкам, и говорил всякие глупости, после начинал щекотать. Долго. Я неумолимо кричала ему прекратить сквозь слёзы, вызванные настоящей истерикой. Мне всегда было неловко в моменты, когда он отстранялся и опять-таки смотрел, как я вытираю слёзы, ругаясь на него, смеясь. Он смотрел слишком пристально. Затем снова касался волос. Отто часто с ними играл.       Сейчас в моих руках ножницы и я, возможно, делаю одну из самых больших ошибок в жизни — прикладываю к лезвию широкую прядь и соединяю острые концы. На коврик поочерёдно спадают локоны приблизительно одной длинны.       Применяю фен и перевязываю маленький хвостик чёрной лентой. На мне надето самое простое чёрное платье «карандаш». Под низом колготки, а сверху накинуто пальто. Обулась перед выходом в короткие сапожки, и с тоской покинула обитель. Большинство времени я провожу, гуляя. Не могу сидеть одна в четырёх стенах. Поэтому… Испытываю облегчение, оказавшись вновь на свежем воздухе, пропахшим тёплой сыростью.       Его тело наверняка уже придали земле…       Хочу попросить прощения за то, что оставила тогда лежать на развалинах одного…       Регенерация Японии после каждого масштабного нападения злодеев поражает. Из окна маршрутки видно огромные грузоподъёмные краны, чьи горбатые носы выглядывают из-за многоэтажек за восемь с лишних километров. Скилеты будущих зданий уже готовы к возведению более крепких бетонных перекрытий, которые выливаются в форме карточного домика и служат опорой всему каркасу. За один день дороги полностью подлатали, не видно ни трещины. За один день построили шесть домов, три из них готовы к заселению, и два офис-центра, где во всю кипит рабочая деятельность. За один день… Строители трудятся плечом к плечу с героями, которые пытаются выжать всё со своих причуд, используя общую силу на полную скорость. Эти дома намного краше. Лучше. Прочнее. Их строят так, что в случае подобного несчастья стены не будет так-то просто раскидать по сторонам — сверхпрочные металло-титановые балки с множеством спиральных лопастей, похожих чем-то на вентиль самолёта, а вместе — на одну большую сороконожку, скрепляющую каждый кусочек. Есть вероятность, что здание скорее обрушится целиком и с корнем, нежели рассыпется и принесёт куда более страшные последствия. Падения шестиэтажного жилого дома — само по себе катастрофически ужасное явление, кого они пытаются обнадёжить?       Когда у злодеев не было мощи, способной прогибать под свои прихоти природу, было намного легче бороться с актами террора. Раньше, говорилось в исторических изданиях, самое опасное из себя представляли взрывчатки, наносящие колоссальный урон тысячам километров территории. За один миг с лица Земли стирали в порох миллионы людей. Сейчас такая сила живёт внутри каждого тысячного встречного. Каждый двухсотый может стать серийным убийцей по несчастной случайности, просто активировав причуду. Смотрю на свои руки, между ними разместилась пара перевязанных чёрной лентой роз. Сгибаю и разгибаю пальцы, где виднеются стухающие следы от множественных порезов. В карманах нашла свои перчатки. Теперь мне спокойнее — кожа прикрыта, а значит, я никому не предоставлю неудобств своей способностью. Под ложечкой начало гадко щемить. Снова знакомое помутнение заглядывает ко мне в голову и я со вздохом откидываю её на мягкую высокую спинку. Прикрыв глаза, с грустью усмехнулась нежному щекотанию на шее. Теперь мои локоны едва касаются плеч, а глаза настолько безжизненные и тусклые… Смыкаю веки и поворачиваю голову параллельно ряду сидений. — Найду ли я тебя там… — шепчу совершенно случайно, как тут же получаю вопросительный хмык со стороны. Изумлённо изучаю пассажира, что сидит рядом, натянуто улыбаюсь и мотаю головой. — Простите, это не вам.       Мой путь лежит по широкой аллее до самого её конца. Пешеходная дорожка упирается в городское кладбище. Пустынный кусок земли с возвышающимися над могилами крестами. На многих памятниках выгравированы трогательные слова, лица на чёрно-белом гранитном полотне серьёзны, либо наоборот, улыбчивые. У многих закончилось время. Ещё большим его оборвали. Вижу до пятидесяти могил со свежими венками, переплетёнными красно-чёрными лентами, уложены букетами, что вскоре завянут.       Всё это появилось здесь за один день…       Я знаю, где захоронены бабушка и дедушка Отто, его кузен и двоюродная тётя. Иду по вытоптанной узкой дорожке через небольшой городишко мертвецов. Чем ближе становлюсь к тому месту, тем сильнее холодеет душа. Она рвётся наружу, норовит броситься в бега и припасть на гранитный камень. На нём будет самая яркая улыбка Отто, ведь он обрадуется моему приходу. На глаза наворачиваются слёзы. Эмоции заглатывают целиком.       Сегодня впервые я не смогу обнять тебя…       Пелена скорби развеивается на ветру. Застываю на месте, когда вижу знакомую фигуру. Пухленькая женщина упирается коленями в размякшую глиняную почву. Правой рукой она держится за резной крест из светлого ясеня, а левой прикрывает дрожащие губы, с которых одно срываются горькие всхлипы. Она истощает себя, рыдая, наверняка, не один час, вполне вероятно, что осталась рядом с сыном после завтрака. Встречаюсь с тёплым взглядом карих глаз, уже издалека замечаю лёгкую улыбку и неглубокие ямочки на обеих щеках. Останавливаюсь. На меня обратили внимание.       Мне страшно. Мне так страшно… Сердце стучит с невообразимой скоростью, перемахнув далеко за сто двадцать ударов в минуту. Желудок ноет. Ноги слабы. Неправильно было ехать сюда, не перекусив, но не думаю, что мне удалось бы хоть что-то в себя запихнуть. Аппетит совершенно отсутствует. А, если брать во внимание долгую дорогу в маршрутке, меня стопудово бы вырвало. Меня укачивает практически от всего, что заставляет двигаться не своим ходом…       Сейчас я пытаюсь заставить себя звучать естественно, но голос тихнет и скрипит. — Здравст… — меня перебивают, встречая не самым доброжелательным тоном. — Чего припёрлась сюда? — женщина медленно поднимается в силу своего веса и усталости. Она тяжело дышит, вытирая неприкращающиеся слёзы. — Чего глаза отводишь? Стыдно, да, матери погибшего по твоей вине смотреть? — Миссис Нанли… — я не собираюсь оправдываться. Однако не хочу, чтобы её больное сердце сыграло с ней в плохую шутку… Не знаю, чего говорить, и что дозволено мне сказать в сложившейся ситуации. Я, как ребёнок, которого ругают за плохой проступок: понимаю ошибку, принимаю вину, но не могу направить усилия на её исправления или же открыть рот для хоть какой-то защиты от всё льющейся брани, — Я-я… Вы же прекрасно знаете, что я бы никогда не пожелала ему такого, — теперь и я не могу сдерживать слёз, — Миссис Нанли, прошу, не гоните меня. Не я сотворила ему такие большие раны… — Ах ты шваль безродная… Ты была рядом! Ты, оказывается, ещё и видела, как страдал мой сын?! И сбежала спасать свою шкуру?! Мать твоя дурой была, назвала беду на невинного ребёнка, и дочь по гробовым стопам пошла! Как ты только там не сдохла?! Да мой сын…! Отто ведь души в тебе не чаял! Как только он терпел тебя, капризную девку! Ой, горе… Я никогда не прощу тебе его смерть! Глупая девка, как ты только посмела заявиться к моему сыну после такого… Не смей… Не смей, слышишь?! Не смей класть на его надгробие эти дешёвые розы! — она вне себя тычит пальцем то на меня, то на могилу, бросаясь своей закипаюшей обидой. Я могу понять её чувства, ведь до сих пор зла на общество, призванное защищать людей от смерти из-под рук лихачей. Это их долг — устранять угрозы, которые представляют для нас их собственное существование и дьявольские силы, способные лишь на вношение несчастья в наш мир.       Есть ли разница между героем и злодеем? Естественно. Одни и вторые хотят добиться идеала, только, увы, идеалы зла зачастую в переводе на простой язык означают пройти через коридор смерти для его достижения. Герои обязаны нам за то, что владеют силой, способной это остановить… Герои — узники своей силы, на чьи плечи валится слишком много ответственности и всеобщей гнили, стоит позволить себе ошибку. Герои не имеют права ошибаться. Я ненавижу героев. Они обречены. Герои никогда не сдадутся и не позволят себе вдохнуть воздуха на полные лёгкие, ведь они у них всегда напряжены. Герои ничтожны, ибо бьются и губят жизни товарищей за то, чего никогда им не достичь. Мирная жизнь — как несбыточная мечта. Героям суждено умереть с разочарованием перед восходящим Символом Зла.       Отто жаждал доказать мне обратное. Он упёрто настаивал, что герои — невообразимо сильные люди с несгибаемой волей. Но даже материал соединения кристаллической структуры с химической связью атомов углерода, представляющих из себя графен, поддаются обработке. Так или иначе всё, что когда-либо создавалось, может быть разрушено.       Отто умер, потому что Древесный Камуи позволил себе медлить с прочёсыванием территории. Если бы он пришёл на пять минут, хотя бы на пять минут раньше…       Во мне сидит ген сверхчеловека.       И я не лучше каждого из них.       Я в первую очередь должна понести наказание за то, что опустила руки, ничего не предприняв. И я наказана. Моя жизнь отныне сулит мне в непроглядной тоске до самой смерти обитать в Хасимо, стать затворницей, а о моей кончине узнают только через несколько дней, когда соседи почуют естественные трупные разложения…       Ничтожество… — Не доводи меня до греха, Норика. Иди отсюда…       И я ушла, оставив на месте своих ног две алые розы. Когда-то вернусь сюда. А пока предпочитаю скрыться за берёзой неподалёку от выхода с кладбища и в последний раз дать волю чувствам.       Надоело уже…