И город за спиной моей горит

В целом Яку, наверное, даже любопытно, как они будут друг другу в глаза смотреть. Но ответ он знает заранее: в целом ничего не поменяется. Никаких признаний в любви, никаких обещаний вместе и навсегда — просто давай нам вместе будет хорошо, а потом мы разъедемся по домам. Они встречаются на тренировке — и Яку не чувствует никакой неловкости: ни своей, ни чужой. Саня всё так же ненавязчиво заботлив и внимателен, Яку хочется рядом с ним немножко шалеть и немножко любить жизнь. Тренер заходит в раздевалку и просит немного их внимания. Яку в носочках встаёт ногами на скамейку, чтобы совсем не затеряться среди остальных, и даже так между ними с Саней остаётся видимая разница в росте. Мориске ловит себя на мысли, что между ними и правда всегда будет дистанция — не физическая уже, скорее какая-то моральная, у них всегда будет жизнь вне этих интересных отношений, они всегда могут выбирать что-то другое вместо друг друга. Это абсолютно взаимно, а потому — хорошо. Пока Яку особо этой мыслью грузиться не хочет: есть вероятность себя настолько накрутить, что захочется обнять себя за колени и немножко плакать. Тренер рассказывает о планирующихся выездных матчах, рассказывает про города и клубы, а потом даёт ещё минут десять на сборы и уходит в зал ждать всех на тренировку. Саня хватает Яку за плечо, чтобы не спускался пока, и чуть наклоняется, чтобы прошептать на ушко: — Обязательно попросим, чтобы тебя заселили в номер без балкона, а то ты заблудишься там навсегда. Яку прыскает. — А я думал, мы теперь будем везде просить нам номер с кроватью кинг-сайз. — Не-не, у меня не хватит энергии и на матчи, и на кайф в люксовом номере. Оба знают, что Саня лукавит, и от этого очень смешно, но в целом Яку рад, что они как-то разграничивают отношения и спорт. Просто теперь после их встреч иногда в машине звучит вопрос — поедем к тебе, ко мне или отдельно? — от кого-то из них, и они этого вопроса ждут оба, ловят это обоюдное; и не всегда это подразумевает секс: они могут просто валяться и о чём-то разговаривать, шутить или вместе смотреть что-то серьёзное, иногда целоваться — им действительно вместе хорошо — почти так же хорошо, как в одиночестве. * Апрель горчит талым снегом, хочется лета, и Яку приближает его единственным возможным способом: он строит планы. Точнее, начинается всё, конечно, не просто из-за тоски по лету, а из-за привычки Яку видеть чужую крутую жизнь и хотеть себе нечто похожее (но в разы круче). Листая ленту, он видит пост Нишинои о том, как он опять куда-то умотал, как его ласково приветствовали морские волны и как он душой отдохнул в очередной раз. Суга язвит в комментариях — ты же не работаешь, мальчик мой — и это не совсем правда, но Яку ставит восторженный лайк. И потом думает про себя: “Ну, а я-то чем хуже?”. Море поглощает горький талый снег, теперь на языке горячая соль — Мориске думает, что вообще-то по морю скучал. Когда он там был в последний раз, на школьной экскурсии в Окинаву? Так после этого у него аж два романа случаются. Самому с себя, такого шального, становится смешно, и очень хочется переговорить с морской пеной, породившей Афродиту, про свои любовные сложности. Яку думает, что стоит двигаться ещё больше на запад, в Европу, посмотреть, что там за страны и какие там моря. Чтобы организовать себе летний отдых, ему нужно, чтобы сошлось сразу много чего: наличие японоязычных туров, потому что в отпуске хочется не напрягаться ещё и на преодоление языковых барьеров, возможность прилететь к этому туру отдельно от остальных, потому что совсем нелепо делать крюк в Токио, когда тебе надо совсем в другую сторону, и шарообразность Земли никак не помогает сохранить деньги, обязательное включение в тур пляжей, возможность на кого-то переложить обязанности по оформлению европейской визы, Яку в них не разбирается, но ещё и с довеском, что оформлять её нужно с помощью российского посольства, и, самое главное, возможность какие-то экскурсии игнорировать и гулять самому. Требований, конечно, много, но Яку всегда готов вписаться в сложносоставленную авантюру, если в итоге его будет ждать комфорт, от которого немножко кружится голова. Мориске проходится по списку европейских стран, в которых развит пляжный туризм тоже, цепляется взглядом за Испанию и думает — ну, в целом ему всё равно, для мальчика из Японии все южные европейские страны плюс-минус похожи друг на друга, и это неразличение наверняка взаимное, и европейцы не могут отличить Японию от Китая и Кореи. Пусть Испания, Яку ничего против не имеет, раз уж она возникла в его голове. И всё же он решает узнать чуть больше и спрашивает как-то между тренировками у Сани: — Был когда-нибудь в Испании? — Да, ездили туда пару раз на соревнования. Яку тут же рисует в голове: вот Саня на вечернем берегу в каких-то шортах с черепами и распахнутой рубашке, и испанский бриз прекрасно знает, что нужно делать, забирается под неё, и Саня наверняка улыбается так по-шальному — уж Яку-то знает, как он умеет так, — и закатное солнце немного задерживается, одаривая небо абсолютно понятным Яку румянцем. — Даже в пляжный волейбол немного играли с принимающей стороной, чисто вот попробовать, как это работает в других условиях, — Саня словно и не замечает, что Яку уже упаковал чемодан и уехал на испанский берег любоваться мужчиной. — Хочешь туда? — Да, планирую вот лето себе. Саня смотрит с интересом, словно планы на лето — это немножко странный для его культуры концепт, как будто люди, пережившие зиму, не уверены совсем, что доживут до лета. — Роскошно, — одобряет всё же его выбор Саня. — Один поедешь? Яку кивает, почти не задумываясь. Ему нужно отдохнуть от всех и провести время с самым приятным и самым пугающим человеком — с самим собой. То есть наверняка написать близнецам и позвать их в семейный тур было бы смешно, душевно и подарило бы много воспоминаний, и Яку уверен, что где-то с третьего вечера, попривыкнув к морю и солнцу, они бы вспомнили про свои семейные травмы и плакали бы под тоскливые гитарные переливы уличных музыкантов. И наверняка позвать с собой Куроо или Сугу было бы шикарной историей, в которую зачем-то вписалась бы испанская полиция. И наверняка Лев… откажется из-за работы. И наверняка с Саней было бы классно разделить и сангрию, и море, и нагретую лучами солнца постель. Но всё это немножко не так хорошо, как знакомиться с этим миром в одиночестве. Поэтому Яку даже не рассматривает возможность позвать с собой кого-то — ему бы вытащить себя, вытащить всё не очень хорошее, что чуть-чуть вертится в голове, но пока не превращается в осознанную мысль, и выставить под солнце, чтобы оно сгорело раньше, чем начало отравлять голову. — Помочь с оформлением документов? — Саня никак не меняется в лице, не выглядит ни разочарованным, ни обрадовавшимся. Он как никто другой знает, какой кайф — запланировать что-то и следовать этому плану, поэтому всё, что придумал себе Яку, принимает как должное. — Нет, хочу перепоручить это туристическому агентству. — Это правильно, потому что я бы немного растерялся, что там с этими визами делать, ты же не гражданин нашей страны. Яку кивает, а после окунается в поиск организации, которая поможет ему со всеми его требованиями. Он уверен, что в мире всё можно найти, если задействовать нужные связи и деньги. И первое — спасибо Ное, — и второе — спасибо себе — имеется, поэтому море Яку начинает сниться в начале лета, когда всё наконец-то оформлено. Поездка запланирована на конец июля: жара нахлынет в своём пике, чтобы согреться на все будущие зимы. “Ого, мы прям планируем долго жить здесь”, — ехидничает детектив у него в голове. “Мы не просто планируем долго жить здесь, мы планируем здесь жить долго и охренительно хорошо”, — язвит Яку в ответ. Когда все документы приходят Яку — ради них пару раз пришлось ездить в Москву, — когда он сам сверяет все цифры, подписи и печати, хотя не особо понимает, что к чему, только тогда он понимает, что с ним действительно случится загадочное иностранное приключение. А у него даже нет клёвых плавок с черепами. Эта мысль делает Яку весьма раздосадованным, потому что очень хочется щеголять в плавках с черепами, и он собирается пересмотреть свой летний гардероб. И давно пора: какие-то футболки и рубашки уже выцвели, какие-то просто не радуют душу, когда выбираешь их для того, чтобы быть самым красивым мальчиком на районе. Яку к своему стилю присматривается всё больше и больше, хочется выглядеть не просто стилёво — хочется быть самым-самым. Назло мальчику-модели, который сверкает красотой на плакатах в ужасно далёком сейчас Токио, назло прошлому себе, который был ограничен школьной формой и считал, что это даже правильно, что у них нет выбора, назло Сане, которому идёт всё. Без зла Яку как будто не может. хочешь заценить, как я буду выбирать себе плавки? Ладно-ладно, всё-таки может Яку без зла — и пишет Сане летнее и шальное. Ого. Если честно, хочу, чтобы ты после приехал и показал мне себя в плавках. Потому что, очевидно, мне очень хочется Саня загадочно обрывает своё сообщение, но Яку пояснять не надо, всё он знает, чему там Саше хочется и почему нельзя просто любоваться, пока он в магазине что-то выбирает. Мориске собирается в магазин быстрее обычного — но всё равно проводит в торговых центрах больше времени, чем задумывал, потому что получается собрать какие-то интересные образы, хочется себя фотографировать в них и отправлять Суге, что он и делает, а Суга комментирует всё с одной позиции: оооо в этом тебя такого увезёт с собой какой-нибудь бизнесмен хах ну а это для того чтобы приходить к доктору показать свои коленочки и плевать что он стоматолог ох ну это шик конечно это у нас в сендае гулять по опасным районам чтобы местные хулиганы приносили тебе к ногам побеждённых мальчиков из других банд так ну в этом только ехать от одного любовника к другому да блять суга!!! почему у тебя все наряды только про то чтобы ехать с мужиками или к мужикам или что вообще за настроение такое дайчи уехал в командировку на учёбу и его нет уже десять дней и я скучаю прикинь да скучать по своему мужчине кайфово и больно Яку прикидывает — и не понимает. Нет, в целом ему понятно, как можно в какой-то вечер немного опечалиться, что его нельзя с кем-то разделить, хотя прям рисуется чей-то образ под боком — да-да, мальчик-модель, привет тебе — но постоянно пребывать в состоянии скучания по кому-то Яку не хочет, он старательно от себя отгоняет эту напасть, чтобы не проросла, и даже проклятущий мальчик-модель, навязчиво пытавшийся поселиться в его голове, надолго в ней не задержался. Тем более скучать по кому-то своему — а кого вообще Яку может назвать своим? не знаю Яку пишет Суге почти честно и не знает, как его поддержать. Он спрашивает об этом в следующем сообщении, но Суга уже находит свой способ. я немножко пьяненький а ты охуенный яку знаешь да не лучше дайчи конечно и вообще я не в этом плане но Суга заваливает его стикерами с поцелуями — Яку смешно с них хрюкает прямо на кассе, и ему пробивают скидку. Обвешанный сумками с футболками, рубашками и шортами, он выходит из торгового центра и почти не чувствует усталости. Но прежде чем ехать к Сане, он возвращается домой разложить всё это купленное, чтобы не мялось в пакетах, потому что не факт ведь, что он вернётся сюда ночевать. К тому же Яку для создания атмосферы хочется купить по пути бутылочку испанского вина, словно это воссоздание отпуска, который мог бы случиться, если бы Мориске был немножко другим. К Сане он приезжает уже под вечер, спросив, впрочем, ждёт ли он его. Уточняет он это уже в такси, словно и не рассчитывает на отрицательный ответ. В лифте Яку думает, что предлог приехать к нему покрасоваться в плавках максимально сюрный, но в том и скрывается секретик: чем страннее повод, тем очевиднее, что заниматься они будут чем-то совершенно другим. Яку за это время приезжал к Сане пробовать тульские пряники, встречать первый летний рассвет, тренироваться давать интервью местной газете, и Саня тоже приезжал к Яку с глупостями вроде повторить хирагану, посмотреть подборку лучших футбольных голов прошлого года, выяснив, что им обоим в целом плевать на футбол, поугадывать исполнителей русского рэпа, который Яку немного нравится, но он старается не вслушиваться и не переводить. И они действительно всё это делают, а потом переключаются друг на друга. Они, конечно, не спят на каждом своём свидании, иначе у Яку возникли бы вопросы — прежде всего к себе, — иногда им достаточно просто целоваться, ненавязчиво касаться друг друга, ничего не говорить о чувствах и статусе отношений и потом разъезжаться по домам. Яку ночует у Сани примерно после одной из трёх свиданок, потому что ехать в такси среди ночи от своего любовника и хрюкать под шансон.фм со словосочетания "мой любовник" — это удивительный опыт в жизни Яку, и он его очень ценит. И не меньше ценит ночи, когда он всё-таки остаётся, чтобы просыпаться с Саней — всё ради его утренней хрипотцы — или современной кофемашины на его кухне, тут Яку ещё не до конца определился. — А я думал, ты сразу в плавках будешь, — усмехается Саня в прихожей. — Да ну сразу тебе все приколы, а я их, может, и не взял с собой, — Яку делает испуганное лицо, потому что вполне мог оставить их дома. И всё же Мориске с самым загадочным видом проскальзывает в ванную, смеётся себе в отражении, мол, опять мы затеяли какую-то невообразимую хохму. Переодевается — отражение наверняка готовится позвать мальчика за зеркалом в дорогой ресторан — чёрные плавки с белыми черепами с банджо — игривая пара сантиметров до коленки — и накидывает на плечи чёрную же рубаху, не застёгивает пуговицы, сам любуется сочетанием чёрной ткани и бледной кожи. Загорать Яку особо не собирается, хотя знает, что и с загаром будет самым стильным. Яку выходит в комнату словно в свете софитов, Саня поддаётся этой атмосфере — считывает, чертяка такая, шальной блеск в глазах. — Ты красивый, — просто говорит он. Яку ведётся на комплименты всегда, расплывается в улыбке — ловит солнечное тепло от человека. А потом Саня проводит горячей ладонью по коже, не прикрытой ничем, — и плавится в нежности.

июль, 2018

В Мадрид Яку прилетает днём, примеряет на себя новый часовой пояс, находит кофейню с английским меню. В аэропорту его никто не ждёт, и это ощущается на удивление замечательно. Мориске ловит это чувство — чувство полной настоящей потерянности и одиночества — и смакует его. Ему нравится сильнее, чем он ожидал. Самолёт из Японии с группой туристов, с которыми Яку должен соединиться, прибудет через несколько часов. В это время в аэропорт подъедут и гиды, которые будут сопровождать их всю дорогу. Поэтому какое-то время Мориске предоставлен сам себе. Вокруг много людей, но все они говорят на неизвестных языках, равняются с белым шумом на фоне, и Яку растворяется в чужой речи, пока пьёт кофе. Напиток ему не нравится, но Яку решает кофейне дать ещё шанс. И ещё. Официантка смотрит на него с любопытством — наверняка нечасто здесь бывают одинокие азиаты. Наверняка ещё пытается определить, из какой он страны. Яку ей в этом активно не помогает, общаясь только на английском и не записывая никому голосовые. За столик рядом присаживаются вдруг русские дамы, и чужая речь кажется ужасно родной. Яку старается сохранить незаинтересованный вид, словно он не понимает, о чём они говорят. — Твой муж правда так и не догадался? — спрашивает одна из них, игриво поправляя прядь волос своей спутницы. — Он считает, что это рабочая поездка с моей строжайшей начальницей. Они обе смеются, чокаются бокалами вина, на какую-то секунду очень испуганно смотрят друг на друга — а потом перегибаются через столик и целуются. В кофейне никто не обращает на них никакого внимания. И Яку тоже старается не пялиться. Но в голове вдруг поселяется какая-то немножко тревожная мысль: вот две дамы сбегают в другую страну, чтобы поцеловаться. Потому что здесь можно. А Яку вот не с кем, хотя он тоже сбегает из страны, в которой нельзя. Мориске пока что обдумывать это не собирается, иначе загрузится мыслью, что им с Саней как-то ужасно повезло друг в друге не найти страха перед такими отношениями — что-то, значит, каждого из них уже хорошо так переломало, чтобы можно было быть откровенными с собой. Четвёртый кофе Яку наконец-то нравится. Или это ударяет джетлаг, и Яку наконец-то немножко сходит с ума. Почему-то очень хочется сойти с ума этим летом, Испания словно создана для того, чтобы в её городах играть в прятки с самим собой. К пятому Яку берёт круассан. Аэропорты всех столиц мира наверняка сочетают в себе и все культуры, чтобы прилетающий чужеземец, увидев знакомое блюдо, обрадовался, что свою родину он не выдумал и что мир её тоже знает. Яку в перерывах между кофе нарезает круги по аэропорту, изучая внутренний дизайн и местные магазины. Не то чтобы ему хоть сколько-то было интересно, но надо как-то убить время, чтобы не погружаться в самоанализ, потому что Яку, конечно, обожает быть наедине с собой, но в то же время боится этого, потому что разговоры с собой не приводят ни к чему хорошему обычно, а вести беседу со своими внутренними загонами — это обязательная часть программы “я наконец-то один”. Когда гид пишет, что она уже прибыла и готова его встретить, Яку радуется ей как никто в этом аэропорту больше. Пара гидов — обе дамы, одна японка, другая, кажется, из Испании, но неплохо говорящая на японском — встречают Яку с каким-то карнавальным настроением, словно только ради него вышли сегодня на работу и вообще решили водить туристические группы только для того, чтобы однажды пересечься с Яку и показать ему красоту своей страны. У Яку такое бывает — чувство, словно все живут ради встречи с ним, — оно ироничное, конечно, и немножко горькое, потому что после всех этих встреч Яку так или иначе нужно уехать домой — к себе. Группа туристов из Японии — пятнадцать человек, которых уже удивляет всё, а они даже не ознакомились со внутренней архитектурой мадридского аэропорта, — тоже почему-то рада видеть Яку (или он правда уже сошёл с ума — в любом случае кайфово). А чуткое ухо Мориске выхватывает из чужой речи следы разных акцентов, и от этого становится приятно. Даже в чужой стране можно встретить кого-то немножко своего — и за это Яку цепляется очень сильно. Их сначала везут в гостиницу, в автобусе одна из девушек-гидов комментирует, что они проезжают. Комментарии её ненавязчивы, не содержат лишней исторической информации, зато она включает в свой текст много параллелей с японской культурой, чтобы было понятно, чем для испанцев является то или иное здание, та или иная личность. Яку слушает вполуха, отвлекается на ленту фотографий, благо, автобус им выделили огромный, чтобы каждый мог сидеть без соседей, развалившись на двух креслах. Одну фотографию он открывает и закрывает мгновенно, отворачивается к окошку посмотреть на своё отражение — там уже стемнело и мало что видно, зато видно самого себя на стекле, — и сказать да охуеть теперь и найти во взгляде полную поддержку своей фразы. Он открывает фотографию снова. О, он точно не ошибся, он за эти несколько часов проходил мимо этого панорамного окна слишком много раз. Льва он перед окном, конечно, не видел. А на фотографии Лев имеется. ты что в мадриде что ли Яку набирает это неосознанно почти. Ооо, ты заметил фото! Да, вчера сделали, а выложить решил сегодня. еблан Яку сам не знает, зачем написал так. Ну то есть он не злится на Льва, конечно, совершенно, ему просто до одури смешно: вселенная разводила их тогда, когда они должны были оба оказаться в родном городе, — вселенная сводит их на берегах другой страны, которая никогда не появлялась в их разговорах. Это очень смешно, правда. Только Яку не смеётся и облизывает пересохшие губы. Этот русский твой… Я перевёл, что это ругательство это не тебе ну в смысле тебе но не лично тебе а вот такому приколу который у нас случился потому что знаешь в каком городе я приземлился часов пять назад Только не говори, что ты тоже…………………… hola, мальчик мой Лев выпадает из сообщений на несколько минут, осмысляя иронию. Или не осмысляя, может, это Яку его идеализирует, а Лев отвлёкся, потому что заметил смешное пятно на штанах, которые одолжил знаменитый дизайнерский дом для фотосессии и которые обязательно надо вернуть в целости и сохранности. Я из Мадрида уже уехал, у нас съёмки на берегу моря Потом Лев долго печатает, может, подбирая слова, чтобы ничем не привязывать Яку к себе, словно чувствует, что Мориске уехал в отпуск от всех. Или не чувствует, может, Яку продолжает его идеализировать, а Лев отвлёкся, потому что заметил смешную дырку на рубашке, которую одолжил знаменитый дизайнерский дом… Ты будешь только в Мадриде? Ох, как же умно Лев поступает, предлагая Яку самому всё решить. Лучший мальчик. Яку мысленно посылает ему воздушный поцелуй. И неожиданно для себя хочет встретиться. Ну buenas noches, приехали. Они вот с Саней не то чтобы договорились, но как будто намекнули друг другу не пересекаться. Яку только написал, что приехал, а Саня пожелал хорошего отдыха и попросил написать, если нужно будет встретить в аэропорту, хотя в этот раз он не обещает, что действительно приедет, потому что у него своё загадочное лето. Он мог бы написать, что действительно будет только в Мадриде, и Лев бы поверил, и они не искали бы встречи. Но Яку пишет: о нет у меня тут целый тур и скидывает список своих городов. Автобус совершает опасный поворот. Жизнь Яку кренится совсем в другую сторону. Я буду в двух из них!! когда если твоя работа позволит мы могли бы пересечься Яку надеется, что не совсем грубо звучит. То есть поддеть Льва его занятостью, этими делами, которые совсем никогда не получается отменить — это всегда здорово, но вообще-то Яку не хочет быть стервозным мальчиком. Но и доброй лапушкой — тоже, всё-таки Льву полезно чувствовать себя иногда неуютно. Это его как будто бодрит и направляет в нужное русло. Я найду время, тут все гораздо легче относятся к планам и съёмкам, мы меняем график несколько раз на дню, это выматывает, но зато и даёт свободу. ого ого Они сравнивают свои планы: вселенная хохочет, и их дни в тех двух городах совпадают. Классно, значит, Лев тоже заценит плавки с черепами. Они наконец-то приезжают в гостиницу, и хотя путь занял каких-то полтора часа, жизнь Яку выдала такое сальто, что кажется, что он успел прожить куда дольше. Яку достаётся его одноместный номер, он разваливается на кровати, хотя спать совершенно не хочется. Минут через десять валяться надоедает, он раскладывает вещи, потому что в Мадриде они проведут три ночи и с утра поедут в другой город, и не хочется перед испанской столицей, разбитной и весёлой, представать равнодушным к себе. Яку смотрит на время — десять вечера, — выпитый кофе даёт о себе знать, спать не хочется совершенно, и Яку выскальзывает из гостиницы. Он по Екатеринбургу гулял по картам — и ничего, не заблудился, вот и в Мадриде не заблудится. К тому же это столица, ориентированная на туристов, здесь полно указателей, а ещё на знании английского куда-то да можно выехать. Мориске больше ничего не боится, и тёплый испанский вечер приветственно и горячо целует его в щёки. Яку очень нравится район, в котором они живут. Это не центр, здесь не шумно, но стоило пройти пару кварталов, как Яку попадает на одну из улиц вечного отдыха: бульвар кафешек, уличных музыкантов, цветных скамеек и фонтанов. Мориске даже не хочется спрятаться в наушниках: он позволяет городу по-своему разговаривать с ним, дарить свою ритмичную музыку и возгласы на разных языках мира. Пару раз прохожие улыбаются Яку чуть шире, чем просто незнакомцу в городе, и Мориске думает, что если бы купился на одну из таких улыбок, то в отель бы поехал не один. Он словно рок-звезда после концерта, сбежавшая в город, но и там встретившая своих фанатов, с которыми интересно делить свою музыку и чужую постель. Но Яку, конечно, ничего такого не нужно, и от чужих улыбок он сбегает на более пустынные улицы, а потом и вовсе поворачивает обратно, потому что нужно выспаться перед завтрашним экскурсионным днём. Экскурсии Яку нравятся, хотя он не участвует в них с должным вниманием, чаще отвлекаясь на то, чтобы самому рассмотреть архитектуру города. К счастью, дамы-гиды не были занудами, понимали, что так или иначе город познаётся во время личного свидания, позволяли Яку ходить рядом с группой, но не вникать в лекцию. У них были свои благодарные слушатели. Ему особенно нравится в Центре искусств королевы Софии, он ничего не смыслит в этом абстрактном искусстве, но оно такое яркое и мрачное одновременно, тревожное и карнавальное, во всём этом буйстве ярких красок и чёрного цвета слышится любимое настроение после нас хоть потоп — тонуть будем в боа и поцелуях. Он мало фотографирует, предпочитая наблюдать за моментом, к тому же у него нет привычки, вернувшись из отпуска, показывать фотографии мест, где он был, и пытаться объяснить, что он там видел. Да и некому. И определённо не тем, кто знает, что Лев сейчас тоже в Испании. Суга его будет припоминать этот вопиющий прикол до следующего раза, когда кто-то — Яку или вселенная — с заливистым хохотом облажается — то есть не очень долго. Из мест запоминается ещё кафешка с местной едой, Яку остро и классно, он пачкается в соусе, и повар-испанец с открытой кухни добродушно кричит ему амиго или что-то в этом духе. Мориске втягивается в осторожные беседы туристов, которые не знали, можно ли общаться с этим отстранённым и в то же время смешливым пацанёнком, и, наверное, они считают, что он совсем кроха и поехал знакомиться с миром после выпуска из старшей. Пусть так, Яку лениво их разочаровывать, зато нравится получать определённую заботу в бытовых мелочах. В последнюю ночь им нужно сесть на автобус и поехать дальше. Яку прощается с Мадридом воздушным поцелуем — и чувствует мягкое прикосновение летнего мимолётного дождя к своим щекам. В автобусе Яку пытается поспать. Ему, может, повезло в этом плане больше остальных: ездивший на различные соревнования, он уже привык к тому, чтобы как-то отдыхать в дороге, воруя у обстоятельств минуты сна. Турист на кресле через ряд от него тихо и быстро разговаривает по телефону, однако он явно чем-то раздражён, и тихо не получается, он рассыпается перед всеми в извинениях, но трубку не кладёт. Яку не хочет вслушиваться, но не получается. Японец что-то бормочет про “череду твоих любовников, которых я пытался игнорировать”, и Мориске смешно вдруг с самого себя снова. Он ведь тоже имеет любовника. Или любовник имеет его, тут как посмотреть. Яку отворачивается к окну, чтобы не сталкиваться взглядами с другими людьми. Он как будто тоже сбегает устраивать курортные романы за спиной у кого-то — правда, никому он не обещал ни верности, ни единственности. Всё как будто бы хорошо и честно, просто он никому ничего не расскажет, потому что объяснить это немножко сложнее, чем принять самому. Яку дремлет. “Никаких измен, мой мальчик”, — шепчет ему дорожный рассвет. Он приезжает в Коста-дель-Соль. Это известный морской курорт, они находятся в городке Марбелья, чтобы любить море, чтобы море любило их в ответ. Здесь — передышка после нескольких дней погружения в богатую культуру страны, здесь наконец-то то, с чем Испания и ассоциируется у японцев с другой стороны света: море, солнце и чей-то смех. Яку списывается со Львом, когда размещается в своём номере. Ты же сможешь уйти от группы? Я тут был, я всё тебе покажу себя главное не забудь Яку пишет в шутку — а выходит как-то почти горько. Лев, наверное, эту многозначность про потерю себя тоже считывает. Или не считывает, может, Яку его продолжает идеализировать, а Лев на самом деле отвлёкся… Я приду к тебе самый-самый-самый настоящий. Всё он считывает и понимает. Ну не прелесть ли. Они договариваются встретиться в одном кафе, которое Яку запоминает из-за летней веранды. Он собирается сидеть за столиком на улице, чтобы прохожие оглядывались на его бледную для этого лета кожу, на его мрачный для этого города взгляд, на его непривычное для этой страны одиночество, чтобы они шли мимо, мимо, не зная, как он изменится — засветится весь, расплывётся в невольной улыбке, оближет солёные губы — когда к нему подсядет кто-то достаточно загорелый для этого лета, достаточно весёлый для этого города, достаточно общительный для этой страны. Днём Яку успевает сходить на пляж вместе со всеми, и все в восторге из-за его плавок с черепами, и море стремится обнять его каждой своей ласковой волной, и морская пена скользит по коже нежным прикосновением, и весь он растворяется в солнечных лучах, солёной воде и мягкости. Эта страна его обожает — как и всех, кто прибывает к её берегам без чёрных флагов и английской речи, да и то пиратское прошлое скрывается под обломками кораблей и чешуёй призрачных китов, что когда-то их сопровождали, — наверное, потому что все прибывшие отсюда уедут. Это первое и последнее свидание — и даже без обещания написать больше — прекрасное, до дрожи хорошее свидание — никогда не повторится, потому что никто не захочет чего-то большего. Если бы Мориске задумывался о том, чтобы вдруг в Испанию переехать, то сразу же отказался бы — такой ленивый юг не для него, невозможно работать в стране, которая вся соткана из карнавала, цитрусов и тактильности, в этой стране нужно лежать на берегу с кем-то очень приятным, потягивать коктейли всех возможных цветов, дарить друг другу морскую пену и звёзды, по которым в пути ориентировались пираты, и не говорить ни о чём серьёзном. Вечером Яку приходит в кафе чуть раньше положенного, чтобы занять достойное место за столиком и действительно заказать коктейли. Он ориентируется на изображения их в цветном меню больше, чем на состав, хотя уверен, что их развезёт куда больше друг с друга, чем с алкоголя. Яку не боится, что им не о чем будет разговаривать: у обоих столько историй становления карьеры, что если уж совсем не о чем будет говорить, то они поговорят об этом скучном — как дела на работе. Мориске замечает Льва чуть раньше, чем тот его, и мягко улыбается. Так улыбаются солнцу, которое видят каждый день, но всё равно ему рады. Хайба замечает его тоже, машет рукой и ускоряет шаг. — Я так и не решил, на каком языке с тобой поздороваться, — Лев садится напротив Яку, чтобы можно было смотреть в глаза и находить там море, к берегам которого никогда не доплыть. — Поэтому привет? — он выбирает японский. У них же должно быть что-то родное на двоих, правда? — Привет, — улыбка Яку становится шире. — А у тебя был прям выбор? Японский, испанский?.. — Русский ещё, — Лев почему-то смущается. — Ого. Классно быть русским мальчиком, который учит русский из-за японца, да? Лев смотрит на него прямо, словно хочет спросить, откуда Яку взял, что это из-за него (конечно, это прежде всего из-за него). — Дай свою руку, — вместо этого разговора о языках, странах и границах просит Лев. Яку слушается, протягивает левую — мягкая нитка касается запястья. Чёрная нить — и несколько ракушек с разноцветным нежным отливом. — Спасибо, — улыбается Яку удивлённо. — А я вот тебе ничего не привёз. — Ты привёз себя. Я до последнего боялся, что ты напишешь, что планы изменились. Яку смотрит на Льва гораздо серьёзнее, тянется рукой растрепать его волосы. — С чего ты это взял, глупыш? Лев хватает его руку, переплетает пальцы. — Я не знаю. Мне просто всегда кажется, что жизнь разводит нас намеренно, что как бы мы друг к другу ни стремились, она всё равно нас разделит. — Это что за неверие в меня, ты думаешь, я не брошу вызов этой вселенной ради тебя? — Яку опасливо прищуривается, бокал с ярко-оранжевым растопленным солнцем кренится. Лев ничего не отвечает. Ради тебя. Яку и сам не ожидал от себя подобного речевого оборота, с таким надо ехать на слёт филологов-любителей, чтобы сделали речевой анализ и посоветовали сходить на МРТ мозга, чтобы посмотреть, откуда вообще появляется подобная мысль. Мориске ведь и правда, кажется, ничего не делает ради кого-то. И всё же он вполне может сорваться ради Льва куда-то, по пути сражаясь с жизнью, смешливо расставляющей всякие забавные капканы. Просто в его срываниях в такие бездны, наверное, всё же есть доля здравого эгоизма, подсказывающего, что если Яку хочет сохранить какие бы то ни было отношения, то ему странно было бы быть только наблюдателем. Но Лев по краю бездны не ходит, срываться никуда не предлагает, а потому не знает, на что Яку готов ради него — и готов ли вообще. Он для Льва — адресат, отвечающий на его письма, никогда не пишущий первым. Большую часть писем Хайба так и не отправляет. — Лев, — требовательно тянет Яку, — посмотри на меня. Лев слушается и покорно выдерживает чужой взгляд. — Мы свободные взрослые люди, — напоминает ему Мориске, — но не мудаки. Особенно по отношению друг к другу. Хайба мягко улыбается. — Ты всегда во всём прав. — Потому что я охуенный, солнышко, — Яку улыбается в ответ, — никогда этого не забывай. Где-то в баре кто-то очень громко гремит посудой, вероятно, что-то разбилось — там, за стенами, а на улице всё хорошо и цельно, никаких ран и царапин. По крайней мере, от них всегда можно отвести взгляд и продолжить беседу как ни в чём не бывало. — Ты обещал мне всё тут показать, — напоминает Яку. — Ах, это… Лев забавно чешет затылок и отводит взгляд. Яку чувствует, как он молодеет до школьных лет, и в нём не зреет ни раздражения, ни тоски — только шальное любопытство: что же пошло не так. — Короче, ну, я сказал тебе, что я в Испании много где был, но я перепутал, я много где был в Италии. А это немножко разные страны. — Разные страны, — подтверждает Яку очень серьёзным тоном. — А балбес в них одинаковый. Лев смотрит искоса: пытается понять, правда ли Мориске злится. Но Яку долго держать серьёзную мину не может и прыскает первым. — Боже, Лев, ты невероятный. — Невероятный тупица? — Нет, просто невероятный. Лев невероятно румянится. — Я по тебе скучал, — бормочет он и тут же как будто прикусывает язык, словно дал себе обещание никогда не напоминать Яку, что о нём думают, чтобы никак не связывать его с собой чем-то обременительным для Мориске. Яку в эти намёки вглядывается, но разгадать до конца не может. Возможно, в какой-то день Лев захочет об этом серьёзно поговорить, но не сейчас. — Ну видишь, вселенная тебя любит и прислала меня сюда, чтобы ты Испанию запомнил надолго и не путал с другими странами никогда больше. Лев кивает, обещая запомнить Испанию всем своим существом. И оба понимают, что в этом есть доля лукавства, что их встреча будет — здесь и сейчас, иногда во снах и каких-то намёках, — но не то чтобы станет каким-то поворотным событием в их жизни. И это — лучшее, что они могут друг другу причинить. — Мы ведь пойдём к морю? — Лев елозит на стуле в нетерпении. — Конечно. Было бы странно, чтобы Мориске не столкнулся с морем. — Да, это как со мной идти в зоопарк и не посмотреть на львов. Они стукаются кулачками со взаимных каламбуров. Не оставляют чаевых, так и не привыкнув к чужой культуре походов в ресторан, и медленно направляются к берегу. Хотя Лев и перепутал страны — это у них с Яку обоюдное, видимо, путаться между границами, — идёт он уверенно, будто заранее изучил маршрут. — Я тут уже несколько дней, поэтому главную улицу исследовал, — гордится собой Лев. — Ну ты какая умница, — Яку тоже им гордится. В конце концов Лев заслужил, чтобы Мориске ценил те моменты, когда он сияет, пусть это и просто одна хорошо изученная дорога. — Что вы вообще тут снимаете? Коллекцию плавок? — Не-не, в этот раз украшения. И ещё, может, рекламу парфюма и одну сцену с массовкой для какого-то фильма. — Да ты прям нарасхват. — Скоро стану совсем звездой, — важно кивает Лев, естественно, иронизируя. Но Яку думает: и правда станет. Будет мелькать на обложках таких журналов, мимо которых Яку не сможет пройти, будет на таких баннерах, которые буквально везде, будет на несколько мгновений показан на большом экране в фильме, который возьмёт несколько громких наград. А Яку будет продолжать играть в провинциальном клубе страны, которая, конечно, входит в топ волейбольных сборных, но всё-таки не на её вершине — да и Яку к сборной никакого отношения не имеет. — Сложно вообще было предположить, что ты окажешься круче меня, — ворчит Яку. — Я круче? — Лев правда удивлён и тормозит резко, Яку тоже приходится замедлиться. — Повторять не буду. Тем более это я сейчас так думаю, представив, как тебя много по миру, может, через час я изберу другой критерий крутости, и ты выпадешь из нашего топа. Лев смеётся: — Ну ты ведь знаешь, какой кайф даже на час быть для тебя самым крутым. — Ой ну всё, ты сейчас зазнаешься, по тебе ударит звёздная болезнь, карьера твоя пойдёт на спад, и всё, и я естественным путём вернусь на вершину. — Какое изящное предательство. Яку цепляется за это слово, и Лев даже не догадывается, насколько сильно Мориске его избегал в своих мыслях о том, что в его списке близких людей постоянно происходят какие-то изменения в графе “человек, которому я позволяю себя любить”. — Но если серьёзно, я бы тебя не предал, — заверяет его — или больше себя — Яку, фраза звучит без фальши, а значит, и правда никакой измены в этом нет. На какой-то период до очередного нервного срыва можно эту мысль отложить. — А я и не оказался бы круче тебя. Вряд ли я действительно стану мировой звездой. — Это ты в себя не веришь или просто не хочешь? Лев снова смотрит на Яку как-то прямо и удивлённо, словно отвык, что Яку вообще интересуется, что там у Льва происходит — и не во внешнем — карьера там, новые знакомые, — а внутри. — Не хочу. — Ого. Я думал, тебе хочется чего-то такого — мировой славы, вселенского блеска. Хотя, — Яку задумывается, — хотя ты и правда не похож на человека, который прям к такому стремится, но всё могло поменяться. — Мне хотелось бы быть крутым в своей сфере, чтобы меня знали профессионалы, чтобы, знаешь, они видели моё имя в заявке на съёмки, например, и сразу утверждали. А на людей, которые далеки от внутренних дел, странно производить впечатление, ну, они просто подумают, что я красивый или харизматичный, оценят работу фотографа — и всё. Лев говорит чуть взволнованнее под конец, словно не уверен, что Яку вообще хочет его слушать. Мориске это видит, и это любопытно: Лев становится очень уверенным в карьере — но остаётся смущённым котёнком рядом с ним. — Ты стал таким взрослым, — тихо, но твёрдо говорит Яку. — Это действительно круто. Ну а как к тебе сейчас относятся-то? — Ну, вот мы с тобой гуляем по испанскому городу, и меня спокойно отпустили с вечерних съёмок, потому что я сказал, что мне очень надо. И не говори своё “может, они просто хотели от тебя избавиться”. — Я и не думал такое говорить, — лукавит Яку, который и правда подумал о чём-то таком, но решил не язвить над тем, что Льву действительно важно. — Я рад, что тебя любят. Лев расплывается в улыбке — вот теперь словно светится по-настоящему. — Меня ещё позвали сниматься в рэперском клипе. Яку не выдерживает и прыскает. — Вот и загубил ты свою мировую карьеру. О-о, вот ты поэтому и не хочешь мировой славы, чтобы не гуглили клип с твоим участием и не смеялись по ту сторону мониторов. Мориске, конечно, мысленно отвешивает себе подзатыльник, потому что минуту назад он не собирался язвить, а теперь вот раззадорился. Наверное, почувствовал, что Лев вошёл в какое-то комфортное для себя состояние, из которого пара колкостей его не вытолкнет и не будет вертеться злым напоминанием по ночам. — А ты прям уверен, что будет плохо? — Наверняка. Кто тебя позвал? Лев называет группу. — Не знаю такую, — Яку качает головой. — Это школьники небось какие-то, будете снимать грустные сцены под дождём и чёрно-белые на лестнице, чтобы показать свою крутость? Лев стушёвывается, потому что в целом Мориске попадает в сценарий, который ему скинули. — Я обязательно посмотрю, — усмехается Яку. — Я наделаю скринов плохого качества и повешу себе на стену. — Да ну хватит, — Лев смущается и ускоряет шаг, и из-за роста Яку приходится ускориться ещё сильнее. — Да это будет такая хохма в твоей жизни, Лев, ну явно путь к профессиональной звёздности будет лежать не через это, относись к этому как к разминочной юмореске перед чем-то стоящим, прям вот чтобы будущий нормальный клип был огнище, чтобы мне захотелось поставить песню на рингтон, когда ты мне звонишь. Яку осекается: Лев вообще-то не звонит, потому что есть сообщения в мессенджерах и видеозвонки там же, никаких больше телефонных разговоров у них не осталось. Но Хайба заминку не замечает и пускается в рассуждения о том, с какими исполнителями бы хотел сняться. Яку его в этом поддерживает, они оба называют и исполнителей разных жанров, и тех, с которых оба могут восторженно выдохнуть. Они со Львом, конечно, теперь обрастают разной культурой, и ядро их общности так или иначе связано годами школы и немножко университета, дальше жизнь выплясывает странное, а они знакомятся с миром поодиночке, перестав делиться друг с другом осколками, которые их задевают, потому что очень уж много нужно объяснить. Поэтому Яку среди исполнителей не называет ни одного русскоязычного, хотя в его плейлисте поселяется много таких. Он их ворует в основном из телевизора или радио, а иногда пацаны что-то включают во время разминки, и Яку переборол страх подходить и спрашивать, что за песня сейчас играла, потому что иногда казалось, что сокомандники абсолютно всё вокруг слушают иронично. Большую часть песен Яку до конца и не понимает, потому что не может расслышать текст, но Дима уверяет, что это для его же блага, а Арсений, в основном и отвечающий за плейлисты на тренировках, честно признаётся, что сам не понимает часть текстов. Но знакомить Льва с этой русской культурой Яку не хочется: он как-то понимает, что пока ты живёшь за пределами России, тебе вообще ничего не понять. Это надо прожить, пропустить через себя, посмотреть на город, который будет абсолютно серым без чёрно-белого фильтра, перезимовать, переболеть, столкнуться с бытовыми трудностями, чтобы понять, почему в этих песнях всё именно так. Наверное, Яку переоценивает вклад личного опыта в понимание песен, то есть сложно объяснить, почему для очередного попсового хита про расставание нужно обязательно провести зиму в России, но Яку чувствует, что обязательно нужно, а оспорить его точку зрения некому. Он ведь и не понимает большой любви Льва к суперсовременной музыке с битами и заигрываниями с рэпом. Но стиль явно сейчас переживает какое-то возрождение после нулевых, а Льва тянет на всё это новое-молодёжное-популярное, пусть забавляется. Они точно разные — и разница с каждым прожитым моментом увеличивается. Разные, может, как солнце и море. И всё же звезда приходит умирать в солёные воды. И всё же закаты, распластавшиеся на поверхности воды, самые красивые. — Думаешь, у меня правда получится когда-то сняться в настоящем клипе, который взлетит в чарты? — Лев, конечно, продолжает сомневаться в себе. — Получится. Ты вообще видел, какая иногда ересь в этих чартах? Лев закатывает глаза, но Яку тыкает его в плечо и говорит серьёзнее: — Слушай, я ведь не знаю, как работает шоу-бизнес. Может, там в принципе нельзя попасть в стоящий клип, если ты не спишь с режиссёром. Получается, если я скажу, что ты действительно там снимешься, я тебя обреку на странный опыт. Кстати… Лев чувствует, к какому вопросу склоняется Яку, и переводит тему. — Мы пришли. Они и правда выходят на пляж — набережной в городе практически нет, есть квартал на побережье, весь собранный из баров и ресторанчиков, но он чуть дальше. На берегу людей куда меньше, чем днём, но всё же Яку и Лев здесь не одни. Никто не купается — опасно в вечерней темноте, — но нет-нет да и заходят в воду по колено, чтобы тёмное море целовало уставшие ноги. Яку кивает на шезлонги, они соединяют пару вместе и ложатся рядом. — О-о, меня сейчас разморит, словно мы прям загораем, — предупреждает Яку. — Но солнце уже почти скрылось. Закат и правда почти догорает, самый пик они пропустили, обмениваясь новостями современного рэпа. — А всё равно тепло, поэтому кажется, что солнце ещё здесь. Яку красноречиво смотрит на Льва, чтобы тот вдруг подумал, что Яку считает солнцем его. Это, может, не совсем так, но конкретно сейчас Яку готов говорить много чего приятного Льву, такое вот мягкое нежное настроение — лелеять чужое тепло, разгорать своё. — Я, конечно, ещё и в плавках пришёл, как-то не рассчитал, что так быстро стемнеет. — Покажешь? — Лев чуть облизывается. — Ну конечно, я же купил их, чтобы быть самым клёвым в них всегда, — Яку снимает с себя бриджи и футболку. — Ну и где восторженность? — Ты красивый. — Да нет, — Яку чувствует, как горят кончики ушей, — а он-то думал, что больше не ведётся на такие открытые комплименты. — По поводу плавок. — Черепа кайф, — подтверждает Лев. — Но что это за попытки заигрывать со смертью? — В смысле? — Ну, череп — это ж прям громкий символ такой… — Какой чуши ты понабрался у своих модельеров, которые в каждом рисунке видят глубокий скрытый смысл? Череп — просто вайбовый образ, пиратство там, дерзость, смерть тоже, но не моя же. — Ну… — Лев замирает, пытаясь подобрать слова. Это правда: из-за карьеры он прошёл много разных курсов, которые касались смысловой наполненности символов, окружающих человека. — Чтобы твоё предположение не оказалось глупостью, пойду попробую утопиться. Яку резкими шагами направляется к морю — Лев тянется, но не успевает его схватить. Конечно, Мориске топиться не собирается. Но потрогать ножкой вечернюю морскую пену — это надо обязательно. Морская вода оказывается холоднее, чем Яку ожидал, но он всё равно выдерживает несколько минут и даже заходит в воду на пару шагов. Он боится, что сведёт лодыжку, поэтому осматривается в поисках сильных мужчин, которые, если что, смогут его вытащить. На Льва надежды нет: он как драматично его не смог удержать, так и остался на своём месте. Хотя он не так далеко — конечно, прибежит, если что-то пойдёт не так. Обожжённое закатом небо бьётся в надрывном алом и растекается в обугленный фиолетовый морок — под таким непременно что-то должно пойти не так. Яку возвращается к шезлонгам. — Не замёрз? — тут же заботится Лев. — А вот щас и узнаем. Яку вместо своего шезлонга залезает на Льва — тот, к его счастью, не думал раздеваться, чужая холодная кожа его не сильно пугает. — Боже, — выдыхает Лев. — О да, — усмехается Яку, — прямо из пены морской. Они сидят так немного, потом Лев всё-таки забирает с соседнего шезлонга рубашку Яку и накидывает ему на плечи. — Тут скоро станет холоднее, — поясняет он, — а мне не надо, чтобы ты мёрз. — Это никому не надо, — соглашается Яку. И думает, что это вдруг очень здорово — когда тебя кто-то одевает, а не раздевает. Прям как будто между вами что-то клёвое вроде любви. Люди постепенно расходятся. — Тебя надолго отпустили? — интересуется Яку, всё ещё не слезая со Льва и позволяя ему дышать в свою шею. — В смысле? Насколько я захочу. — Как дерзко. — А ты думаешь, что нас там прям на привязи держат? — Если честно, да. И вообще я ожидал, что у тебя телефон будет разрываться от звонков, мол, да, мистер Хайба, мы вас отпустили, но срочно надо согласовать завтрашние съёмки. — А я перевёл телефон в авиарежим, — Лев говорит почему-то тише. — Не хочу, чтобы кто-то нас отвлекал. Яку смотрит на него с удивлением. — Я прекрасно понимаю, что всё сложилось бы иначе, если бы не моя работа, — продолжает Лев. — Поэтому хотя бы в этот вечер я хочу полностью выбрать тебя, чтобы совершенно ничего не вмешивалось в нашу встречу. — Какой же это восторг, — тянет Яку, чуть разворачивается и целует Льва в лоб. — И это тоже восторг, — вторит Лев, скрывая смущение. По мокрой полосе берега проходят два парня, держась за руку. Они смеются, а потом открыто целуются — и никто из других людей на берегу не обращает на это никакого внимания. — О, точно, здесь же можно вот так… — бормочет Яку, но не придаёт этому какой-то направленности, просто факт: в Испании можно любить друг друга у всех на виду, любые пары обладают правом быть теми самыми раздражающими парочками влюблённых, которые не могут отлипнуть друг от друга даже в общественных местах. Хотя целоваться, гуляя по остывающему морю, наверное, романтично и классно. На себе Яку примерять, впрочем, пока не хочет. — Вернёмся к важным вопросам, — переключается он, и Лев напрягается. — Никаких важных вопросов не помню. — Ты сказал, что это в этот раз вы снимаете рекламу для украшений и парфюма. Но всё-таки была реклама нижнего белья? — Боже, Яку. — Слушай, ну каюсь, я не отслеживаю все твои проекты, ты и так кидаешь ссылки на самые удачные, на твой взгляд, фотосессии, но не помню ни одной голенькой. — Да не было таких. — Да ну? Лев отводит взгляд. — Я обещаю, что не буду смеяться. — Ты всегда смеёшься. Для тебя в целом жизнь — это какая-то хохма. И я не осуждаю, — торопится затушить возможную ссору Лев, — просто признай, что жизнь тебя больше веселит, чем вынуждает быть серьёзным. — Соглашусь, — не спорит Яку. — Я кстати подмёрз, ты пока думаешь насчёт того, чтобы показать мне свои провокационные фото, я переоденусь в сухое, — он кивает головой в сторону раздевалки. Он возвращается через несколько минут — и всё равно садится на Льва, хотя тут уже не оправдать ни желанием заморозить кого-то, ни попыткой согреться самому. Просто происходит беззаконие, с которым Льву нужно смириться. — Ну была пара реклам, — признаётся Лев сразу, решив, что Яку точно захочет докопаться до правды — и лучше ему видеть только удачные фото. — Одна из них и правда нижнего белья, вторая — парфюма. — Почему кстати парфюм так любят рекламировать через что-то телесное? — Ну запахи передать через экран или страницы невозможно, видимо, стараются через понятные людям чувства. Например, через желание, страсть или нежность там… Он показывает фото на телефоне. Яку присвистывает. — Круто же получилось. Я ожидал чего-то более… Ой, а чья это рука у тебя на плече? — Яку не ревнует совсем, просто интересно, Лев тут с девочкой или с мальчиком. Хайба листает дальше. С мальчиком. — Ты и правда звезда, — Яку в полном восторге. — Я ведь даже знаю этого чела. — Да-а, помнишь, мы как-то ходили на фильм, где он играл угрюмого детектива. — А теперь он трогает твоё обнажённое плечико. — Жизнь странная, — усмехается Лев. Он явно расслабляется, раз уж Яку не собирается ни язвить, ни устраивать скандалов из-за того, что Хайба почти голенький — и в кадре есть кто-то ещё. — Поэтому я и отношусь к ней как к хохме. Если всё воспринимать всерьёз, можно ничего не понять и сойти от этого с ума. То есть ты и хохму-то не поймёшь, но тут можно списать на то, что у вас со вселенной разное чувство юмора. Лев кивает, хотя мировоззрение Яку остаётся для него немножко загадочным и не принимается полностью. Мориске долистывает фотосессию до конца, успевает похвалить и Льва, и команду за кадром, но куда активнее хвалит, конечно, актёра, потому что им очень понравился и он сам, и персонаж, которого он играл, — детектив, которого прокляла ведьма тем, что он в конце третьего дела будет умирать — но всегда будет оживать. — Если бы это был не актёр, а персонаж, то после такой съёмки он наверняка бы застрелился. Но это было бы его третьим делом, поэтому пришлось бы потом ожить. — А какое преступление у нас бы совершилось? — интересуется Лев. — Хайба-сан пришёл сниматься голеньким и некому потрогать его за плечико! Лев смеётся. — Но на самом деле я даже не знаю, какой криминал крутится вокруг моделей. Наркотики? Лев пожимает плечами. — Давай так: я наслышан о том, как модели даже из нашего агентства связывались с наркотиками, но никогда не встречался с участниками этих историй, поэтому не могу подтвердить их правдивость. Но наверняка что-то такое есть. — Ладно, а какие ещё преступления бывают? — задумывается Яку. — Я просто что-то из своего мира пытался перенести на твой. — И это оказались наркотики? — Ну у нас же есть всякие скандалы с допингом, это основное, что есть, решил, что у вас-то допинга нет, вам можно быть недостаточно красивыми, и вас там накрасят, а если не поможет макияж, то исправят всё в редакторе фотографий, а у нас никто не поможет, если ты оказался недостаточно сильным, быстрым или ловким. Я не к тому, что тебе легче, — предупреждает Яку, — просто в наших сферах по-разному относятся к степени искренности. Поэтому у вас и допингов нет. А наркота есть. Неужели тебе ни на одной вечеринке ничего не предлагали? — Нет, — качает головой Лев. — Тебя хоть звали на вечеринки? — с сомнением тянет Яку. — Вот мы с тобой как-то окажемся вместе в Токио, и я тебя позову с собой на какую-нибудь вечеринку, чтобы ты понял, как это всё проходит, — Лев и чуть обижается, и чуть гордится собой — в этот раз он может буквально доказать Яку, что тот несправедливо к нему относится. — Вместе в Токио, — задумчиво повторяет Яку. — Теперь для этого как будто нужен серьёзный повод. — Какой-нибудь праздник? Хотя ты не приезжаешь на Новый год. Яку пожимает плечами. — Ну, может, кто-то умрёт, встретимся на похоронах тогда. — И поедем с похорон на вечеринку? — у Льва смешно круглятся глаза. — Да, будем на похоронах самыми стильными, потому что дальше планируется роскошь, но и на вечере будет самыми стильными, потому что придём в трауре. — Хорошо, — неожиданно быстро соглашается Лев. — Но мне бы не хотелось, чтобы ради нашей встречи кому-то пришлось умереть. — А жизнь вот такая… странная. Последнее слово они произносят вместе и прыскают. — Ладно, свозишь меня ещё не раз куда-нибудь, — подводит итог Яку. — Из преступлений, которые могут случиться у нас, наверное, вам подойдут ещё взятки. Платят вообще агентства кому-то для того, чтобы взяли именно их моделей? — Наверняка что-то такое есть. — Ты в этот преступный мир влез — и ничего не знаешь? Вот и отправляй тебя работать под прикрытием. — Слушай, ну я правда не знаю, — Лев выглядит расстроенным. — Явно же за деньги будут продвигать чьих-то детей или любовников, я с такими тоже не пересекался настолько часто, чтобы решить, что за их место заплатили. А ты как будто знаешь прям криминальные истории, — парирует он. — Я знаю точно один случай, когда команду протолкнули в соревнования. Там был договорной матч с командой, которая нас обыграла. И им пришлось проиграть, там прям видно было, что пришлось, потому что большая часть основы не вышла на игру. Мы потом с ними тусили в баре, и они жаловались. Или хвастались, я не знаю, как они там сумму взятки поделили — она только владельцу клуба или всё-таки ребятам тоже что-то упало. — То есть все знали, но с этим ничего не сделали? Яку вздыхает. Ну вот опять — надо перезимовать, надо переболеть, надо насмотреться до головокружения в серое небо, чтобы немножко понимать российские реалии. Яку тоже был удивлён, но Дима с Арсением, которые отчаянно пытались остаться трезвыми, потому что у них планировалось что-то другое, чтобы заглушить обиду от поражения, провели Мориске небольшую лекцию на тему “Коррупция как духовная скрепа русских богачей”. Ребят, похоже, вся эта тема задевала не так сильно: все просто ко всему привыкли. Была бы возможность изменить — с радостью бы изменили, но все возможности глушатся. Яку не понял, чем или кем именно, но на этом вопросе Дима чуть не заказал себе водочки, и тему свернули. — Знали и ничего не сделали, — подтверждает Яку. — Такое не редкость, но и не то чтобы прям договорных матчей много. Да и я думаю, что другие страны не без этого. Всем хочется побеждать, но не всем хочется побеждать именно спортом. Лев перебирает волосы Яку, чтобы его немного успокоить, потому что явно эта тема, пусть и в целом далёкая от него, как-то его задела. — Наверняка ведь ещё такие клубы кому-то влиятельному принадлежат, — осторожно предполагает он. — Знаешь, какой-нибудь мафиози решил сделать себе подарок к какой-нибудь дате. — Юбилей криминальной деятельности, — усмехается Яку. — Но вообще да, всё может быть. А у вас наверняка мафия приходит на показы, чтобы уехать с какой-нибудь моделью вечером? — Ну, мафия или нет — не знаю, но такое случается, да, — Лев кивает. — Тут я уже прям знаком с теми, кто в такую ситуацию попадал. — А тебя звали? Лев несколько раз моргает. — Боже, тебя звали! — Яку аж подпрыгивает от восторга и сильно хлопает Льва по плечам. — И как? — Да я никуда не поехал, — стушёвывается Лев. — Это ты правильно, конечно. Хотя… — Хотя? — Ну смотри, если когда-то в твоей жизни появится какой-нибудь бизнесмен или мафиози, который позовёт с собой и который прям гарантирует, что тебе будет максимально комфортно, а ты словишь такое настроение, что захочешь провести этот вечер хоть с кем-то — соглашайся. Ну, это если вдруг тебя от той встречи останавливало воспоминание обо мне. — Ты это серьёзно сейчас? — Лев, ну жизнь странная, может случиться всякое, может ведь быть и такое, что тебе прям самому захочется — не знаю, не из-за перспектив, а просто клёвый мужик появится в твоей жизни именно в тот момент, когда захочется чего-то такого вот с кем-то. Да и даже если из-за перспектив… — Яку склоняет голову набок. — Ладно, тут сам решай, мне сложно представить подобную ситуацию. Лев молчит, осмысляя услышанное. — Я всё-таки попробую сам, — в итоге отвечает он. — А там будь что будет. Я не знаю, кто должен мне предложить уехать с ним на один вечер, чтобы я согласился. — М-м, какой-нибудь очаровательный волейболист, показавший класс в другой стране, но теперь представляющий сборную Японии на Олимпиаде? — Тогда да, — Лев улыбается. — А ты хочешь участвовать в Олимпийских играх? — Не знаю. Было бы шикарно, конечно, но для этого надо зацепить чем-то будущего тренера сборной. Или позволить Куроо добиться своих карьерных высот, чтобы он посоветовал меня как потенциального игрока. — Получается, тоже победа не совсем спортом? — Ну, мне вряд ли нужно будет ради этого спать с Куроо. Они меланхолично задумываются. — Блин, или нужно? Господи, надо срочно решить этот вопрос. Льву с паники Яку очень смешно. — Ты, конечно, можешь веселиться сколько угодно, — строго говорит Яку, — тебе-то мы нарисовали крутого бизнесмена, который будет вести себя очень галантно и выполнит все свои обещания, а у меня в перспективе только, ну, Куроо, — он делает неопределённый жест. — Позвони ему и уточни, — предлагает Лев. — Перед таким надо закурить. Ты не против? — Не-а. Теперь мы ещё больше напоминаем какую-то парочку сбежавших из клана мафиози, пока ты у меня на коленях куришь, ну кайф же. — Да, сюда бы ещё сангрию подогнать и ебланские солнечные очки. — Но вечером в очках сидеть странно… — Потому и ебланские. Ну-ка подожди. Яку копается в своём рюкзаке, действительно достаёт солнечные очки и надевает их, чтобы было странно. — Дай я на тебя лягу так, чтобы был виден голый торс, но без лица, чтобы Куроо сидел в ахуе весь рабочий день. Я запишу ему кругляшок. — У меня нет голого торса, — пугается Лев. — Щас будет. Яку активно расстёгивает пуговицы на рубашке Льва. — Запомни этот момент: никто больше не будет раздевать тебя только ради максимально тупого прикола. — Я тебя обожаю, — шепчет Лев, и в его шёпоте восторга ровно столько же, сколько страха. Яку устраивается поудобнее: кладёт голову на грудь Льва, чтобы точно было понятно, что он оседлал какого-то пацана и живёт лучшую жизнь. Яку быстро подбирает ракурс, чтобы сложно было опознать Льва. — Слышь, Куроо, — Яку дымит в камеру. — Если я захочу стать участником олимпийской сборной, а ты как-то будешь в ответе за её состав тоже, нужно ли мне будет с тобой переспать, чтобы ты меня в неё взял? Срочно ответь, — он посылает сквозь дым воздушный поцелуй. Только выключает камеру — и оба хохочут. — Боже, я не думал, что ты так напряжёшься, ты же не дышал почти, — восхищается Яку. — Я привык к съёмкам. — И ты прям всегда не дышишь? — В первые секунды — да, пока камера меня не полюбит. — Я уверен, что кусочек тебя получился круче, чем моё лицо. В итоге Куроо захочет переспать с обладателем такого торса. — Ты его обрадуешь, что это я? — Нет, я скажу, что мы не были знакомы. — Сколько вообще у него сейчас времени? — Часов шесть утра? — Яку пожимает плечами. — Мы создали лучшее сообщение, которое может вообще человеку прийти утром. Яку бросает взгляд на то, что отправил, и ему снова очень смешно — и он хохочет. В своём хохоте он тушит сигарету о край шезлонга и видит очередную влюблённую парочку — двое мужчин, в обнимку делающих селфи на фоне моря и целующихся для особого кадра. — Обалдеть, да? Ну, что здесь можно вот так — целоваться у всех на виду, — Лев подмечает то же, о чём ранее мельком раздумывал Яку и не вывел из этой мысли никакого вывода. Впрочем, Лев любезно может сделать это за него. — А тебя можно поцеловать? — спрашивает он вдруг. Яку едва успевает отсмеяться, шальное веселье в нём искрится и прогоняет по венам задорный ток. Он приподнимается, держась за плечи Льва, и прямо в губы говорит: — Можно. Лев двигается резко — наверное, сам не ожидал от себя такой энергичности, — и целует так, как и положено в Испании — со всей страстью и до того, как перестанет хватать воздуха. Яку царапает его плечи — не специально, просто у самого чуть кружится голова и надо за что-то держаться. — Почему ты спросил разрешения? — Яку пытается отдышаться, а вместо того, чтобы внимательно слушать ответ, целует Льва сам. — Я не знаю, — прерывисто между поцелуями говорит Лев. — Просто… мы как будто очень давно не виделись именно так. И словно мы делали вид, что мы просто друзья. — Я не залезаю к друзьям на колени. — Да ну? — усмехается Лев и тоже не ждёт ответа, утягивая Яку в очередной поцелуй. — Ладно… не к каждому. Лев улыбается — и они целуются-целуются-целуются, пока не становится холоднее, а на берегу совсем никого не остаётся. Яку во время поцелуев проделывает фокус — и застёгивает пуговицы на рубашке Льва. — М? — Льву теперь совсем лениво говорить — ему бы только целоваться под шум прибоя, наконец-то расслышанного в пустоте. — Просто намекаю, что у нас будут только поцелуи. Сколько угодно — но только поцелуи. Лев кивает. — Я, наверное, и не настаивал бы на чём-то другом. Слишком уж много всего. Яку целует его — действительно много, как же много между нами — и как же много за кадром, мальчик мой. После очередного поцелуя, когда уже непонятно, мурашки от него или от ночного холода, — Яку чувствует, что подкрадывается к точке, когда он точно чем-то заболеет — простынет или сойдёт с ума. — Надо разъезжаться, — шепчет он в шею Льва. — Надо, — Лев тоже чувствует, что происходит что-то на грани. И за грань эту отчаянно не хочется. Лев наконец-то выводит телефон из авиарежима, тот сразу сообщает о новых уведомлениях. Он связывается с менеджером и просит прислать машину за ним. — Мы можем подвезти тебя. — Не боишься, что пойдут разговоры? — Какие? Что у меня есть друг-японец, который тоже оказался в Испании? Мориске пожимает плечами. — Да всем всё равно, Яку, правда. — В смысле всё равно на меня? — наигранно возмущается Яку. — Вообще на всех, — Лев его утешать не спешит. — Если честно, всем некогда додумывать что-либо про чужие отношения. Хотя, может, когда ты действительно станешь олимпийским чемпионом, в этом появится какой-то смысл, а так… Ну ты сам видел, в Испании спокойно относятся ко всему, в модельном бизнесе — тоже. — Наконец-то сплетни, в которых ты разобрался! Лев усмехается. — Да там сложно что-либо скрыть. Ну то есть если мужчина-модель всегда настаивает на том, чтобы ходить на фотосессии всегда с одним и тем же фотографом, у которого получаются не лучшие снимки, это явно не останется незамеченным. А это ещё и те, кто как-то пытается что-то скрывать. — А как тогда не скрывают? “Я хочу, чтобы именно этот фотограф снимал меня голеньким”? — Мы не используем слово “голеньким”, но в целом да. Или, знаешь, на показ просят забронировать три билета — для мамы, сестры и — хм-м — друга, — Лев явно кого-то цитирует, делая акцент на заминке при поиске подходящего слова. — Тебя ж наверняка тоже всякое спрашивают? Лев кивает. — Мне кажется, у меня получилось настолько туманно отвечать, что все решили, что мой возлюбленный погиб. Яку смеётся — hola muerte. Он не спрашивает, кем его видит Лев, кем называет в своих мыслях — ну Яку и Яку, чего бубнить-то, — чтобы не делать вечер некомфортным. — Ладно, согласен, подвезти меня до отеля не то чтобы повод для каких-то провокационных историй. К тому же я не уверен, что смогу вызвать тут такси без проблем. Лев кивает и звонит своему менеджеру, немножко объясняет ситуацию, просит водителя, чтобы завести сначала друга в отель. Яку всё это время настойчиво целует его шею, чтобы дрогнул голос на слове “друг”. — Ну, прощаться с тобой особо не будем, — Яку наконец-то слезает со Льва, как только он кладёт трубку, с таким будничным видом, словно не устроил сейчас ему маленький инфаркт. — Всё равно увидимся в Барселоне через несколько дней. — Сколько у тебя городов между? — Кажется, два или три. Мне будет о чём рассказать. Лев кивает. Он, наверное, хочет сказать что-то ещё, но машина подъезжает быстрее, чем он решается, и поэтому всё, что им остаётся, — короткие объятия на берегу моря, которое холодеет — но не остывает. Куроо отвечает на скандальное видеосообщение Яку кружочком, в котором с минуту испуганно молчит. Яку смеётся с него в кровати своего номера и даже не думает облегчать его жизнь хоть какими-то объяснениями. Дальнейший туристический путь включает в себя и небольшое путешествие на катере между двумя городами, и из Валенсии на поезде Яку и его попутчики уже доберутся до Барселоны — это последний город их путешествия, и из этого аэропорта они уже будут разлетаться по своим странам. В этот раз рейсы примерно в одно время, и Яку не нужно будет переживать аэропортное одиночество снова. Доберётся до Москвы, позволит себе прогулку в пару дней, чтобы привыкнуть к другой реальности, а потом отправится в Екатеринбург. Всё это сейчас кажется таким далёким, но Яку нравится, что у него есть какие-никакие планы на дальнейшее существование. А потом — ничего. На катере классно, его не укачивает, у них какой-то беспечный озорной капитан, который сыплет байками на ломанном английском, и его понимают гиды, Мориске и пара японских туристов, остальные просто восхищаются тем, что с ними вообще заговорили за границей. Воды Средиземного моря, небольшие острова, чайки — всё такое яркое, высвеченное солнцем, Яку уверен, что именно после таких прогулок в людях просыпается желание быть художниками, потому что такие яркие краски — настоящий восторг. Яку смотрит в голубое небо, а потом — в голубо-зелёную воду, вглядывается в белую пену, которая вся блестит — напоминает зимние сугробы. Яку в зиму возвращаться не хочет, но всё равно воспоминание об огромных снегах кажется теперь таким родным и почти домашним. Он уверен, что единственный на этом катере знает, что такое настоящий снег. Испанский берег практически не видно, скоро они будут проплывать у островов, название которых Яку не запоминает совершенно. Где-то на юго-востоке от их положения должна быть Африка, но её тоже не видно. Хорошо бы посетить и её, да и вообще Яку мечтает быть звездой на каждом из материков, послать воздушный поцелуй через разные моря всем океанам мира, чтобы запомниться всей планете — буквально ей, не людям, — и потом уже как-то пытаться жить дальше. Небо застилает тучами быстрее, чем Яку успевает продумать сценарий роскошной жизни, которая с ним никогда не случится. Всех просят уйти с палубы в общую внутреннюю каюту. Стоит Яку спрятаться, как начинается сильный дождь. — Только что ведь всё было здорово, — сокрушается одна из туристок. Её в этом замечании поддерживают. Яку прислушивается к комментариям капитана. — Он только что сказал, что мы на дно пойдём? — удивлённо переспрашивает он у одного из совсем взрослых японцев. — “На одной пойдём”, вроде как, — качает головой тот. — Фух, а я уж испугался, что и правда тонем. Между капитаном и одной из гидов завязывается разговор на повышенных тонах. Он непривычен японцам, зато Яку не тревожится: он понимает, что люди южных стран могут позволить себе громкий разговор, в котором не будет ни ссор, ни скандалов — просто выплеснутая в яркие слова внутренняя энергия, которая не будет разрушать человека изнутри. — Наш капитан считает себя потомком пиратов, — возвращается она и вздыхает, — и чуть было не пошёл на рискованный шаг. Там начинается шторм. — Мы пойдём через него? — туристы волнуются чуть больше, чем следует в такой ситуации. — Скорее всего. Или — ко дну, — она мрачно усмехается, и к ней резко подходит другая сопровождающая. — Простите, такой вот у меня юмор. Всё точно обойдётся, не переживайте. Обе девушки обнимаются крепко-крепко, а потом отходят сесть в уголке — не разжимая рук и переговариваясь то на испанском, то на японском — о том, как они рады, что были в жизни друг друга. Катер сильно трясёт, туристы решают написать всем своим близким просто на всякий случай. Никто не знает, за кем пришёл шторм и с кем хочет уйти на дно. Яку лениво вертит телефон в руках, а потом убирает его в карман. Ему некому писать. Точнее, нет, конечно, список большой — просто не хочется. И не потому, что ему кажется, что они останутся живы, напротив, он чувствовал, что капитан у них с ебанцой, как только они с ним познакомились, поэтому, может, он захочет соединиться со своими предками-пиратами прямо сейчас, утащив с собой простых людей в качестве жертвоприношения. Но не хочется никому говорить ничего последнего. Там ведь некому сказать я очень сильно тебя любил. А других слов от умирающего как будто и не ждут. Яку думает, что если и прощаться, то с жизнью — прости, дорогая, что любил тебя меньше, чем ты меня; какая ты по счёту из моих девяти кошачьих — встретимся ли снова? если да, то люби меня ещё сильнее. если нет, то полюби кого-то из списка людей, которых я сам не смог. Яку обнимает себя за колени. Даже посреди шторма он умудряется зациклить вселенную на себе, оказаться эпицентром бури, которая проходит по касательной. У Яку хватает сил думать только о себе, но бросить самому себе спасательный круг из этих мыслей не получается. Катер трясёт ещё немного — по ощущениям целую вечность, бьющуюся в лихорадке, — а потом вдруг отпускает. Может, то, что казалось им, сухопутным ребятам, штормом, для морских — обычное дело. Может, то, что Яку называет простым тёплым чувством, другие называют той самой любовью — в широком смысле, включая сюда и дружбу, и романтику. Мориске не знает, и ему проще никого не любить. Лишь иногда — тот шальной блеск в глазах своего отражения. Но это совсем уж редкость, как праздник. Как выползание из шторма. Яку думает, что хорошо, что никому не написал: теперь из этого можно устроить хохму. Но не врёт себе и замечает, что его немного трясёт самого, что где-то, наверное, в подсознании он уже начал что-то составлять общее для всех на тот случай, если в катере обнаружат пробоину и если капитан торжественно скажет, что всё кончено. — А по-моему, это добавляет в наше путешествие чего-то настоящего, — говорит тот же японец, который расслышал фразу капитана в прошлый раз. — Жизнь ведь обретает смысл только тогда, когда мы напоминаем себе о смерти. Заодно мы все резко затосковали по близким, что полезно, когда путешествие подходит к концу. Кто-то с ним соглашается, кто-то отмалчивается. — А вы как будто никому не писали, — тихо замечает Яку, надеясь, что это не какой-то бестактный вопрос. Мужчина улыбается уголками губ. — А мне вот стало интересно, насколько сильна наша связь, почувствует ли он, что со мной что-то не так, и напишет ли первым. Нет, конечно, если бы мы оказались прям на грани, я бы написал, но как будто ничего страшного не было, шторм точно обошёл бы нас стороной, потому что сейчас его интересует кто-то другой. Яку задумчиво кивает. Катер полнится радостными разговорами; тучи расходятся так же быстро, как собрались, и небо снова голубое. И снова, наверное, кто-то мечтает стать художником. Уже на берегу Яку ради интереса смотрит, не писал ли ему кто-то, почувствовав его неминуемую гибель. Но в телефоне ничего нет. Неужели все такие хорошо чувствующие засранцы, что прям все подумали “о, Яку, кажется, при смерти, но точно выберется”? Могли бы и позвонить с такой радостной новостью. Вот поэтому Яку никого по-настоящему и не любит. Он с интересом наблюдает и за мужчиной, проверяющим свой телефон. Тот вдруг довольно улыбается, и Яку правда не может сдержать своё любопытство: — Вам позвонили? — Он написал, — улыбка не сходит с его лица. — Спросил, всё ли хорошо у меня, а то на него напала бессонница. — Роскошно, — Яку показывает два больших пальца. Валенсия встречает их — живых и любящих, умирающих и не любящих — одинаковым теплом. Яку довольно закрывает глаза, позволяя ветру, беззаботно гуляющему по порту, обнять его за плечи. Валенсия наряжается к их свиданию в тёплые солнечные лучи — и первый поцелуй у них со вкусом сангрии, бокал которой они поднимают за себя — за выживших. — Я на днях чуть не умер. — И тебе добрый день. Они со Львом встречаются в Барселоне, как и договаривались, местом встречи выбирают кофейню, в этот раз Яку тоже приходит пораньше. Шторм оставляет какой-то след, и он плохо спит пару ночей. Ему не снятся кошмары, но что-то тревожное сидит в груди, что-то, о чём даже не поговоришь, потому что он не знает, о чём говорить. Такая непонятная ноющая боль заставляет его чувствовать себя каким-то маленьким, словно он первый раз простыл, но не может объяснить отцу, где у него болит. Эта тревога не утихает, поэтому Яку сегодня чуть мрачнее обычного. Появление Льва никакого равновесия в жизнь не добавляет, но это и хорошо: Мориске может не бояться, что он от кого-то зависит, да и было бы до смешного нелепо, чтобы Лев был как-то связан с гармонией, когда Хайба — это тот здоровый хаос, который каждому, наверное, в жизни немного да нужен. — Расскажи мне. Сейчас-то всё в порядке? — Лев кажется куда более испуганным, чем Яку там, когда шторм показывал свои клыки. Яку неторопливо рассказывает, словно это всё случилось не с ним. И вот это чувство — чувство, будто он просто наблюдает, а не живёт, — обостряется — перерезает что-то внутри — и тревога уходит так же резко, как в океане поднимаются сильные волны. Вот оно — только при рассказе Яку и понимает, что и правда на всё смотрел со стороны. Если бы была возможность вернуться в прошлое, то Яку подошёл бы к себе и встряхнул бы за плечи. Это ты здесь умираешь, слышишь, ты — здесь и сейчас. Ты можешь не выбраться. Нельзя на одной иронично-бесконечной любви к себе победить смерть и концепт “я никогда их больше не увижу”. Очнись, блять. — Яку? — Лев зовёт словно из-под толщи воды; Яку выныривает из собственных мыслей. Сердцебиение наконец-то выравнивает ход, и в груди больше не тянет. — Да просто, оказывается, не так весело это всё переживать снова. — Ты можешь не… — Нет уж, я дорасскажу, — Яку мотает головой и пьёт горячий кофе, как будто это придаст ему сил. И правда дорассказывает, добавляя в историю несколько шуток. Лев с них почему-то не смеётся. — Я так рад, что ничего страшного в итоге не случилось, — выдыхает он. — Ну ты ещё скажи, что сейчас сидел переживал, думал, выживу ли я. Лев смешно хлопает глазами. — Я… и правда так думал, боже, — он смеётся с собственной нелепости. Яку накрывает его ладони своими. Смеяться над Львом сейчас он не собирается. — Спойлер: я выжил. И даже вот — вернулся к тебе. — Не попадай больше в такие ситуации. — К сожалению, каким бы охуенным я ни был, договориться со стихиями у меня вряд ли получится. — Тогда не выбирай рискованный транспорт. — Любой транспорт рисковый. Ты прикинь кстати, если бы дирижабли не запретили, как я бы к ним рвался и как бы смешно ты бы каждый раз хныкал, что я там и помру. Жизнь вообще опасная штука, Лев. Я могу получить серьёзную травму на поле, у тебя может завестить неадекватный фанат-сталкер, я могу попасть в аварию, когда мы едем на соревнования, ты — когда едешь на съёмки, я могу нарваться на агрессивную толпу фанатов команды, которую мы разобьём в пух и прах, ты — стать жертвой конкурентов или бизнесменов, которым ты посмел отказать… Я это всё к тому, что мы кошмарно рисковые. И мы всё ещё живы, Лев, прикинь? Значит, вселенной мы ещё нужны. — Или ей просто хочется с нас посмеяться. — Это ведь тоже нужность, — Яку пожимает плечами. — Какие у нас с тобой планы? Лев склоняет голову набок, задумываясь. И по лицу явно видно, что думает он не о развлечениях на сегодня. — Львёныш? — Яку очень редко использует уменьшительно-ласкательные, но Лев буквально тонет в океане собственных мыслей — вытаскивать надо резко и срочно. — Ой, — слово на нём работает, он несколько раз моргает. — Могу задать неудобный вопрос? — Мы с тем мужчиной даже не обнимались, — Яку поднимает руки в защитном жесте. Лев смотрит на него с укоризной, мол, я и правда хочу быть серьёзным, а ты всё опять переводишь в шутку. — Насколько неудобный? — Ну… он про нас, — Лев делает акцент на последнем слове. Яку в очередной раз удивляется тому, как много в Хайбе стало тактичности и как он прекрасно понимает, что никаких мы, никаких разговоров о нас — и так же прекрасно проёбывается, вспоминая об этом. — Закажи нам ещё кофе, давай послаще и помягче, и мы поговорим. Лев покорно кивает и направляется к стойке, делает заказ — такой изящный в общении с другими, в бытовых действиях, — ну действительно ведь красивый. С годами в Хайбе пробуждается какая-то особая грациозность, и Яку успевает полюбоваться — словно они в эпицентре шторма, и у него есть несколько секунд, чтобы запомнить всю красоту мира. И он предпочитает посмотреть только на одного человека. Кофе приносят быстро, пока Яку расспрашивает Льва о том, что они снимают в Барселоне. Как раз здесь и будут съёмки фильма, где Лев будет в массовке, а ещё его зовут в две фотосессии от одного из модных домов, название которого Льву нельзя раскрывать по контракту. Яку мешает ложкой пенку. — Ну, задавай свой вопрос. А то мы тут нагнетаем так, словно это прям всё разрушит. — Почему ты не написал мне? — М? — Ну, когда все стали писать своим близким. Ты хоть кому-то вообще написал? — Нет, с этим тебя можно поздравить: никакой элитной вечеринки из моих близких, на которую ты не был приглашён, — язвит Яку больше от досады на себя, что рассказал этот моментик. — Ну, может, потому что я тогда был прям уверен, что всё обойдётся, что пока рано кого-то грузить таким приколом, что меня может не стать конкретно сегодня. — Но потом связь могла бы оборваться. Яку пожимает плечами. — И ты не написал и после, неужели тебе настолько не думалось ни о ком? Мориске вздыхает и пьёт кофе, стараясь обдумать ответ. — Мне думалось о себе. И всё. Правда, Лев, не думай ничего лишнего: я не написал ни тебе, ни отцу, ни Куроо. Никому. Позволил себе пережить это всё с самим собой. — Я думал, я… — Лев осекается. Вновь эта какая-то внутренняя борьба, которую Яку пока не может разгадать. Лев не хочет неосторожным высказыванием привязать его к себе? Или просто не хочет облекать то, что между ними, хоть в какие-то слова? — Да говори уж. — …особенный для тебя, — договаривает Лев и опускает взгляд. Теперь время Яку думать над самой, может быть, сложной формулировкой в его жизни. Не разрушить бы ничего — правда, лучше бы снова умирать от шторма. — Ладно, Лев, слушай очень внимательно и не передёргивай. Мне нравится быть с тобой, но я не нуждаюсь в тебе. То есть, знаешь, как если бы тебе безмерно нравился какой-то особый жанр музыки, но ты вполне можешь его не слушать неделю, месяц — и живёшь полноценной жизнью, но стоит исполнителям объявить о концерте в твоём городе или даже в соседнем — и ты сорвёшься, постараешься так подогнать планы, чтобы ничего не отвлекало, а на концерте будешь думать о том, как бы он никогда не заканчивался. Я понимаю, это вообще достаточно тупо — сравнивать отношения и вот такую бытовуху, но ты сам знаешь, я не мастер речей, мне нужно, чтобы ты понял, ладно? Я безмерно рад каждой секунде, что мы проводим вместе, но это не то, ради чего я просыпаюсь каждый день или без чего я не могу уснуть. И я говорю это, потому что искренне верю, что у тебя абсолютно так же. Он испытующе смотрит на Льва. Тот тоже выдерживает паузу, что-то в своей голове соединяя. — Я понял, спасибо, что обрисовал это, — Лев кивает. — Ты расстроен? — Да нет, это ведь всё мы как будто уже обговаривали, просто вот… сам не знаю, почему вообще решил об этом поговорить. — Потому что мы свободные взрослые люди, — напоминает Яку, — а взрослые люди, знаешь, разговаривают о том, что их тревожит. — И не звонят, когда попадают в шторм. Яку фыркает. — Лев, обещаю, в следующий раз, когда я попаду в подобную ситуацию, я тебе наберу обязательно. — Нет, лучше не попадай, — Лев смотрит на него с тревогой. Яку перегибается через столик, чтобы прошептать Хайбе на ухо: — Быть с тобой всё равно лучше всяких штормов. У Льва краснеют уши. Всё тоже у них должно улечься — штиль и благодать. — Я вообще подумал, что у тебя в России появился кто-то, — Льва прям тянет на откровения. Яку нервно смеётся. — У тебя кто-то появился? — Лев теперь смотрит с большим интересом. — Да даже если бы у меня кто-то и появился, то и он бы не стал моей причиной просыпаться с утра, и я бы не нуждался в нём ровно столько же, сколько в тебе, это у меня прикол такой, понимаешь, — ловить охуенные моменты, никогда не растягивать их на целую жизнь. Яку думает, что поступает достаточно честно: как никогда не отвечает Сане на прямой вопрос ты свободный мальчик?, так и не отвечает сейчас Льву. В целом, наверное, они оба могут обо всём догадаться. Яку ничего не скрывает и ничего не говорит. У Льва взгляд на пару секунд становится расфокусированным — ну вот опять поднимается шторм. Яку встаёт и подходит к нему, чтобы Лев оказался в кои-то веки ниже. — Ле-ев, ну-ка посмотри на меня. Хайба покорно смотрит. — Я сейчас перед тобой, понимаешь, я — не тот образ, который есть в твоих наверняка не совпадающих с реальностью выдумках, а я, самый настоящий, и я очень хочу провести этот шикарнейший день только с тобой так, чтобы нам каждую секунду было просто невероятно хорошо, чтобы прям до одури мы друг по другу сошли с ума в обожании и восторге, слышишь? Давай жить здесь и сейчас, пожалуйста, — и Яку целует — разрешения не спрашивает, но будто Лев его может оттолкнуть. Не отталкивает — приобнимает за талию, и они целуются, забывая о том, что есть какое-то будущее, — ничего нет, есть и правда только сейчас. И в это сейчас они падают как в бездну — неизбежно вдвоём. У Льва блестят глаза, в него словно возвращается какая-то жизненная энергия, которая грозилась исчезнуть из мальчика навсегда, пока они говорили об отношениях. — Давай я тебя проведу по классным бутикам, — предлагает вдруг Лев. — О-о, покажешь мастер-класс по тому, как быть стильным и сорить деньгами? — Ты, как всегда, догадлив, — усмехается Хайба. Они выходят из кофейни, и Лев уверенно ведёт Яку в брендовые магазины. Пешеходные улицы Барселоны пестрят поросшими плющом ажурными балконами и манят под тень арочных сводов, шумят фонтанами и переливами велосипедных звонков, кружат в ароматах цветов и кофе. Закат проливается на город пронзительно и ярко, расцветает над заострёнными крышами грозным заревом пожара. — Ну-ка остановись прямо вот здесь, — Лев цепляет Яку за руку, веля замедлиться, и спешно достаёт телефон. — Классный будет кадр. Яку вскидывает бровь в лёгком недоумении и оглядывается за плечо. Он не то чтобы любит фотографироваться, но и не прячется с шипением от камер, поэтому для Льва он позирует без возражений: склоняет голову вбок, приставляет к виску сложенный из пальцев знак мира и улыбается уголком губ, слегка прикрыв в томной сонливости глаза, чтобы не слепило отразившееся в окнах и расколовшееся на карминовые осколки солнце. Лев смотрит в камеру чуть дольше, чем делается снимок, опускает телефон и проверяет, что получилось. — Город за твоей спиной как будто горит, — говорит он восхищённо, глядя неотрывно в экран. — Дай посмотреть, — Яку заглядывает в телефон, кивает одобрительно. — Прикол. И я сам тут ничё такой, — отпархивает в сторону, продолжая путь в веере лучей. — Умеем, умеем иногда блистать. — Скинуть фотку тебе? — Да нет, — Яку оборачивается, беззаботно прокрутив запястьем со звякнувшим браслетом. Улыбается хитростью шкодливых котов. — Пускай будет только у тебя. Лев моргает в очаровательной задумчивости, прищуривается от закатных брызг. Смотрит вновь в экран, словно закрепляет договорённость переглядками с Яку, запечатлённым на фото, улыбается своим каким-то загадочным мыслям и убирает телефон в карман. В бутиках ради прикола они меряют какие-то вещи, но Яку иногда не нравятся они сами, иногда — цифры рядом со значком евро, потому что всё-таки к большим тратам он не готов, и хотя Лев настойчиво говорит, что оплатит все его покупки сам, Яку не соглашается. — Вот только когда мы найдём что-то действительно шикарное, тогда давай, — всё же поддаётся он на уговоры. В одном из торговых центров Лев замирает, чтобы посмотреть, на каких этажах расположены те магазины, в которые ему очень хочется сводить Яку. На полу благодаря проекторам крутятся разные рекламные кружки, и Лев встаёт прямо в центр одного из них. Найдя всё нужное в интернете, он, заметив это, с удивительным отчаянием спрашивает: — А что я делаю в кружке? Яку с него прыскает и покупает ему мороженое трёх разных вкусов (и сам съедает половину одного из шариков). — Лев, ты такое чудо, конечно, — улыбается он смешному испугу Льва, когда рядом с ним кто-то проехал на самокате. — Представляю, что было бы, если бы работали машины времени и ты бы вернулся назад к себе-школьнику. — Я бы не стал рассказывать об этом приколе между нами. Он бы меня испинал всего, — Яку школьные годы вспоминает с особой нежностью. Сколько там агрессии, конечно, — теперь превратилось всё в страсть в игре и вне. И в какой-то слом в сознании, наверное, тоже, где ты перестаёшь жить свою жизнь, оставаясь наблюдателем, — либо вливаешься в жизнь настолько, что воспринимаешь только отдельный момент, когда именно что живёшь, и забываешь и о прошлом, и о будущем. — А ты? — Не знаю. Я бы, наверное, не поверил. Но не исключил бы такой возможности. Точнее, я бы поверил в то, что ты мне нравишься, а вот про взаимность — нет. — А оно вот как оказалось, Лев, мы с тобой в паре шагов от того, чтобы стать мировыми звёздами — и сбегаем от всех на свидание в другую страну. По крайней мере, выглядит именно так. Лев расплывается в улыбке. Жизнь ужасно царапается — а потом заключает его в самые мягкие объятия. И остаётся и правда только раствориться в этом моменте. Яку в итоге всё же уходит из магазинов с несколькими пакетами, и ему выдают специальные чеки, чтобы в аэропорту не было вопросов у таможни, потому что некоторые из вещей могут представлять собой какую-то особую ценность. Лев оплачивает всё, и Яку позволяет ему быть крутым. Когда приходит время прощаться, они крепко-крепко обнимаются. — Я надеюсь, мы скоро где-нибудь встретимся снова, — вздыхает Лев. — Пусть даже вот так случайно и ненадолго. — Ага. А ещё я обещаю писать, когда у меня нет шторма под боком. И ты тоже береги себя, ладушки? Не совершай опасных действий, не уезжай с мафией, не вставай в светящиеся кружки. Лев улыбается и кивает, всё же не выдерживает и целует Яку — прямо перед отелем, где он останавливается. А потом разворачивается резче обычного и уходит, потому что чувствует, что долгое прощание будет ужасной тяжестью для него. И, может быть, только для него. Яку облизывает губы. Лев опередил его на пару секунд, но ещё бы немного — и Мориске полез бы целоваться первым. В Екатеринбурге его никто не встречает — этакое чувство дежавю — в любой стране быть одному. И всё равно это лучшее чувство. У Сани продолжается отпуск где-то вне города. Пока Яку был в Москве, они списывались, и Саша извинился за то, что он всё ещё не вернулся в город, потому что наметилось какое-то особое приключение. Яку не расспрашивает сейчас и умалчивает о своих — всё обязательно расскажут друг другу, когда встретятся. В пустой квартире с пустой вкладкой “входящие сообщения” Яку засыпается лучше всего — и, может быть, лучше оттого, что у него вообще нет весомых причин просыпаться, кроме себя самого.