И город за спиной моей горит

январь, 2020

— Вот эти ей понравятся? — Яку суёт под нос Сане бумажку с распрысканными на неё духами. — Чувствую себя так, словно я на интеллектуальном шоу, меня попросили назвать третью букву алфавита, а я вспотел и от волнения сделал сальто. — Какое-то весьма странное шоу, — усмехается Яку и ищет среди флаконов духов что-то ещё. Они выбирают подарок маме Саши, но в этом огромном магазине так много косметики и парфюма, что немножко кружится голова у обоих. — Ты так плохо знаешь вкусы своей матери? — Да просто думаю про мать, скучаю, и мозг не работает, — притворно вздыхает Саня. — На самом деле у меня просто проблема с ароматами, мне вот постоянно всё дарят, и я даже не знаю, какой бренд, допустим, нравится мне. А с ней мы не живём вместе, поэтому я даже не помню никаких флаконов из её коллекции. О, это Крид что ли играет? — Саня мотает головой, чтобы вслушаться. — Ты променял мать на Крида? — Яку смотрит с осуждением. — Чшш, — Саня предупредительно подносит палец к губам Яку, чтобы не болтал лишнего. — Всё, продолжим с тобой выбирать. Вот это эстетика, — он берёт матовый чёрный флакон. Запах кажется отвратительным им обоим, и Саня тяжело вздыхает. — Если я ещё что-то подобное понюхаю, у меня случится приход, — честно делится Яку. — А, уже случился. Он скользит взглядом по рекламным плакатам и видит Льва. Конечно, он знал, что рано или поздно придётся совершить ошибку и ёбнуться, но всё-таки хотелось это сделать гораздо позже и не посреди магазина. — О, это вроде японский бренд, — ловит его взгляд Саня. — Знакомое что-то? Мориске быстро находится: — Да, слышал такое у себя, вот и удивился, что оно и здесь есть. Господи, он даже не знает, что это за бренд. Он просто знает эти блядские глаза — Лев с плаката смотрит дерзко, с прищуром, рекламируя одеколон для наглецов или типа того, Яку не вчитывается, Яку срочно хочет добавить в эту проклятущую зелень света, который бывает, когда Лев заливисто смеётся. По Льву скучается, значит. Не так, что Яку придёт домой и будет выть от тоски, записывая грустные голосовые сообщения Хайбе, которые он пока не может прослушать в силу своей занятости. Но дома Мориске точно пересмотрит какие-нибудь совместные фотографии, подумает, что да, им вместе тогда было чертовски хорошо. Не будет строить никаких планов на будущее, но будет чуть медленнее ходить по магазинам и больше глазеть на плакаты. Со Львом однозначно хочется встретиться снова — хотя бы вот так. Саня отвлекает его от мыслей, потому что нашёл аромат, который ему действительно понравился. Яку включается в реальность вокруг него и еле удерживается от того, чтобы подмигнуть нахальному Льву на плакате. Я у Пятёрочки Яку облизывает губы — опять потрескались из-за зимы, а он третий вечер подряд забывает купить гигиеничку, — и после полученного сообщения вылетает из квартиры. В его прошлом дворе дорогая машина Сани смотрелась вызывающе, и оба были удивлены, что никто не причинил ей никакого вреда. В новом, кажется, у большей части жильцов машины были такими, что явно указывало на их особый статус. Яку нравилась эта красивая жизнь, которая пролегала теперь вот так близко — буквально за стенкой. Они с Сашей теперь любят вечерами строить теории о том, кто живёт рядом: расселили и депутатов, и известных актёров, и режиссёров, и мафиози. Ни с кем из них Яку не хочет даже случайно столкнуться. Несмотря на смену декораций, Мориске всё так же любит творить некое ебланство, а Саня этому потакает, — может, не хватало такого в расписанной жизни, может, он тоже устаёт от своих планов и хочет чуточку чудачеств, может, ему просто настолько нравится Яку, что с ним — куда угодно. В последнем Мориске, впрочем, немножко сомневается, пока едет в лифте, мягко улыбается консьержке, утаивая непонимание её функции, и выбегает из подъезда. Иногда Саша заезжает во двор, но у них крутой двор со шлагбаумом, и хозяева квартиры, которую снимает Мориске, спрашивали, не нужен ли ему пульт, на что Яку наивно ответил, что машины у него нет. А то, что машина есть у мужчины, с которым он в ней же бесстыдно целуется, он немножко запамятовал. Поэтому Яку нужно обойти половину дома. По времени это примерно треть пути до стадиона. Им ехать буквально пять минут, чуть дольше, если совсем никто не пропускает, когда они выезжают со двора и один раз поворачивают налево, избегая короткого участка односторонней дороги. Пешком — быстрее, особенно дворами. На машине, конечно, веселее. И иногда за неделю плотных тренировок эти поездки — единственное время, когда они остаются наедине. Яку запрыгивает в машину, чувствует, что Саня чем-то немного недоволен — и всё равно сквозь недовольство целует его в щёку, прорываясь через плохое к — лучшему? худшему? какой я вообще в твоей жизни? Впрочем, неважно, какой Яку, главное, что Саня не дурак, и если рядом есть нецелованный Яку, он всегда это исправит. — Что-то случилось? — бодро спрашивает Мориске. — Я готов всех поругать. Саня мягко улыбается. — Да на повороте очень долго не хотели пропускать, какой-то прям бесконечный ряд встречных машин не давал мне встретиться с тобой, — он хмыкает с собственного каламбура. — Ты уверен, что ты каждый раз хочешь проезжать этот поворот? — тянет Яку. — Я же спокойно могу ходить ножками сам, а тебе не надо ждать, пока пропустят. — Дурачок, — Саня, не отвлекаясь от дороги, треплет волосы Мориске. Ну и пусть дурачок, зато в такой любви, такой любви — в такой обычно на кураже вылетают на встречку, чтобы — никаких больше встреч. Ебланство их дороги не только в том, что она безмерно короткая и надо делать круги, чтобы выехать на главную улицу со двора, чтобы спустя пару минут снова заезжать во двор, когда пешком можно пройтись по набережной или между домов, и это будет короче. Оно ещё и в том, что они как в задаче: из пункта А и пункта Б одновременно выехали два долбоёба навстречу друг другу и встретились в точке В. Надо рассчитать степень иррациональности в них, потому что пункт В — стадион — находится между их домами, и Сане приходится проезжать мимо, чтобы заехать за Яку. Это всё ужасно веселит обоих. А ночами Яку просто ужасно, без смеха. Саня объясняет это всё просто: он вообще никуда не торопится, заехать за Яку — не такой уж и большой крюк, в целом обычно везёт и его пропускают быстрее, бывают дни-исключения, но в целом — в целом всё хорошо, Яку вообще не нужно ни о чём переживать, это его собственный выбор, и если ему хочется совершать глупости — он будет их совершать. Это запланированная смешная ересь, и его она полностью устраивает. — Какой… необычный стиль, — Яку прислушивается к музыке в машине. — А, это драм-н-басс, — почему-то смущённо хихикает Саня. — Встретился тут на новогодних с одногруппниками бывшими, которые на праздники вернулись, повспоминали молодость, в том числе и музыку. — Даже не представляю, как могут выглядеть посиделки востоковедов. — Да обычно, — пожимает плечами Саня. — У нас в группе к выпуску подошло девять человек, и только один устроился плюс-минус по профессии, сейчас водит экскурсии в Музее Востока в Москве. Остальные разбрелись по разным сферам. — Получается, всё зря? — Яку смотрит с любопытством. Ему, мальчику, бросившему учёбу, отчего-то успокаивающе знать, что не всегда университет — это врата в лучшую жизнь. Этакое поглаживание от вселенной: “Ты не проебался, мой мальчик”. — Слушай, ну мы как будто на такое рассчитывали. Ну типа ну… нахуя вообще столько востоковедов стране, которая ориентируется на Европу, хотя, справедливости ради, большая её часть располагается в Азии. У нас любят писать про альтернативную историю, но пока не видел ни одной книги, где рассказывали бы, какой была бы Россия, находись её столица где-нибудь в азиатской её части — Красноярск, например, или Владивосток, или что угодно ещё, было бы интересно глянуть… — Саня осекается, понимая, может, что это было бы интересно ему, а Яку сейчас впервые слышит названия этих городов. Так уж повелось, что Японии — прежде всего благодаря аниме-индустрии — удалось показать миру, что не только Токио есть в стране, познакомить с другими городами и префектурами, тогда как многие другие страны пиарят только свои столицы. — Может, если бы мы как раз в восточной части жили, было бы проще, там и границы рядом, и культура ближе, а мы тут, и нам до того же Владивостока ехать на поезде пять дней. — Охуеть, — Яку хочет обнять себя за колени, но мешает пуховик. — Пять дней… Это ж как будто другой мир. — А мы ещё и плюс-минус в середине страны, — хмыкает Саня. Он, наверное, много чего замечает, что вытекает из того, что в этой стране иногда просто невозможно куда-то доехать, но мыслью не делится. Яку думает: со Львом они жили в одном городе, а иногда не находили времени встретиться, — и теперь, когда между ними страны, долгий-долгий перелёт, мыслей друг о друге становится больше, чем когда они жили в соседних кварталах. Расстояния иногда сближают. Яку искоса смотрит на Саню. Иногда расстояния сближают не с теми.

февраль, 2020

я проницательный? Яку пишет Куроо посреди его вечера, чтобы он ворочался из-за чужих проблем. Яку извинится, честно-честно, просто он немножко эгоист. ты умеешь подлезть под сердечко, это да ???? всё ещё под впечатлением от моего шпагата на твоём празднике жизни?? господь с тобой, Яку, я давно уже это всё забыл и отпустил …я тебе снился, да? ну вот и ответ на вопрос о твоей проницательности кстати иди в жопу Яку фыркает и отправляет сообщение с кучей сердечек. Он легко прочитывает Куроо, он как будто легко прочитывает Льва — по крайней мере, то, что мальчик сам хочет показать, — и с Саней всё пошло по пизде. Ну, это было изначально так, все их отношения — какое смешное всё-таки слово — складываются как-то не так, всё очень хорошо, до мурашек прекрасно, окрыляет — а потом понимаешь, что полёт у тебя и правда красивый — только вот парашют не раскрывается. Саша делает так, как его устраивает, и с Яку советуется только тогда, когда что-то касается их двоих. Поэтому в течение всего дня Мориске даже и не подозревает, что в голове Саши есть какая-то мысль, и он её уже даже не обдумывает, а принял решение за границами их встречи. Во время тренировки он уверен, движения его точны, в мощи он не теряет, но нет и излишней бодрости, попытки что-то сделать эдакое — нет вообще ничего, что дало бы Яку сигнал, что в машине у них случится разговор. Впрочем, разговора-то и не случается, просто Саня, уже заезжая во двор, словно невзначай говорит: — Меня приняли в олимпийскую сборную, и я через неделю уеду на тренировки. Для него это — как пожелать спокойной ночи. А Яку застывает с глупой улыбкой и не совсем понимает смысл сказанного. — Надолго? — Ну, до Олимпиады, понятное дело. Хотя мне кажется, что её перенесут. А наши тренировки — нет, думаю, просто перестроят их так, чтобы мы готовились целый год, а не несколько месяцев. — Подожди, ты уедешь на год? — Да. Саня останавливает машину — и на пару секунд чужое сердце. — Я поэтому заранее и рассказываю, ну, чтобы ты свыкся с мыслью, что придётся ходить пешком. — О, мне не только к этому нужно привыкнуть, — бурчит Яку. Саня смотрит чуть внимательнее и дольше. — Ты расстроился? — это его как будто даже удивляет. — Слушай, никто не запрещает звонки, видео, поездки туда-сюда, так что если соскучишься, то мы не пропадём. — А ты не будешь скучать? Саня чуть прикусывает губу и смотрит на себя в зеркало заднего вида, словно пытается у себя самого вот там, в отражении, найти правильный ответ. — Прикольно вот сейчас выяснить, что я бесчувственный мудак, но нет, конечно, это не так. Давай честно: первый месяц — точно нет, у меня будет какая-то иная жизнь, к которой мне нужно будет привыкнуть. Ты ведь тоже, когда сюда приехал, по первости не скучал по своим… — тут Саня делает паузу, будто подбирает нужное слово, и выбирает неправильное, потому что неправильное — это то, что им правда нужно, — друзьям? Яку пытается вспомнить. Что-то смутное в гостиничном номере — как-то хотелось плакать, выкидываться из окон и быть самым клёвым рок-н-ролльщиком — в общем, бесоёбить страшно, а вот скучать по кому-то в первое время и правда не хотелось — разве что по самому себе беззаботного периода, когда не стоял вопрос, как вообще выживать. В целом он Сашу понимает: новая жизнь, к которой нужно привыкнуть, втягивает в себя очень сильно, и к старому возвращаешься только тогда, когда привыкнешь. Саня медленно проводит пальцами по щеке Яку, прогоняя недовольство и печаль. — Если тебе это важно услышать, то я тебя не бросаю и не оставляю позади. Это всё временно и недолго, к тому же разве ты не рассматриваешь вариант, что и тебя могут позвать в сборную, а участие в Олимпиадах — это слишком крутой опыт, чтобы отказаться от него из-за кого-то? Саня не произносит из-за отношений, потому что это слишком смешное для них слово. Но Яку так даже нравится. И чужая мысль, что он тоже достаточно крутой для чёртовой Олимпиады, перекрывает всё то нарастающее беспокойство, которое ещё не вылилось ни в конкретную злобу, ни в чётко очерченную печаль; гордость за самого себя распадается на фрагменты возможного будущего — вот Яку в национальной форме, вот он поёт гимн, вот они поднимаются на пьедестал все вместе, вот букеты и овации — какой же это всё восторг. И где-то между — выцепить взглядом человека из чужой сборной, улыбнуться украдкой, поймать такую же улыбку в ответ — Яку будет влюблён в этот фрагмент своей жизни слишком сильно, если он вообще случится. — Я не знаю, — вздыхает Яку. — В Японии неспокойно. Вирус распространяется быстрее, чем кто-то мог ожидать, Япония, впрочем, справляется как будто неплохо, просто потому что это в традициях — слушаться, предпочитать сидеть дома и прятаться за масками. В России все упрямо делают вид, что от мира они отделены сильнее, чем кажется, и пока что-то там происходит, это может коснуться только Москвы, раз уж это столица, но не пойдёт в регионы. Но Мориске чувствует нарастающее беспокойство и в новостях, и в разговорах — в обеих странах, — и что-то обязательно случится нехорошее. — Когда-то у меня был период увлечения русскоязычным рэпом, — решает поделиться Саня, словно это позволит Яку меньше скучать по нему, — и я очень любил песню со строкой “Конец света близок, а мне до пизды”. Подумал, что это могла бы быть строчка нашего гимна. Так что в России тоже неспокойно, но сборы из-за этого не отменят. — А что вообще могут предпринять? — В худшем случае всех посадят на карантин и скажут сидеть дома и выходить только на какие-то жизненно важные работы, без которых будет под угрозой существование города. — Волейболисты к этому вряд ли относятся. — Ты что, наш спортзал — это градообразующее предприятие, мы ж воспитываем Атлантов, которые держат на своих сильных плечах угольное екатеринбургское небо. — Ага, а конкретно я поддерживаю низкие облака, — хмыкает Яку. — На самом деле сложно сказать, что произойдёт. В этом наш, может быть, национальный прикол: мы не знаем, чего ожидать. У нас одновременно есть будущее и нет его. Ну, по крайней мере, эту неделю мы примерно знаем с тобой, у нас случится матч, потом я уеду, ты останешься здесь ждать письма от своей олимпийской сборной, а там посмотрим, что соберутся делать власти по поводу вируса. Мориске кивает, чужой уверенный тон его успокаивает, и он готов поверить, что всё у них и правда хорошо, и не будет как со Львом, когда расстояние их отношения весьма расцарапало — а потом в этих шрамах выросли самые красивые цветы. — Ладно, — мотает головой Яку, отгоняя все мысли, — будет время обдумать. Ну, я пошёл. Он мог бы позвать Саню к себе, но он ещё с утра говорил, что идёт с мамой в театр. Главное, что Саша обещал в фойе сфотографироваться в большом зеркале, где он красивый стоит в костюме. Саша целует его в щёку — нежно и уверенно, Яку готов от такого млеть полвечера, крутя воспоминание. Но вместо этого, вернувшись в квартиру, он связывается с Куроо, чтобы ненавязчиво пожаловаться, что он теряет хватку в чтении людей. хочешь меня кстати Яку случайно отправляет сообщение, не дописав, сам фыркает с него и ускоренно допечатывает, чтобы у Куроо не случилось инфаркта. видеть в японской сборной? ты всё-таки проницательный хочешь кое-каких инсайтов? спрашиваешь ещё, конечно никому только не рассказывай ну это я не могу обещать, вдруг мой телефон взломали и эту переписку читают журналистки чтобы сделать из этого срочную статью причём максимально сплетническую о боже яку ты хочешь со мной на первые полосы газет какая прелесть Яку представляет. Нет, с Куроо не рисуется вовсе. Вот рядом со Львом в глянцевом журнале, вот рядом с Саней на развороте еженедельной новостной газеты — вот это ему подходит больше, просто потому что и Лев, и Саша умеют на него смотреть так, что всем становится неловко, но закрыть фотографию не поднимается рука. только если мы будем в центре скандала а мы будем я тебе сейчас буду рассказывать то что пока не стоит рассказывать никому олимпиады не будет прям вообще никогда больше? да ну нет, в этом году, конечно перенесут на следующий поэтому наша волейбольная сборная будет собираться попозже, и у тренера будет больше времени отсмотреть кандидатуры, понятное дело, что сейчас количество матчей уменьшится, и он будет выбирать больше по тому, как было в прошлом сезоне и я, естественно, проверил, есть ли ты в списке то есть ты даже не протолкнул меня, а просто проверил? зачем мне тогда друг со связями в спортивном закулисье……. я бы тебя протолкнул, если бы тебя там не было, но сюрприз-сюрприз, среди тех, кто отсматривается на позицию либеро, ты оказался совершенно без моей помощи поэтому ну если будут какие-то матчи в этом сезоне, то покажи класс но не слишком выёбывайся, а то знаю я тебя, полезешь показывать прям фокусы, так тебя могут принять за человека, который играет ради красивых эгоистичных моментов, а не ради командной победы знаешь, в чём отличие моих выебов от многих других? ну-ка я имею на них полное блять право потому что все они правда Куроо долго не пишет, наверное, что-то обдумывает, а Яку смотрит в потолок и думает, что либо он сейчас на него рухнет, либо там покажется лицо Нэкоматы, который призовёт помнить Мориске о своём пути. я короче подумал и ты прав я буду пересылать тебе это твоё сообщение теперь каждый раз, когда ты будешь со мной спорить и яку знаешь что если тебе там плохо, то ты всегда можешь вернуться, знаешь ведь? с чего ты взял, что мне плохо потому что я тот человек который научил тебя быть проницательным Яку по ту сторону экрана ахает, но ведь в каком-то смысле Куроо прав, и они вместе с ним наблюдали за людьми и делали всякие разные выводы о них. Они очень много спорили, делая предположения о стиле игры соперников, но в какой-то момент споры превратились в то, что они высказывали одинаковые предположения, доказывали их друг другу и ещё больше убеждались в обоюдной правоте. Экран телефона гаснет. Что-то скребётся тоскливое внутри, напоминающее о времени, когда всё было немножко проще, когда не было ни Льва, ни Сани, ни обещания связываться сквозь расстояния, которое нарушается всеми, ни интереса к широким подоконникам на последних этажах многоэтажек. Возвращаться в то время Мориске не хочется совершенно: когда больно и сложно, тогда ему лучше, словно ему нужно расковырять себя на все шрамы, чтобы оголёнными ранами соприкасаться с жизнью — в максимальной тактильной искренности. * К слову, раны не заставляют себя долго ждать. Это что-то опять из раздела нелепости — Яку просто с выпадом ныряет за мячом и отбивает подачу, делает пару шагов назад и чувствует, как его колено спешит отвалиться. Может, как-то неудачно встретилась с полом стопа, может, что-то неправильно согнулось и сдвинулось, но режущая боль усиливается с каждым движением, и Яку понимает, что не прихрамывать у него не получается. Покажи класс, фантомно звучит в голове голос Куроо, и Яку ему усмехается с нарастающим ужасом, мысленно себя поздравляя и матеря. Олимпийский список, ага, мы вовсю там, обведённые красным маркером с пририсованной короной. Яку оглядывается на тренера — Илья Николаевич смотрит на него вопросительно со свистком во рту. Яку рассыпается на хаос жестов — всё в порядке, я доиграю, не сажайте меня на скамейку прошу только не это оно для меня как страшный сон. Тренер недоверчиво хмурится, Яку продолжает его заверять, что ему прекрасно живётся, а хромает он просто так, прикола ради, убеждает оставить себя на поле и возвращается в игру. Счёт добивают победой Тигров. Яку доигрывает десять минут, трижды успев спасти команду своими приёмами, хлопается со всеми ладошками и возвращается на бренную землю — буквально пригибается к полу, схватившись за горящее болью колено, шипит и ковыляет с поля прочь. — С ногой что-то, с коленом? — спрашивает Дима, придерживающий Яку за плечо. — Что-то херовое, да. — Замену нужно было просить, куда так надрываться? — Пётр тоже оказывается рядом и берёт Яку под руку для опоры. Яку мотает головой — никаких замен, никакой игры без меня — и натыкается на взгляд тренера — сейчас молнии полетят во всех, кто не успел укрыться. — Геройствует он тут, вы поглядите, ну-ка марш на скамейку, — Илья Николаевич отгоняет от скамейки людей и кивает подоспевшему командному врачу. — Как болит, рассказывай. — Вот здесь как будто режет, — Яку обводит пальцами основание колена, склоняя голову к накинутому на плечо полотенцу. — Наступать и сгибать больно. Врач ощупывает колено, спрашивая об ощущениях, говорит что-то про мениски, и на нервяке смешит само слово — мениски у Мориске, вот такие у нас рифмы к этому часу. Сокомандники толпятся неподалёку, галдят и кидают сочувствующие взгляды — что-то близкое к трауру, и Яку очень им признателен за волнение, но мысленно просит их не нагнетать, блять, и не хоронить его раньше времени. Сходятся на решении сделать снимок — Яку ворчит и просится домой, Арсений расценивает идею “снимка” по-своему и зовёт всех в кадр для общей фотографии, Илья Николаевич рявканьем разгоняет балаган и отсылает команду в раздевалку, а Яку — собираться в больницу. Уже в коридоре Яку пытается слиться со стеной, лишь бы не привлекать внимание в бедственной ситуации, там же его нагоняют Пётр с Арсением, порывающиеся побыть для него опорой и под руки вывести его из стадиона. Флешбэк накрывает молниеносно — Куроо и Кай, две дылды тащат Яку под руки с подвёрнутой ногой, не заботясь ничуть о том, что он этой и другой ногой даже не достаёт до пола. Так что от помощи Яку гордо отказывается, прибавляет шагу и спешит в фойе, будто пытается обмануть повреждённую коленку — гляди, я бегу, и мне плевать на твои возмущения. — Ну и куда ты помчался? — окликает позади Сашин голос, и сильная рука перехватывает Яку под локоть, веля притормозить. — Попался. — Чем быстрее я дойду, тем быстрее сяду, — ворчит Яку и невольно опирается на Сашу, перенося вес с больной ноги. — Нельзя тебе быстро, нельзя тебе вообще никак, — Саня — строгость заботы и неподдельное волнение — осторожно перемещает руку с локтя на бок. — Попросил бы у тебя разрешения, но ты же по-любому откажешь. Яку непонятливо морщится — и в следующую секунду оказывается поднят на руки. Резкий скачок гравитации и взлёт на высоту, где-то за спиной звучит улюлюканье Арсения — не издевательское, а ликующее, мол, вот как надо делать дела. Яку озирается по сторонам, смотрит на своего рыцаря в смеси восторга и растерянности. — Поставь меня обратно, отпусти, ну ты чего? — сам Яку не то чтобы против, но люди же кругом, разве так можно? Но рыцарь невозмутим, надёжен и упрям. Яку быстро сдаётся, оплетает руки вокруг Сашиной шеи и ворчит больше для виду, пока его, будто спасённую принцессу, выносят из здания стадиона. На крыльце оказывается людно — народ после матча расходится медленно, а потому картинный выход Сани с Яку на руках тут же привлекает внимание. Ей-богу, они как будто из загса выперлись — Яку такое видел в Екатеринбурге несколько раз, не хватает фаты и летящих со всех сторон конфетти с серпантином. И плевать, казалось бы, можно обыграть и отсалютовать толпе, сложить сердечко из пальцев или изобразить в руке невидимый бокал, но Яку под прицелом чужих глаз вдруг съёживается — как будто весь мир сбежался посмотреть на его жалкое состояние, посмеяться над травмированным коленом и ткнуть пальцем в его беспомощность. Яку оглядывает толпу раздражённо, пытается разогнать силой мысли, не выдерживает неуютного наплыва чувств и отворачивается, под умилённые возгласы спрятав лицо в изгиб Сашиной шеи. Если бы он мог, он бы уменьшился ещё сильнее, чем он есть — приступ неожиданной уязвимости, который он сам себе не может объяснить. — Чш-ш-ш, — успокаивает его Саня, всё всегда понимающий и считывающий, и Яку молча кивает ему в шею, сжимает крепче пальцы в замок и закрывает глаза, вместо голосов вслушиваясь в треск снега под Сашиными шагами. Саша доносит Яку до машины, усаживает его на заднее сидение, чтобы устроился поудобнее и уложил перед собой ногу, сам вместе с Ильёй Николаевичем садится вперёд, включает неспешный трек из плейлиста и выезжает из стадионной стоянки. Травма Яку не становится главной темой разговора — Саша с тренером обсуждают отыгранный матч, спонсоров и кого-то из городской администрации, трамвайный затор и очередной дорожный ремонт, ностальгируют и вспоминают старые магазины и кафешки, закрывшиеся ещё лет десять назад. Яку под их беседу молчит, ловя себя на беспричинном чувстве вины, как будто его наказанного везут из магазина игрушек, и дома предстоит серьёзный разговор. Или как будто его везут вырывать зуб. Или на страшную прививку, из-за которой Мориске поднимет рёв на всё больничное крыло. Его молчаливость замечает Илья Николаевич, оглядывается на заднее сидение и вопросительно кивает Яку, мол, ну чего ты тут, передразнивает его надутость и со смешком разворачивается обратно. Они с Саней дальше обсуждают какую-то городскую сплетню, и Яку, чтобы как-то себя развеселить, представляет, как эти двое забывают, куда им нужно ехать, решив вместо этого кружить по улицам до темноты и хоровода фонарей, подпевать сменяющим друг друга песням и добродушно смеяться. Весёлого мало, хочется выпячивать губу и строить унылые рожицы городу за окном, сокрушаться под меланхоличные мелодии и у себя в голове позировать для кадров драматичного клипа. Яку ловит Сашин взгляд в зеркале заднего вида — Саша ему подмигивает, и усталая ответная улыбка поселяется на губах неизбежно. Яку с тяжёлым вздохом отхлёбывает чай, слушает больше фоном голос диктора из смешного видеоролика и созерцает свою травмированную ногу, закинутую на подлокотник дивана. Вроде нет необходимости держать её на весу, но Яку так нравится — добавляет образу трагичности. В больнице Яку прочитали лекцию про микротравмы сухожилий, написали в заключение осмотра про периартрит и сунули бумажку со списком мазей, таблеток и инструкцией к компрессу. Яку вяло кивал на врачебные рекомендации, залипал на постер с внутренним устройством коленной чашечки и предвкушал, как снова будет пахнуть хвоей и шишками. Ну и по стандарту: ногу в покой, никаких тренировок и физических нагрузок — Яку всё это печалит, и лицо его, когда он вместе с тренером выходит на больничное крыльцо и созерцает затянутое облаками небо, полно скорби и невысказанной тоски. Саня, до конца остающийся в этой ситуации джентльменом, подвёз Мориске сперва до аптеки, затем до дома, поводил над его больной коленкой ладонью, изображая из себя чародея-целителя, не напрашивался, но всё же уточнил, не нужно ли ему сегодня остаться и побыть заботой и опорой хромающему товарищу, смотрел пристально в глаза и всё грозился донести Яку до квартиры. Яку отнекивался и уверял, что справится сам, пока Саня с невнятным угуканьем пытался выцеловать с дрогнувшей шеи все переживания дня, поблагодарил за доброту и галантность, получил прощальный чмок в висок и выскользнул из машины — лечиться и вздыхать в тишине квартиры. День безусловно вышел выматывающим. Яку после пережитых невзгод жаждет томного одиночества и одновременно хочет наблюдать у себя на пороге процессию волнующихся визитёров, чтобы они ахали встревоженно в платок и спрашивали слёзно о его здравии, а Мориске в ответ бы на их причитания лишь молчаливо отворачивался, всем видом выражая возвышенную печаль и с намёком отставляя для поцелуев руку. Откуда в нём периодически берутся эти замашки, он не знает — может, что-то театральное досталось ему по материнской линии, может, где-то в поколениях пробежал дед-клоун, и именно его пантомимы Мориске теперь разыгрывает с самим собой, такой самодостаточный, талантливый и смешной. Яку как раз собирается поставить рекорд по горестным вздохам в пустоту, когда телефон высвечивается уведомлением о новом сообщении. котик как там твоя ножка?? Яку недоумённо моргает в экран. Вроде он не головой травмировался, эпизода амнезии и отключки за сегодня не припоминает, но он точно уверен, что не успел ещё Суге пожаловаться на свою беду. ?))?? откуда ты знаешь так все знают Пока Яку озадаченно сопит, теряясь в догадках, Суга оперативно пересылает ему пост из твиттера. Вот уж неиссякаема тяга человечества к скандалам и интернетной шумихе: кто-то успел запечатлеть момент, когда Саня на руках вынес Яку на крыльцо стадиона — два снимка, на первом Яку косится недовольно на любопытствующих зевак, на втором прячет лицо и утыкается в чужую шею — через ретвиты и перепосты фотографии улетели в англоязычную среду, а также попались на глаза японской аудитории, и везде случайно пойманное мгновение сорвало лайки, восторги и умиление. Естественно, дело не в том, что Яку с Саней настолько популярны и важны общественности, что любая их выходка способна стать инфоповодом и запустить цепочку сплетен. Причина не в них, а в самой ситуации, попавшей в объектив камер, — в том, как трогательно смотрится мелкий Яку на руках высоченного и мощного Сани, ещё и пытающийся при этом отвернуться и спрятаться от посторонних взглядов, сжавшись в уязвимый комок. Из этих фотографий успели наклепать мемов, под них уже даже принялись перерисовывать персонажей сериалов и аниме, они с Саней породили что-то вроде флешмоба и в принципе стали главными звёздами соцсетей в этот удивительный день. Яку многозначительно переглядывается со стеной. Вот он, блять, и попал на первые полосы газет. эм красиво завирусилось что это за мужчина кстати тебя держит? Яку хрюкает идиотским смешком. Заглядывается на потолок, вопрошает беззвучно, когда же у вселенной закончатся припрятанные по карманам приколы. саша, мой сокомандник какой хороший не ну правда как самочувствие? с коленом ничего серьёзного, но всё равно надо держать в покое её, мазать всяким если через месяц не пройдёт, то пойду обследоваться, но мужчина пообещал что всё пройдёт что за мужчина ну врач в смысле очень много мужчин у тебя, я запутался бывает тебе очень некомфортно, что фотки разлетелись по интернету? да как будто бы всё равно, просто я ну УДИВЛЁН но ты правда такой малюсенький, всех это растрогало(( хотя конечно твой комфорт превыше всего, если что найдём хакеров и удалим эти фотки отовсюду да серьёзно мне плевать пусть умиляются поверь мой комфорт тут ценится, меня очень комфортно и надёжно донесли до машины, повезли в больницу и потом домой, всё хорошо ты просто когда-то жаловался, что тебя некому смазывать тебя смажет этот твой мужчина-сокомандник? Господи, какой же Суга смешной — даже не представляет, насколько. да, доверюсь его надёжным рукам ладно тогда я спокоен береги себя пожалуйста, а то что же это делается, коленки должны быть под тёплой ладошкой, а не под обезболом погладишь мои коленки когда я приеду в следующий раз о блять поверь они не будут знать от меня пощады Яку усмехается смесью веселья и обречённости, неудачно дёргает ногой и тут же с шипением впивается пальцами в давшее о себе знать колено, пытаясь унять боль. Он проматывает сообщения под их с Саней фотографиями, краткие досье на обоих, обсуждения и вброшенные вскользь предположения об их отношениях. Какая-то нелепая слава, которую Яку не ждал, но кое в чём он оказался прав — если ему и суждено засветиться в истории, то только в абсурдной и граничащей со скандалом. Вопрос зреет неожиданно — а видел ли эти фотки Лев? Наверняка ему принесло их в новостную ленту, прибило волнами о берег бутылку с посланием, взволновало, озадачило и полоснуло чем-то неприятным. Если видел, то заговорил ли бы он с Яку об этом? Неужели даже не поинтересовался бы — что случилось, что там с ногой, насколько серьёзна травма? Можно, конечно, попытаться выяснить самому, написав первым, уточнить невзначай а скажи, видел ли ты нашумевшие фотографии с моим участием? Такая нелепица, но люди в восторге, и в этих снимках и правда что-то есть, выглядит это всё очень трогательно и в то же время интимно? А ты видел, как в комментариях кто-то да поинтересуется, не пара ли мы случайно, и люди порой даже не подозревают, насколько метко попадают в истину? Посмейся со мной, это же всё так безмерно смешно, почему ты не смеёшься? За вопросом поспевает другой — а хочется ли мне, чтобы Лев это увидел? Если да, то с какой целью — позлить, кольнуть ревностью, похвастаться не пойми чем? Если нет, то значит ли это, что я постараюсь, чтобы Лев про Сашу никогда и не узнал? Яку чует, что доведёт сегодня себя до мигрени. Он гипнотизирует зачем-то иконку их со Львом диалога, как будто вот-вот что-то прилетит, добавится интригующее непрочитанное, запустит бессмысленную игру в угадайку без победы и проигрыша. Но никто из них первым не пишет, тишина на линии нервирует, но в то же время злит само ожидание — с чего ты вообще взял, что Лев должен по этому поводу тебе что-то написать? И ведь, Мори, дорогой, ты же терпеть не можешь полутона и неопределённости, откуда вдруг это странное желание угодить в клубок сомнительных интриг? Хорошо сидим, думает Яку, потирая больное колено и мысленно заговаривая его заживать. Затем поднимается с дивана, кривит болезненную гримасу и идёт на кухню готовить ингредиенты для ночного компресса. За вечер ему успевает написать Саня, интересуется самочувствием и желает скорейшего выздоровления. Фотографии не упоминает — он и в твиттере-то бывает редко, шумиха вполне могла обойти его стороной, и как будто бы оно и к лучшему. Возможно, кто-то ещё принесёт эту новость в общий командный чат, и все они над этим душевно посмеются — Яку, конечно же, похохочет громче всех. Сообщение от Льва так и не приходит. Ночь в этот раз баюкает недосказанностями — засыпается под них тревожно и совсем не весело.

март, 2020

“Март — это от mort, должно быть, от смерти, да?” — лениво думает Яку, в который раз открывая календарь и удручённо глядя на полное отсутствие событий. В марте всё умирает. Да здравствует весна! Он правда чувствует, что всё вокруг вымирает. Пока что — кожей, но если немного просуществовать в такой тоске, то уже можно и открытой раной. Всё развивается быстро и просто: люди умирают. Пандемия лениво проходится по планете, целуясь с каждым встречным и вешая его душу чёрным пером на полу платья, что скользит за своей хозяйкой. Мориске жалеет, что мало смыслит в биологии и медицине, а потому не знает, сообщениям каких учёных верить. Он немного испуганно смотрит на родную Японию, но та превращается в кицуне, свернувшуюся клубочком, прячет нос обеими лапками и укрывает себя девятью хвостами, тем самым пробравшись на вершину рейтинга самых безопасных стран. Россия нежно шлёт своих детей в жопу, но при этом накрывает их одеялом: вроде абсолютно всё закрыто, все сидят на самоизоляции, однако никто не знает, как справиться с навалившимся на всех из-за этого стрессом, а также что делать с теми, кому на всё поебать, но кто этим способствует распространению вируса. Яку застывает в своей квартире, прислушивается к миру и первую неделю не слышит ничего, кроме протяжного китовьего воя, тоскливого настолько, насколько вообще может быть тосклив город. Екатеринбург за окном похож на преступника, который огорожен от следователя пуленепробиваемым стеклом. Яку теперь тот тип детективов, которых предали на задании, которые потеряли напарника, мотивацию работать и какое-либо желание бороться с преступным миром; прямо перед Мориске — настоящая загадка: как дальше функционировать — но он даже не собирает улики и просто лежит дома, занимая бесконечно длинные часы бодрствования просмотром глупых видео в Интернете. Он и не думал, что изоляция настолько может выбить его из колеи, но разом исчезло буквально всё, что приносило радость, и пришлось делать то, что Яку ненавидит и боится больше всего на свете — оставаться наедине с собой. Быть одному — это охренительно прекрасное состояние, когда его легко прерывать одним сообщением “я соскучился, приезжай”. Быть одному хорошо, когда есть этого одного куда водить по миру, чем развлекать и чем радовать, когда есть какая-то внутренняя энергия, чтобы существовать на том уровне иронии, чтобы восхищаться собственным отражением и посылать себе самому воздушные поцелуи. Но быть запертым самим с собой — невыносимо. Отражение начинает смеяться в ответ, поцелуи промахиваются или превращаются в укусы, а Яку, которого долго ничем не радуют, начинает царапаться. Пока что это царапанье живёт внутри и не заполняет все мысли Мориске, но когда-то случится такое, что Яку будет думать только о том, в каком он бесконечном разладе с собой. Самое главное, что у него забирают, — это игра. Какие бы люди его ни окружали, в каком бы стране он ни был, если был волейбол — Яку себя любил. Даже в университетской жизни, тоскливой, скучной, максимально ему не подходящей, был волейбол, и с этой жизнью можно было мириться. Это был плохой волейбол, конечно, но даже по такому Яку сейчас безмерно скучает. Все тренировки и матчи отменяются на неопределённый срок — естественно, Яку шутит, что это из-за его травмы, мол, без Яку Мориске играть всё равно бессмысленно, никакого волейбола никому, пока не заживёт самая важная в стране коленка, но весело ему с этого только первый день. Возможно, стоит немного подождать и это изменится, примут какие-то решения относительно изолированных сборов, пусть не будет настоящих матчей, но хотя бы будет игра. А на эти мёртвые дни ситуация такая: им платят минимальную зарплату, они дома выполняют упражнения для поддержания физической формы. Яку стоит по минуте в планке, и это усиливает желание умереть. Яку в попытках как-то себя занять играет сам с собой в “придумай самое нелепое сравнение собственного состояния”. Вот он до чего доходит: он напоминает себе телевизионное шоу, создатели которого снимают уже третий пилот, а всё никак не выходят в эфир, при этом у них уже образовалась своя фанбаза, они заработали достаточно на концертах-техничках и могут в эфир и не выходить; он напоминает себе рыбку-клоуна, которую выхватили из большого океана и поместили в маленький аквариум, и пока что единственный путь, который он видит, чтобы вернуться — это притвориться мёртвым; он напоминает себе песню, которая вирусится отрывком в пятнадцатисекундных эдитах, разошедшихся по социальным сетям, которую не берёт ни “Шазам”, ни форумы меломанов; он напоминает себе те коллекции, которые начинает ребёнок и бросает спустя пять-шесть коллекционных вещей — фантики, которые выкинули, потому что это же мусор, календарики, которые дарили родственники, а потом почему-то вообще перестали появляться в твоей жизни, пуговицы, которые забрали, потому что они пригодились в хозяйстве. Яку вот никуда не годится. Он с ленцой смотрит на курсы самообразования, которые вдруг стали везде появляться, на бесконечное количество онлайн-мероприятий, и ему становится немножко страшно. Он один-единственный в этом несчастном мире впустую тратит своё время. Все другие совершенно точно занимаются самосовершенствованием, записались на сотню курсов и вернутся с пандемии профессорами в различных областях. Только Яку от всех отстал, предаваясь унынию в своей постели. Ладно, если так подумать, не только он — вот Саша, например, в своей Москве однозначно не тратит время на всякие курсы, но ему простительно, он собирается стать олимпийским чемпионом. Сборы действительно не отменяют, они базируются где-то за городом, работают в относительно замкнутом пространстве, все сотрудники живут на той же базе, оторванные от своих семей, и к ним приходят лишь доставщики еды — все в почти космической униформе. Каждый спортсмен живёт отдельно от других и перед тем, как с утра выйти на тренировки, каждый сдаёт быстрые тесты. Всё это Мориске знает, потому что Саня активно ему рассказывает. Естественно, это не какое-то совершенно закрытое общество, спортсменов не заставляют проводить время в полной тишине и оторванности от внешнего мира, и Саша, которому понадобилось гораздо меньше времени на то, чтобы адаптироваться, звонит регулярно — но не каждый день. Яку понимает, что они всегда давали друг другу пространство. Яку думает, что это пространство — между шеей и петлёй. И старается всегда улыбаться во время видеозвонков. Впрочем, наверное, видеть, как пандемия не разбила Сашу — а на него, такого уверенного в игре и в жизни, в целом немного хочется равняться, — слегка успокаивает. Яку одновременно и ловит своё заземление в разговорах с ним, мол, ну всё хорошо, вот Саня не поставил жизнь на паузу, перестроился под новый темп, хотя морально готовился к очень быстрой столичной жизни, и понимает, какая сильная между ними разница, потому что он-то вот так не может, он хочет драматично валяться на кровати и каждый день объявлять, что он так больше не может и сегодня же пойдёт напиваться и прыгать под машины. Яку даже думает завести такой влог, полный ироничной драмы и абсолютного понимания, что, конечно, никакого шального пойду напьюсь и под машину в его жизни никогда не будет. И, более того, следующее утро он встретит чуть-чуть бодрее, чем был сегодня. Яку хотелось бы разозлиться на жизнь и на себя самого — так странно понимать, что тебя в этом мире ещё может что-то поломать, — но осознаёт, что на сильные чувства у него просто нет никакой энергии. Он всегда её брал извне — прежде всего из игры, ещё больше — из чужих восхищённых взглядов. Теперь с восхищением никто не смотрит, и Яку приходится обратить внимание на себя себе же самому, и это его пугает, потому что он может смотреть на себя с восхищением только тогда, когда ему очень смешно. Но в комнате, где он сам с собой, всё меньше шуток. И острый взгляд замечает поразительную внутреннюю пустоту. Это могло бы его восхитить, если бы он был хотя бы немного ей удивлён. Отдельно каким-то вечером сильно колет новость о том, что Япония закрыла всё авиасообщение с другими странами, исключая, конечно, что-то экстренное. Он принимает это почти за личное оскорбление, словно его выдворили из страны и забыли сообщить о том, что калитка в Токио закрыта и что ключ, который висит у Яку на шее, больше не подходит. Ему самому смешно из-за того, какие отношения складываются с родиной, которую он сам покинул — конечно, не навсегда, конечно, он будет гордо стоять под её флагом, когда они выиграют Олимпийские, будет слезится на гимне и, может, уговорит волейбольную сборную сделать командные татуировки в честь этого — но сейчас хочется драматично обидеться. Чем больше драмы, тем ближе к абсурду, чем ближе к абсурду, тем как будто легче существовать — тем легче поверить, что всё это происходит не с тобой, что тебя лишь на время поместили в этот фрагмент бытия, но скоро всё закончится. Самолёты в Японию не летают — зато туда летят сообщения. У Льва появляется гораздо больше свободного времени, потому что он тоже оказывается заперт в Токио — никаких заграничных поездок, никаких вообще выездных мероприятий. Поэтому они больше общаются, в том числе и по видео. — Выглядишь уставшим, — замечает Яку. — Подстраиваемся под новый режим. Получается пока что не очень. — Тоже каждое утро сдаёте анализы? — “Тоже”? — Лев чуть склоняет голову. Яку прикусывает язык. Этой мысли он безмерно много избегает, и тем больнее будет, когда она его наконец-то догонит — может быть, вот здесь, в этот период тишины и долгого существования с самим собой? А может быть, Яку не потеряет сноровку и, выполнив какой-то невъебенный ментальный трюк, уклонится от неё снова. Но они ведь догадываются друг о друге, да? Яку смаргивает неуверенность и пожимает плечами: — Да про многие профессии такое пишут, мол, мы продолжаем работать со всеми мерами предосторожности, анализы вот с утра сдаём. У нашей команды, наверное, тоже когда-нибудь такое появится, просто сейчас это невыгодно: постоянное медицинское обслуживание стоит денег, а я не уверен, что нашим спонсорам это интересно. Все пока немножко на паузе. Лев кивает и немножко плывёт от его голоса. Яку хочется, чтобы и для него эти разговоры были каким-то заземлением в общей суете. — Наши спонсоры в нас, конечно, куда больше заинтересованы, потому что если не будет моделей, то их бизнес некому двигать, — вздыхает Лев. — Пока что мы занимаемся больше озвучиванием, чем съёмками. Даже фотосессию тяжело организовать, потому что требуется команда стилистов и костюмеров за каждым кадром, а это не самые гигиеничные профессии. — Разве нельзя просто сфоткать тебя и отфотошопить? — предполагает Яку, словно это совсем простое дело. Лев смотрит на него долго и пристально. — О, лови момент, мой мальчик, когда я оказываюсь немножко глупее тебя, — самодовольно усмехается Мориске, даже свой промах преобразуя во что-то удивительно горячее. Лев облизывает свои губы — нарочно, Яку уверен. У Льва, должно быть, вовсе нет переключения между простым общением и флиртом, рядом с Яку он в каждом своём движении и жесте — а я кстати в тебя очень сильно влюблён. И невозможность прямо сейчас взять и заказать авиабилеты в другую страну высвечивает это чувство ещё сильнее. Яку вдруг смешно с самого себя. Будто когда была эта возможность, он прям так срывался в Японию при сильных порывах — и будто Лев делал так же. Ничего не было. И вынужденная изоляция мягко намекает, что ничего и не будет, что когда откроют границы, билет в Японию будет не то чтобы первой покупкой Яку, а потом вернётся вся та многоцветная жизнь, которая их успешно разделяла до. — Яку, — зовёт его Лев, чувствуя, что Мориске куда-то уплыл в своих размышлениях. И это, конечно, их сильно объединяет — способность плыть из-за мыслей Яку — только ни к чему хорошему не приводит. — Да задумался что-то обо всём этом, — вздыхает Яку. — Тебе тяжело одному? — Лев становится таким заботливым, что Мориске хочет прекратить этот разговор сразу же. — Одному мне очень хорошо, когда я сам это выбираю, а когда тебя заставляют сидеть дома и отрезают возможность своё одиночество при желании прервать, тогда становится весьма скверно, — Яку чуть поджимает губы. — А тебе? Лев мнётся с ответом, и Яку понимает, что у него-то нет ситуации одиночества: у него семья, которая живёт в этом же городе, к которой можно приехать в любой момент и провести время вместе, у него коллеги и новые друзья, которые помогают справляться с одиночеством, а ещё — новые профессиональные сферы, которые он пытается освоить. — Ой да ладно, не стесняйся, похвастайся. — Ну я же не один здесь, — выдыхает Лев немного испуганно. — У меня родители, сестра, друзья, мы и работать-то не перестали особо. Нас всех записали на курсы английского языка. — Ты не знаешь английского? — Яку круглит глаза. — Да знаю, но на очень слабом уровне на самом деле, с нами всегда ездит переводчик, и ещё у меня какой-то ужасный акцент, который даже японским не назвать. — Это ебланский, всё правильно, — смеётся Яку. — Да ну в жопу это исправление акцентов, Лев, твоя неправильность делает тебя уникальным. — И смешным, — качает головой Лев. — Быть смешным клёво. — Но не для людей, с которыми ты заключаешь контракт, они всё-таки ждут профессионала. — Навязали всем свой английский и теперь ведут себя так, словно знать этот язык — прямая обязанность каждого жителя планеты, — ворчит Яку. — Ну, наверное, это имеет смысл, если ты собираешься работать на международном уровне. Ты же вот выучил русский. — Да, но я просто здесь живу, и у меня нет переводчика рядом. — Ты кстати никогда об этом не рассказывал… — Лев смешно вертится на стуле и чуть не падает. О да, видели бы его сейчас те люди, с которыми он заключает контракт, — были бы в полнейшем восторге. — О том, что у меня нет денег на персонального переводчика? — фыркает Яку. — Лев, ну у тебя нормальные такие баллы по математике были… — тут он осекается, потому что, если быть совсем честным, он не помнит, что там у Льва было по математике. Невольно вспомнилась строчка из русской песни, которую любят петь сокомандники в караоке: “Ты говоришь, что у тебя по географии трояк, а мне на это просто наплевать”. Но ему же не плевать, правда? Лев информацию про математику не опровергает, но поясняет свою мысль: — Нет, я про взаимоотношения с другими. Хоть кто-то стал тебе там другом? Я понимаю, ты из тех, кто редко кого к себе подпускает близко, но всё же?.. Яку делает вид, что очень крепко задумывается. Редко кого к себе подпускающий мальчик успел посидеть на коленках всей своей команды, и каждый был в восторге, успел научиться обмениваться стикерами-поцелуями с Арсением, до слёз рассмешил Петра, кажется, первый в команде, слушал пьяные искренности Димы и удивительно ярко улыбался каждому из них. Ну и Саня. Господи. — Я тут тоже не один, — мягко улыбается Яку. — Есть с кем встретится, если что. Льва это очень радует. Они болтают ещё немного, и Лев, уже сонный, честно признаётся, что пропустил последние десять минут разговора точно, просто с Мориске ему комфортно даже таким — с плывущим от усталости сознанием. Яку его, конечно, отпускает без проблем. А его самого не отпускает совершенно. Ударяет всё сразу — странным таким комом, шаровой молнией по голове. Сначала он искренне грузится тем, что не помнит оценок Льва, потому что сразу же не может вспомнить и свои. И всё, что казалось важным в школе, вдруг становится очень мелким сейчас, и как будто то, что было в прошлом, обесценивается и не имеет никакого значения. Яку уговаривает себя, что это — оценки, которые он не помнит, одноклассники, чьи лица стёрты, даже счёт матчей, которые казались самыми поворотными в его пути, — так или иначе повлияло на то, каким он стал теперь, а то, что он не держит в памяти всех событий, — абсолютно естественно. Но тут же просыпается какое-то собственное ехидство и резко обращает внимание на то, что Яку помнит все ссоры, в которых он участвовал, все замахи руки для удара, все сдержанные и выплаканные слёзы, все ругательства, которые говорили ему и которые он произносил сам — и даже те, что в итоге всё-таки не произнёс, удерживаются тоже. Как будто Яку посреди скандала — это лучшая его версия, хотя Мориске отчаянно хочет помнить себя смеющимся, зацелованным, ликующим — каким угодно счастливым, только не в эпицентре ругани. Яку делает несколько оборотов на крутящемся стуле, обнимая себя за коленки. Может быть, ждёт, что начнёт кружиться голова и смешно затошнит, но ничего не происходит. Зато тормозит он резко и переключается на мысль другую. Он же правда в Екатеринбурге не один. Да, без Сани — но это вообще весь город без Сани, поэтому он в такой печали, поэтому не приветствует весну совершенно. Но у него всё-таки есть приятели — и так даже странно, что они не думали собраться у кого-то и отвлечься за какой-нибудь настольной игрой, просмотром фильма или чем-то подобным. Или думали — но в каком-то отдельном чате без него. Хотя на самом деле всё ведь можно объяснить тем, что они не так тянутся к общению, как он, что у них есть свои друзья и семьи, не связанные с волейболом, и совсем необязательно тусить всем вместе, чтобы оставаться командой. Здесь, конечно, весьма не хватает Куроо с его философией “команда — это часть твоей семьи”. Может, благодаря такому подходу было бы немного легче. Яку хочется на свои мысли нарычать, потому что за ними тянется любимое — ты никому не нужен, в тебе нет ничего важного, но после отмокания в ванной с добавлением ароматизированной соли, которую подарили в качестве промо-акции, в голове не остаётся ни одной серьёзной мысли. И, наверное, если всю печаль можно перекрыть усталостью, то жить ещё можно. Через пару дней, впрочем, чат команды оживает из-за фотографии Петра, сделанной где-то за городом. “Я вот спасаюсь от всего в своей деревне, а вы как?” — пишет их капитан. Ребята реагируют тут же: оказывается, больше половины уехали за город. Яку концепт существования каких-то домов в ближайших деревнях или посёлках так за эти годы и не понял, потому что вообще странно представлять, что люди обладают какой-то недвижимостью помимо квартиры, что у них там целые дома, но это не считается признаком какого-то богатства, потому что загородными домами могут оказаться старенькие дачи. Однако если уж туда уезжают жить на время большого карантина, значит, несмотря на старость, в домах поддерживается порядок. Это Яку во многом успокаивает: даже Илья Николаевич с Женей оказываются где-то за городом, раз уж не предвидится пока что возможности местному волейбольному клубу возобновить тренировки. К тому же Мориске понимает, насколько это в целом бессмысленная затея — заниматься месяцами только внутри команды. Безусловно, такие тренировки нужны, но гораздо лучше тренироваться через какие-то матчи, и у них с областными клубами раз в неделю точно были тренировочные встречи, при хорошем раскладе — даже чаще. Потому что только так — через игру — можно развивать свои навыки. И явно все ожидают, что таких матчей не будет в ближайшее время. Илья Николаевич предполагает, что по домам они будут сидеть до лета. Потом всё равно все куда-то рванут — в другие страны, обходя законы, в другие города — в общем, лето склоняет человека к перемещениям, так что там точно будут послабления, и где-то в июне-июле можно будет вернуться к тренировкам. Тем не менее он напоминает каждому выполнять дома те упражнения, о которых говорил в начале пандемии. Ближе к вечеру в чат кидает фотку Арсений: две пары ног вальяжно закинуты на стол. “Мы заберём весь кайф от этого периода, пацаны, клянусь”. Чат наполняется поддерживающими огоньками. Яку думает, что Арсений с Димой — естественно, с ним, — наверняка съехались на это время и правда сделают его для себя самым классным. Мориске слабо улыбается чужому оптимизму, словно заряжается от этого сообщения. А потом сообщение от Арсения приходит уже ему. блин, Яку, мы ваще с Димоном выпали почти на месяц из реальности, и щас только поняли, что Саня-то уехал и тебе не с кем тусить приходи как-нибудь к нам, если хочешь, выпьем, поиграем во что-нибудь, запишем Сане смешное видео, чтобы он знал, как нам тут ОХУЕННО живётся без него Яку прыскает, представив, как Арсений возмущается тому, что Саша уехал на сборы, оставив их всех здесь. Вряд ли кто-то из них воспринимает свою карьеру так же серьёзно, как он, но всегда здорово иронично обидеться на друга, чтобы немножко его подкалывать, чтобы он не зазнавался, а потом со всей искренностью желать ему удачи, гордиться им и обещать плакать во время трансляции матчей. спасибо, я как-нибудь воспользуюсь этим предложением Яку действительно как-то с облегчением выдыхает, что у него всё-таки здесь есть приятели, и цепляется он не за одного Саню. Засыпать теперь немного проще.

апрель, 2020

В апреле дышится легче — даже сквозь маску. Человек ко всему привыкает, должно быть; и Яку когда-то привык вместо сакуры из окна видеть сплошное серое небо и макушки высоток, а теперь вот — все привыкли к тому, что много чего нельзя, но на самом деле можно. Мориске никак с этим менталитетом не может ужиться: Япония всё же более законопослушна, чем Россия, хотя японцы тоже люди и тоже нарушают правила, но не в таком количестве. Здесь же он кожей ощущает принцип “закон? какой нахуй закон?”, и ему немножко неуютно. Он не знает, что это состояние — я всегда что-то делаю не так, меня так-то, наверное, уже и посадить должны, но кстати похуям — характерно для большинства жителей этой страны. И хорошо, наверное, что ему этого никогда не понять. Встречи с Арсением и Димой разрядили обстановку, приятно пожимать чужие руки, а пьяненький Арсений тянется обниматься, иногда, может, дольше, чем следует, но Мориске и не против, он ужасно соскучился по прикосновениям. Одно дело — с хитрой усмешкой заменять обычный поцелуй воздушным, отвести чужую ласку на пике, заигрывать с этим “нельзя”. Другое — просыпаться и отчаянно пытаться вспомнить, чьи руки на собственных бёдрах ему так бесстыдно снились. Если Яку в начале пандемии дома вылось, то теперь ему смешно — вот так и сходят с ума, наверное. Надо что ли всем друзьям и близким разослать торжественное сообщение “ребята, я так сильно ёбнулся”, пусть порадуются за него. Яку анализирует своё скучание пару вечеров, вертит в голове образы — Лев, Саня, — хвала богам, пока не ускользают, пока что он вспоминает их улыбки, интонации и жесты без раздумий, а значит, в его сумасшествие не закрадывается амнезия. Может быть, к худшему. И всё же Яку скучает не по ним — по себе. Скучает по себе, который может смеяться, уткнувшись в чужое плечо. Плечи Льва — угловатые, носом водить по ключице даже в приступе хохота — уже эротика; Хайба всегда окружён дорогими ароматами — Яку научился различать. Его щека часто прикасается к дорогому шёлку рубашки, и вообще Лев весь говорит — я роскошь — но тебе достаюсь бесплатно. Когда Яку смеётся, Лев запускает пальцы в его волосы почти невесомо, словно боится жестом согнать радость, но Мориске всё равно чувствует его прикосновение и никак не комментирует. Смеются они над какой-нибудь глупостью в моменте, иногда — над прошлым. Плечи Сани — кожей чувствовать силу, удивляться всегда новому аромату, потому что Сане одеколоны дарят, а ему всё равно, что на себя прыскать. С Саней можно в уморительном угаре опускаться и совсем до животных вещей — после тренировки вдыхать запах пота, например, и не чувствовать никакой брезгливости. Когда Яку смеётся, Саня обычно приобнимает его за плечо или за талию. Они смеются с каламбуров и нелепиц жизни, и тончайшая нить прошлого — всё-таки они знают друг друга уже несколько лет — едва ли прошивает их слова. Скучает по себе, не скрывающему свои вредные привычки. Курить со Львом — всегда видеть огонёк восторга в чужих глазах. Хотя Лев подбирается сразу, нет-нет да напомнит, что это вредно. “Но чертовски красиво ведь?” — поддевает его Яку. Лев облизывает пересохшие губы. О да, чертовски красиво, и Яку может смело брать Льва за руку и вести по всем кругам ада или что он там ещё, демонёнок такой, придумает. “Если бы я был моделью, — продолжает разгонять Яку, — я бы снимался в фотосессиях только если бы можно было курить”. Лев мечется между двумя желаниями — рассказать Яку, насколько мнение моделей никого не волнует в их бизнесе, или представлять все эти скандальные фотографии Мориске в дорогих офисных костюмах, чтобы он держал кисэру — дань японской традиции, соединение едва ли соединяющегося, сплошной восторг. Лев в очередной раз выбирает Яку — и ужасно плывёт. “Я бы тогда был очень богатым человеком и заказывал бы себе персональные фотосессии с тобой таким”, — делится он. Яку тоже мечется — съязвить ли по поводу денег и альтернативной жизни, с большой долей скептицизма отнесясь к самой возможности Льва быть настолько успешным, или продолжить рисовать им какую-то шикарную совместную жизнь. Но вместо этого Яку затягивается и выдыхает дым во время поцелуя, делит его и восхищается, что никто из них не закашлялся. Курить с Саней — воровать у вечности моменты на двоих, много молчать и вглядываться в темноту, потому что курить вместе почему-то хочется обычно вечером. Яку может наблюдать за Саней открыто и удивляться, что он может выглядеть вот так серьёзно, словно они сейчас решают какую-то важнейшую задачу по спасению человечества, а ресурсов для этого мало. Они могут ютиться в подворотнях, как подростки, чтобы их не заметил тренер, но всё равно Саня сохраняет в себе некую грустную взрослость, которую Яку пока не в силах разгадать. Но ему комфортно, когда они молчат, и когда он сам начинает о чём-то думать, он иногда ловит взгляд Сани — тот тоже откровенно и серьёзно на него смотрит. Это, должно быть, своего рода флирт — суровый и северный — вот так прямолинейно смотреть. И, что хуже всего, Яку от этого поджигается, как сигарета от зажигалки. Скучает по себе, не боящемуся засыпать первым. Лев столкнулся с этим, конечно, первым, ещё в школьном спортивном лагере, когда все заметили, что Яку старается лечь позже всех, словно ему страшно, что кто-то будет бодрствовать, пока он спит. Вопрос ли это контроля, беззащитности, эгоистичности — сложно сказать, Яку в себе и не копался так сильно. И когда они оставались у Льва, это тоже было сложно преодолеть. Но он вдруг оказывался проницательным, говорил: “Яку, ты кошмарно устал, ложись пораньше” — Яку ворчал и не слушался. В совместных вечерах редко ставится точка, не всегда вообще осознаётся граница между бодрствованием и сном, но Лев уверен, что Яку всегда эту границу переходит позже. Мориске чувствует, что Льва это задевает, улыбается чуть виновато, но ничего не делает. Но вопросы доверия решаются как-то сами — и Яку приходится болеть при Льве, чтобы он заботился о нём, целовал в лоб, проверяя температуру, и казался самым надёжным на свете. Бодрствовать было мучительно, а потому Яку засыпал под чужие монологи о том, что происходило за день, и почти ничего не боялся. Еле вычленяемый страх предательства, тянущийся откуда-то из детства, из скандалов, которые происходили ближе к ночи, которые не давали спать, которые поселили в голову мысль, что если уснёшь, не услышав, чем закончится ссора, то всех потеряешь — но, оказывается, потерять можно и так, наяву, не смыкая глаз, — уходит совсем в подсознание, и под тёплыми ладонями Льва на лбу забывается вообще, что чего-то боялся. Саня столкнулся с этим, конечно, гораздо позднее, но Яку не уверен, что и правда столкнулся. С утра он спрашивает, как Яку спалось, но никогда не уточняет, когда он вообще лёг — точнее, лежал под бочком уютно — и ладно. Саше достаточно быстрого взгляда на Мориске с утра, чтобы понять, мучила ли того бессонница или всё прошло хорошо. Яку не настаивает на том, чтобы Саня вообще замечал, что Яку всегда ждёт, когда тот уснёт. И всё же однажды Саня между делом бросает: “Тебе тяжело засыпать первым?”. Яку осторожно кивает. Саня принимает к сведению и обещает засыпать быстрее, чтобы Яку тоже не возился долго, прогоняя сон. Заботится — и держит дистанцию. Хотя Яку уверен, что если бы он захотел поговорить о своих детских травмах, Саша бы его непременно внимательно выслушал, держал бы за руку во время самых драматичных моментов, говорил бы приятные слова — в общем, окружил бы его таким уютом, что Мориске бы ни на секунду не сомневался в том, что его здесь очень любят. Но Яку почему-то делиться не хочется. Может быть, он ждёт от Сани подобного — расскажи, как тебя переебало в детстве? — но Саня точно ничего не расскажет. Почти всё, что было в его жизни без Яку, таким и останется. Когда Мориске это понимает, ему с Саней вдруг становится ещё легче: он примет любые его загоны, даже если не будет понимать, в чём их причина, потому что не будет стремиться их исправить. И первый раз после этого осознания Яку засыпает первый — на Сашином плече. Скучает по себе, очаровательно краснеющему из-за комплиментов. Комплименты Льва — всегда взрыв, и Яку стоит в цветных лентах серпантина и не может понять, какой сегодня праздник. Лев сыпет комплиментами неожиданно, Мориске к ним никогда не готов и всегда немножко теряется. Сам он Льва хвалит редко — корит себя за это иногда, но ему тоже нравится заставать Льва врасплох приятными словами. Хайба ловит Яку в моменты его расцвета, подмечает что-то, говорит всегда восторженно и прямо: ты красивый, ты умный, ты потрясающе играешь, тебе очень идёт эта рубашка, у тебя очаровательный смех — а потом замирает на несколько секунд, словно чего-то пугается. Он изучающе смотрит на Мориске, ждёт, может, ответной язвительности, закатанных глаз, пинка под зад — Яку замирает в ответ, краснеет ушами и мягко улыбается. Лев выдыхает с облегчением, а Яку всё не может понять, почему он продолжает ждать бурю, ведь столько лет уже вместе — слово “вместе” немного горчит на кончике языка — и можно было привыкнуть к тому, что у Мориске нет аллергии на комплименты, напротив, он всегда рад, когда кто-то напоминает ему, какой он роскошный мальчик. Но Лев всё равно чего-то опасается, осторожничает, будто думает, что ему нельзя напоминать Яку, что он его вообще-то любит. Смешной такой — и Яку от этой мысли улыбается ещё шире и говорит Льву что-то приятное тоже, мол, я бы, такой классный, никогда не связался бы с кем-то плохим, ты тоже безмерно хорош. Комплименты Сани делятся на два типа: игровые и личные. В игре он не скупится на хорошие слова для сокомандников вообще всех, и Яку он отводит деловой ласки почти столько же, сколько, например, Петру или Дмитрию, замечая хорошее за каждым. Он это делает всегда конструктивно, словно помогает закрепить в голове игроков, что вот так делать нужно и стоит попробовать повторить в другой игре тоже. Это их поддерживает и весьма мотивирует. И никто по этим нежностям, сказанным и Яку тоже, не догадается, что они поедут делить вечер на двоих. А когда они остаются наедине, взгляд Саши направлен только на Мориске, и он точно знает, что всё, что сказано, относится только к нему. И хочется верить, что так, как у них, у Саши впервые и ни с кем больше, хотя Мориске о бывших не спрашивает. О каких-то других настоящих, которые прячутся так же в телефоне, лежащем экраном вниз, в одиночных поездках в другие города, за кадром селфи из ресторанов, в которые Саша идёт без Яку, не спрашивает тоже — цепляется за мысль, что у Сани просто не нашлось бы времени на кого-то ещё. Саня к комплименту всегда подготавливает: смотрит долго и пристально. Он говорит почти всегда одно и то же, что-то абстрактное и общее — ты шикарный, роскошный, лучший, быть с тобой — чистейший кайф, — но Яку тоже румянеет, хотя он был готов к этому. В ответ Мориске ничего не находит, но, наверное, Сане это и не надо: всё он видит — и восторг в глазах, и постоянное сокращение дистанции между ними, потому что Яку не нравится, когда смотреть на Сашу можно, а невзначай касаться его нельзя, и чуть приоткрытый рот, словно Мориске думает, когда уже у них по расписанию поцелуи вместо слов. Скучает по себе, не говорящему о своих проблемах. Со Львом обсуждать проблемы то ли неловко, то ли чуть боязно, потому что Мориске в их отношениях — тот старший, который решает проблемы, а не создаёт их. И хотя Хайба розовые очки не носит — хотя буквально последняя фотосессия в цветных очках подарила Мориске некоторые фотографии, которые Яку рассматривал гораздо дольше обычного, — и понимает, что у Яку в голове — неприрученный ураган, он, наверное, ошибётся, когда попытается предугадать количество вихрей. Яку держит их под контролем, и в разговоры со Львом пробираются разве что редкие волны далёких штормов, и у Мориске хватает ума не говорить "мальчик мой, как мне хочется утонуть — но не в тебе". Хотя Льву хочется знать: он иногда смотрит на Мориске в моменты расплавленного молчания так серьёзно, и Яку растворяется в этом взгляде — в толще тяжёлой морской воды. Лев ждёт, когда Яку захочет вынырнуть и поговорить, но вот этого он не предугадывает — Яку не хочет выныривать. Молчание затягивается, но не как верёвка на шее, а как ленивый вечер в отпуске, когда всё уже сказано, но не хочется расходиться по своим номерам. В этом молчании тепло и нестрашно. С Саней обсуждать проблемы — ходить по скользкому скалистому берегу, опасаясь упасть головой на острые камни. Саша зацепится за слово, за образ, за мысль, начнёт задавать такие вопросы, которые пугают Яку до ужаса, и ему совсем не хочется искать на них ответ. Саня проницателен, он смотрит в морскую даль, не обращая внимания на пену под ногами, находит взглядом точку на горизонте, где рождаются ураганы, но не делает ни шага ближе, отмечает в дневнике путешественника "океан неспокоен, но безмерно красив", а потом большой тёплой ладонью закрывает Яку глаза, чтобы он не смотрел на катастрофы. Саня лучше отвлечёт, чем будет выяснять причины, ему настоящее куда важнее прошлого, и если всполохи прошедших дней жгут красным по чёрному небу, мешая спать, и эхом доносится белый шум ушедших катастроф — что ж, можно закрыть глаза и сделать свою сегодняшнюю музыку громче. Скучает по себе, бесстыдно стонущему на кровати. Блядский ты боже. Яку касается кончиками пальцев своих губ. Об этом лучше не думать. Ладно, кому он врёт — он скучает по кому-то из них. По кому-то одному точно, не по двоим сразу — какая-то немножко разная жизнь проживается рядом с ними, и Яку вертит в голове мысль об их одновременном присутствии в комнате, сам ей ужасается и гонит подальше. Было бы некомфортно самому Мориске, который ведёт себя с Саней немного иначе, чем со Львом, и хотя, может быть, он и выглядит как человек, который не откажется принимать любовь от двоих сразу, он на самом деле не такой. Для Яку нет красоты в невзаимной любви, а любить в одно мгновение двоих ему почти невыносимо, поэтому он даже не представляет ту альтернативную вселенную, где он никого не скрывает, Лев и Саня уважительно пожимают друг другу руки, и иногда они уезжают куда-то втроём. Яку знает, что он сейчас куда счастливее, потому что растворяться сразу в двоих — терять себя ещё сильнее. Из таких заплывов на берег не возвращаются. Лучше бы Лев и Саня из его фантазий пожали ему горло, честное слово. Рука непроизвольно воспроизводит мысль: Яку проводит пальцами по своей шее, ловит сам учащённый пульс, опускается ниже. Не задерживается ни секунды, запускает руку в штаны, второй цепляясь за простынь. Он кого-то точно представляет, но сам не знает, кого; образы сменяют друг друга, Яку ощущает фантомные укусы на внутренней стороне бедра и мягкие поцелуи в шею, и он знает, от кого что, и это знание заводит сильнее, он ускоряется; с закрытыми глазами легче думать, что ты здесь не один, но Яку изгибается на пике, распахивает глаза, выстанывает просто звук — не чьё-то имя. В перевёрнутом виде смотрит в окно — и там уставшее небо, к которому приложили лоскут заката, чтобы заткнуть кровоточащую рану.

май, 2020

Всё больше надежд на то, что тренировки возобновятся летом, заставляют Яку не так сильно ненавидеть мир по утрам. Ещё и Куроо радует абсолютно секретным списком тех, с кем собираются вести переговоры по поводу участия в Олимпиаде. К имени Яку Куроо в фоторедакторе лепит стикер сердечка. ты такое всем отправляешь, с кем отсюда знаком? ну, сердечки Эй, я не из тех, кто крутит шашни с несколькими это тебе так кажется Яку даже фыркает себе, какой он смешной и какой проницательный, даже не догадывается, как он попадает в самый большой прикол в жизни Мориске. Моя любовь только к тебе клянусь у тебя у имени иваизуми три сердечка Пошёл ты Куроо через минуту, впрочем, делится скрином, где действительно у имени Хаджиме, который рекомендован в качестве доктора и помощника тренера сборной, три сердечка. Яку уверен даже, что именно с Иваизуми всё и началось. когда какой-нибудь официальный запрос будет? Хочешь, чтобы тебя прям обхаживали, прям вот приходили с любовью на поклон? конечно хочу шоу в свою честь и огромный список требований для раздевалки чтобы со мной рядом только красивые были и ива-чан без футболки светил татухой на спине У него есть тату на спине?? ваще понятия не имею но так кайфово представлять теперь да?))) Пошёл тыыы Яку представляет, как смешно Куроо откидывает телефон в сторону, и фыркает с самого себя. Весна уже подходит к концу — а в нём наконец-то что-то, немного похожее на оттепель. Конец света снова откладывается. (Вселенная смеётся в уголочке: это ненадолго, мой любимый мальчик.) Как-то Яку будит телефонный звонок. Он лениво смотрит на телефон, цепляет взглядом — шесть утра — и морщится. Слишком рано для него, сбившего за это время свой режим к чертям. Но подскакивает сразу, понимая, что звонят братья из Японии. Что-то точно пошло не так. Они звонят по видео, чтобы по их испуганным лицам было понятно, с кем случилась беда. — Что с батей? — хриплым от сна голосом спрашивает Яку. Близнецы, ожидавшие такой проницательности, кивают отсутствию долгого вступления. — У него ночью поднялась температура, мы вызвали ему скорую, сейчас он в больнице, и, скорее всего, у него ковид. — Ёбаный блять пиздец, — ругается Яку. — Вы с ним контактировали? Синхронное покачивание головой. — Нет, он сейчас же живёт отдельно. Яку рисует в голове несколько страшных сценариев и старается это всё сразу же отогнать. — Он на ИВЛ? — Нет, он даже сознание не терял. Просто очень сильная температура, которая не сбивается жаропонижающими. Да и за ним точно нужно ухаживать, а нам бы самим не заразиться, ну, ты знаешь, мы это перенесём с куда меньшей вероятностью. Яку кивает: его младшие оказались куда более болезненными ребятами, и у каждого есть что-то своё хроническое, из-за чего ковид может стать смертельным. — Поэтому мы отправили его к специалистам. Они молчат, давая старшему брату осмыслить новость. — Как думаешь, мы совсем эгоисты? — вопрос тихий и неожиданный. — С чего вы взяли? — Ну, в больнице мест же, очевидно, не хватит на всех, и, может, у бати был не самый разрушительный случай, может, ему даже не надо было туда. — Дураки что ли? — ворчит Яку. — Ему было хуёво, естественно, ему надо в больницу. Кто из нас может гарантировать, что просто очень высокая температура — это предел болезни? Ему могло стать хуже. Вся наша жизнь — это возможность стать хуже. Вы сделали лучшее, что могли, — передали его под ответственность людей, которые знают, что делать. Чем бы вы ему помогли, если вы не можете к нему прийти, а традиционные лекарства не помогают? — Всё было бы иначе, если бы ты был здесь. — Я бы сделал то же самое. — Неправда, ты бы по-любому сорвался к нему и помог хотя бы своим присутствием. Яку фыркает. — Я не настолько благородный мальчик, чтобы жертвовать собой ради отца, который, напомню, немножко так поломал моё детство. — Тебе было бы всё равно на травмы. Яку хочет съязвить, но, чёрт возьми, братья его слишком хорошо знают. Конечно, он бы кинулся. Он бы сильно-сильно ругался, но кинулся бы на помощь. Да он даже сейчас дёрнулся посмотреть в Интернете билеты в Японию, а потом вспомнил, что никакие самолёты не летают. — Мори, мы так боимся, что мы его больше… — Да он выкарабкается, — Яку не даёт договорить страшное. — Обязательно ещё увидитесь. Увидимся все, — добавляет он и мягко улыбается, пытаясь звучать уверенно. — Он должен показать нам, каким хорошим отцом всё-таки умеет быть, а мы, ну, наверное, должны подарить какой-то такой момент, чтобы он уревелся от гордости, что он наш отец. Близнецы синхронно слабо улыбаются. Яку точно вселил в них толику уверенности, что всё наладится. — Вы сами говорите, что он даже сознание не терял. Последствия, конечно, будут неутешительные, будете все втроём шарахаться от открытых окон и косо смотреть на чихающих людей, но больше ничего не поменяется. Всё наладится, ясно? Они кивают. Яку чувствует, как нарастает дрожь, поднимаясь от живота к горлу. Надо скорее заканчивать этот разговор, в котором он не верит ни единому собственному слову. — Пообещайте мне отчитываться каждый день. Или даже чаще, если будут какие-то изменения. — Обещаем. И спасибо тебе, — они делают вид, что обнимают экран, чтобы хоть так имитировать какую-то родственную близость. Расстояние бьёт по ним сейчас так сильно, и Яку старается подставить себя под эту вселенскую плеть, лишь бы не задело близнецов. Они отключаются. Яку дышит так, словно пробежал марафон. Он думал о смерти отца, наверное, гораздо больше, чем вообще так думают другие люди. В целом, наверное, каждого ребёнка посещает эта мысль — а как нахуй жить-то вообще, когда родителей не станет? — но в его голове оно переплеталось с очень злым и очень, очень далёким “да лучше бы тебя вообще не было”. У них всё сложно, но что бы между ними ни было раньше — это не должна разрешить смерть. У них есть жизнь, и в этой жизни, долгой и ослепительной, должен быть период, когда они не просто примиряются — когда они наконец понимают, почему боги решили сделать их одной семьёй, ну не только же в насмешку над ними же? И всё же подобные мысли приходили в голову Яку в ночи, когда от усталости слезились глаза, а сознание всё никак не хотело утопать во сне и всё вертело перед глазами образы похорон. Теперь смерть стоит за порогом, и ты не знаешь, будет ли она звонить в дверь или сверит адрес, поймёт, что ошибалась, и пойдёт дальше. В квартире нужно сидеть тихо-тихо, чтобы она не заподозрила, что есть кто-то живой рядом. Нельзя привлекать её внимание, и Яку хватает руку, которую бьёт дрожь, и пытается себя успокоить. Никакие дыхательные практики не помогают. Он думает только о худшем. Он старается убедить себя, что не стоит представлять что-то настолько трагичное, в конце концов, он братьям ведь не врал, он приводил вполне разумные доводы, но на него почему-то они не действуют. Действует зато странный принцип: можно в голове провертеть много-много раз картину самого страшного, чтобы потом, когда оно случится, ты как будто это всё уже видел, оно тебя не удивит и не напугает больше, ты со всем этим знаком. Это работает, может быть, в ожидании плохой оценки за контрольную работу, но сработает ли, когда он будет смотреть на гроб, в котором покоится его отец? Яку нервно сглатывает. Одна тревожная мысль тянет другую. Он похороны своего отца может пропустить. Не получится так, что он придёт повыть о своей беде к посольству Японии, и они в качестве исключения, в качестве сочувствия чужой трагедии откроют границы. Он здесь заперт, но смерть обещает передать какие-нибудь слова напоследок. Яку до крови кусает собственную губу, и это отрезвляет, и даже дыхание выравнивается. Его отец не умирает, смерти нет, смерти нет, смерти нет. Смерть — только его. Остальные останутся живы. Представлять собственную смерть — словно после шторма возвращаться в тихую гавань. Это не шумный порт, где уставшую команду обогреют и окружат комфортом, и не живописный край, радующий чуткую душу, это — пустой каменистый остров, и всё же корабль здесь замирает, штормы обходят это место стороной, и можно немного успокоиться. Своя смерть Яку не пугает: она кладёт свою голову ему на плечо для важных разговоров больно уж часто. Он не знает даже, чьё лицо хотел бы вспоминать в последние мгновения. Может быть, своё, если вдруг вспомнит, как он выглядит, когда улыбается. Он не знает даже, в какой стране хочет умереть. Если это Япония, то обязательно, чтобы была сакура, чтобы её лепестки омывались весенними лучами и вот так нежно падали на ледяное тело. Здесь он точно встретит богов, с которыми знаком с детства, и, наверное, кто-то придёт на похоронную процессию. Если это Россия, то обязательно зимой, чтобы работники кладбища матерились, раскапывая промёрзлую землю, и чтобы потом казалось, что весна никогда не наступит. А если — если уезжать дальше? Его побег от себя никогда не закончится. Он может оказаться на берегах Испании и захлебнуться собственным смехом пополам с морской водой. Он может махнуть в Египет и умереть от царапин, нанесённых сфинксом, которому он, дерзкий котёнок, наговорит каких-то наглостей. Он может всех в очередной раз поразить своей неусидчивостью и обнаружить себя в Австралии, героически погибая в сражении с дикой змеёй. Или он резко сменит все виды деятельности и отправится замерзать во льдах Антарктиды. Они могут встретиться со смертью где угодно. Желательно — где-то дома. Дом — это место, где разрешишь себе умереть без сожалений. А дома у Яку нет нигде. Он закрывает глаза, потому что теперь по затылку расплывается головная боль от недосыпа, резкого пробуждения и стресса. Надо удивить себя и прожить вечно. Он с такого собственного фокуса смеялся бы до слёз. Яку и правда успокаивается от этих мыслей. Это вызывает в нём тревогу, конечно, и вспоминаются старые загоны, но это — дело привычное. Это не шокирует так, как возможная смерть отца. Днём, придя в себя, Яку много читает о тех симптомах, которые были у людей, погибших от ковида. Практически все перенесли что-то более страшное, чем высокая температура. Братья написали, что врачи смотрят на этот случай с оптимизмом и говорят, что переживать стоит, но не сильно. Яку им не верит — но кому он вообще верит? Даже если вселенная облачится в человечье обличье и придёт к нему сказать, что с его отцом всё будет в порядке, он подозрительно нахмурится. Лишь ближе к вечеру он думает о том, что ему можно и не проходить через это одному. Можно позвонить Льву или Сане, рассказать им всю правду — это история не о нём, не о его внутренних переломах, это жизнь, которая кусается прямо сейчас, и у Яку есть право попросить перебинтовать его рану. Но он никому не звонит. И не то чтобы ему не хочется грузить кого-то своими проблемами, нет, обязательно через пару дней он обоим расскажет, чтобы его окружили лаской, которую ему очень хочется. Но сейчас ему хочется побыть наедине со смертью — такой близкой, но всё ещё иллюзорной. Может быть, если смириться с неизбежным свиданием с ней, потихоньку начнёшь смиряться с мыслью, что и жизнь неизбежна, что она — это не выдумка, не история, случающаяся с кем-то ещё, может, Яку наконец-то перестанет впадать в состояние наблюдателя, который принимает странные решения только потому, что не чувствует, что у его выбора будут какие-то последствия — он же ничего не значит, а жизнь его движется сама по себе без его участия, он лишь смотрит, что будет дальше. Будущее Яку туманно. Смерть не приходит. Жизнь снова и снова, закрыв глаза, проходит узкие опасные фьорды, отделавшись лишь парой царапин. Отца Яку выписывают из больницы через несколько дней: ему значительно лучше, хотя болезнь делает его более слабым и, может быть, чуточку сентиментальным. Он звонит Мориске сам и слабо улыбается. Они говорят о болезни, состоянии, здоровье, дальнейших планах по восстановлению. Отец берёт с Яку обещание, что тот приедет, как только откроют границы. Мориске вертит в голове: ты думал о смерти? а о моей смерти? подскажи, кстати, где мне лучше умереть? и как стоит общаться со смертью, чтобы начать наконец-то жить самому, а не казаться себе эхом чьей-то жизни? Яку сглатывает все вопросы и говорит только: — Я очень рад, что ты идёшь на поправку. У нас с тобой как будто есть незавершённые дела. И обоюдное желание эти дела никогда и не завершать, но это в разговоре они оба опускают. Весна своими последними днями словно насмехается над Яку, деля с ним сигаретный дым на его балконе: я тебя не убила, милый мой мальчик, так, блять, воспользуйся этим, а? Яку смотрит с балкона вниз и посылает разбившейся об асфальт весне воздушный поцелуй.

июнь, 2020

Они наконец-то возвращаются к тренировкам. Перед каждой приходится много чего сдавать, но лучше так, чем сидеть без дела. Никто не знает, как долго им позволят тренироваться, может, где-то случится очередная вспышка, из-за которой их всех обратно посадят по домам. Однако Яку чувствует, что каждый в их команде рад тому, что наконец-то можно снова оказаться в спортзале. Игра будоражит кровь. Мориске словно очнулся от затянувшейся зимней спячки. Он немного переживает, как сложится игра в команде без Сани. Понятное дело, что игра не строится вокруг него, но он был одним из ключевых игроков, и теперь нужно было менять некоторые тактики. Зато это даст шанс раскрыться доигровщикам, которые иногда теряли возможность показать крутую игру из-за удачных блоков Саши. Яку прислушивается к себе после первой тренировки: ему чертовски хорошо. Он думал, что будет скучать по игре с Саней, что, может, ему покажется, что что-то не то, что волейбол что-то потерял, но, к счастью, жизнь его никогда не зависела от другого человека. Он любит волейбол просто так — не за связь с кем-то конкретным, он любит в этой игре совершенно всё — и она отвечает ему взаимностью. Илья Николаевич настороженно относится к его возвращению, стараясь нагружать как можно меньше: Яку умудрился уйти на перерыв грандиозно, получив травму. Это теперь кажется таким далёким, а прошло-то всего три месяца. Но это были слишком долгие месяцы, чтобы воспринимать их адекватно. Уже через несколько дней тренировок Илья Николаевич позволяет ему войти в свой привычный полный режим: с Яку всё в порядке, менеджерским замечаниям Жени, касающимся его здоровья, тоже можно верить. Мориске отдаётся игре с особым рвением. Лето обещает взять его за руку и тянуть в круговорот жизни, чтобы Яку её наконец-то заметил. В конце июня ему приходит официальное приглашение от сборной Японии. Яку празднует по часовым поясам: сначала с Куроо, всё-таки с его подачи он оказывается в списках. Куроо выглядит очень уставшим, радость делит, но не сильно искренне. Яку его понимает: ему, экстраверту, приходится перестроиться под жизнь с минимальными контактами, и это его выматывает. Мориске обещает закатить ужасно весёлую и скандальную вечеринку по поводу своего возвращения, как только будет можно, и Куроо соглашается стать частью любого скандала. Потом Яку созванивается со Львом, они пьют вино, Хайба предлагает завести им парные бокалы для подобных случаев. — Это всего лишь раз в жизни, детка, — усмехается Яку. — Но мы с тобой оба будем теперь мировыми звёздами. — Ага, которые скрыты туманностями, — ворчит Лев. Он старается поддержать веселье Яку всеми силами, он действительно искренне за него рад, но у него самого небольшие проблемы: его зовут в меньшее количество фотосессий, чем других. Всё объясняют теми же ограничениями, мол, агентство может позволить себе три фотосессии вместо десяти, а сейчас есть особый запрос на домашнесть и чувство родного, и Лев с его особой внешностью и аурой роскоши, которая появляется, стоит ему заметить камеру, в этот тренд не вписывается. Он не сильно теряет по деньгам, больше по практике, потому что его портфолио ширится куда медленнее, чем у коллег. Впрочем, работа всё равно есть, его даже зовут сняться в паре шоу, которые успешно опробовали формат онлайн-встреч, а Лев красиво смотрится даже через вебку. — Да будут у тебя ещё заметные работы, — утешает его Яку. — А если нет, то сможешь написать книгу о своём гениальном взлёте и трагичном падении, она станет бестселлером, её захотят экранизировать… — И когда я приду пробоваться на главную роль, мне скажут, что я не подхожу. Они оба смеются, а потом Яку серьёзно спрашивает: — А снимаются ли люди вообще в своих биографиях? Ну вот возьмём условных спортсменов, допустим, кто-то закончил карьеру в тридцать пять лет, значит, себя где-то от двадцати при хорошем гриме он точно может сыграть? — Но ведь у него нет актёрского таланта. — Но ведь ему не надо прям… играть, понимаешь? Он же изображает себя. — Это ведь не то же самое, что быть собой. — Конечно, нет, я понимаю, что люди из биографий, какими бы достоверными они ни были, всё равно отличаются от людей в реальной жизни, но неужели никому неинтересно попытаться сыграть себя? — Да я уверен, что были люди, которые появлялись в роли себя типа в конце биографии. Всё-таки камео же существует. — Ну, это обычно такие эпизодические роли, чаще для хохмы или для отсылки. А вот именно биография… — Яку задумывается. — А ты бы хотел сняться в своей? — Посмотрим, какая у меня будет олимпийская история, — усмехается Яку. Они не обсуждают, что обычно биографии на экране — это не только карьерный рост, но и всякие личные драмы, потому что оба знают, что у Яку-то как раз в этой сфере материала полно. И Мориске смешно из-за того, что Лев даже не догадывается, какую кинематографичную двойную жизнь он на самом деле проживает. Двойная жизнь — двойной праздник. Через пару часов он пьёт вино, разговаривая с Саней. Саша пьёт сок: всё-таки на их спортивной базе запрещён алкоголь, хотя на первомай они его успешно вытребовали. — Будем с тобой настоящими соперниками, — улыбается Саша, — и мне действительно будет интересно играть против твоей команды. — Тогда попытайся со своими дойти до финала, — горделиво усмехается Яку. — Я хочу бороться против тебя только за золото. — Ты тоже по пути не облажайся, — Саня театрально грозит пальчиком, чем ещё больше веселит Яку. Они шутят про то, что им надо бы поставить смешные ставки, но у Мориске нет ничего, кроме “нацепим на того, кто проиграет, наручники на всю ночь”, и это такая себе ставка, потому что они оба получат своё наслаждение вне зависимости от распределения ролей. В конце разговора Саня вдруг становится серьёзнее. — Яку. — М? — Мориске становиться серьёзным не хочет, в нём — вино и веселье, и он замирает с глупой улыбкой. — Доживи до нашей легендарной игры. Саня отключается сразу, оставляя Яку то ли в изумлении, то ли в возмущении: и когда это Саша вообще заметил тягу Мориске к смерти? — Доживу, — обещает Яку, хотя только он и слышит это обещание. — Я доживу до такой лучшей жизни, что сам буду в ахуе от того, каким счастливым я могу быть. Лето сцеловывает это обещание с его губ и забирает с собой, чтобы пронести сквозь года.

август, 2020

Лев уже несколько часов ходит в раздумьях. Он всегда долго и муторно подбирает слова, чтобы сохранить какой-то баланс, чтобы не каждое слово в поздравлении кричало о том, что Хайба обожает Яку. Что вообще можно ему пожелать? Какие качества отметить? Как пошутить? Что стоит вспомнить? Лев набросал себе примерный план — полночь по времени Екатеринбурга совсем скоро, и надо бы написать уже поздравленческий текст. Саню от дел отвлекает напоминание на телефоне. Он редко когда запоминает, когда у кого день рождения, помнит, может, только мамин. Люди уходят — даты остаются, и чтобы не напрягаться в какие-то дни от воспоминаний о том, что было время, когда этот день был особенный, а теперь это просто день, Саша ничего и не держит в голове. Уведомление сообщает, что завтра день рождения у Яку. Саня кивает этому напоминанию: да, он точно помнит, что день Мориске — в начале августа, но точное число выпадает из памяти. Лев хочет вспомнить какие-то яркие моменты, которые они делили на двоих, и пускается в своём сообщении в подробности, потому что эти сцены в голове представляются так ярко, словно случились совсем недавно. Лев ничего не упускает из памяти, когда речь идёт о Яку. Каждое их свидание сейчас голову кружит так, что потом ему нужно очень много времени, чтобы привыкнуть к осознанию, что Мориске где-то не рядом. Но Лев всегда может напомнить себе, что у них и правда есть своя большая обжигающая история: он открывает фотографию Яку, сделанную в Мадриде, которая только его, и долго-долго не может перевести взгляд. Каждая их встреча теперь вот такая — неповторимая совершенно, и каждую можно включать в кино, в котором всё хорошо, а на титрах все плачут. Саня думает, что вполне уместно будет описать, как он любит их свидания. Они все разные, но в целом можно найти общую закономерность: они всегда вкусно едят, они всегда на приколах и иронии, всегда есть пятиминутка на перекур, чтобы стоять серьёзными и трагичными под фонарём, а потом идти дальше и хохотать с нелепостей — ну и, конечно, до одури целоваться. И сколько бы ни повторялось, Саня знает: это кружит голову Яку, и этот восторг передаётся и ему. Лев хочет описать свои настоящие чувства, но немного боится надавить на Яку, словно признаваться — это всегда обрекать на что-то, связывать их, напоминать о себе чересчур громко. Но это праздник, в конце концов, и Яку любит, когда его любят, поэтому Льву стоит расслабиться и осыпать Мориске в таких признаниях, что самому будет немножко стыдно. И всё же Лев несколько раз пишет в сообщении “мы вместе” и чувствует сладость на кончике языка. Саня добавляет рациональности в их настоящее: честно говорит, что это первые отношения на расстоянии, которые случаются в его жизни, и он весьма рад, что Яку — тот человек, которому можно доверять. Тут Саша задумывается и нервно облизывает губы. Ну, он не дурак и кое о чём догадывается. И всё же Мориске его никогда не обманывал: он ведь ни разу не говорил, что абсолютно свободен. Саня эти правила вполне принимает, и как раз поэтому может Яку доверять: Мориске не зависит ни от него, ни от кого-то там, в Японии, и личную свободу ставит выше всего остального. Это Саше безмерно нравится. Лев рисует им красивое будущее: он станет самой роскошной японской моделью, Яку будет олимпийским чемпионом. Они снимутся в скандальной двусмысленной фотосессии, где Лев будет воровать у Яку сигарету прямо из его губ, где Яку будет проверять качество кожаного ремня прямо на Хайбе, где они прямо перед камерами покажут, как можно использовать горизонтальную поверхность, когда вы оба в дорогих костюмах и большой любви. Лев пишет о том, что очень рад карьерному росту Яку, но всё равно хочется, чтобы он почаще брал отпуск, чтобы вернуться в Японию или пересечься со Львом где-то в других странах. Лев его очень ждёт. Саня из совместного будущего видит только Олимпиаду. Он желает Яку успехов, но иронизирует, что не может пожелать победы, потому что за победой едет он сам. Но что будет после — сообщение умалчивает. Саша желает Яку приятной жизни, в которую стоит влюбиться, но как будто не считает себя одной из тех причин, по которой стоило бы вообще появляться на свет. Лев уверен: Яку любит его до глубины души — и это не то чтобы много. Саня уверен: Яку пробрался к нему в душу — но не то чтобы сам Саша воспринимает эту жизнь сердцем. Лев думает о Яку — сердце пропускает пару ударов. Саня думает о Яку — сердце бьётся чуть быстрее. Лев рисует себе в голове, что он бы при личном поздравлении поцеловал Яку в левый висок. Саня — в правый. Ровно в полночь по Екатеринбургу поздравительным расстрелом Яку прилетает два сообщения: одно на русском, другое на японском. Они очень разные, но начинаются почти одной фразой. Жизнь без тебя была бы гораздо хуже.