Психбольница

После последних сказанных слов Фёдором, диалог окончился. Достоевский медленно поднялся с кровати, и впервые, самостоятельно кого-то обнял. Он обнял Николая со спины, который сидел на другом стуле. Федор нагнулся к чужому уху, и тихо прошептал: — Спасибо тебе за всё, ты хороший человек, Коля. После этих слов, сказанных на ухо, у Гоголя пробежали мурашки по всему телу. Холодные ладони прикасались к тёплому телу Николая, через расстёгнутую больничную рубашку. От такого холодного прикосновения Колю передёрнуло, и он втянул живот. Достоевский отстранился, и встал рядом, глядя в обеспокоенные глаза, смотрящие в закрытое решёткой окно. — Прости, я знаю, что у меня холодные руки. — Неуверенно, с каплей грусти произнёс брюнет, не отрываясь от гетерохромических глаз. -А… — Гоголь немного запутался в словах и мыслях, не в силах сообразить и что-то ответить, но он умел быстро менять эмоции, поэтому резко повернулся к собеседнику, уже с натянутой улыбкой и закрытыми глазами, и продолжил диалог. — Ничего страшного! Просто это было неожиданно, ты такой холодный, а здесь ведь так жарко… — Я всегда такой. — Это так ужасно… Как же ты зимой живёшь, если тебе холодно летом в сорокоградусную жару? -Ну как-то живу. Гоголь резко схватил чужие, холодные руки, в свои тёплые, и начал прижимать их в своих руках, а затем прислонил своё лицо к чужим ладоням, раскрыв свои, и начал дышать горячим воздухом, согревая руки Фёдора. Достоевский немного испугался такой неожиданности, и не понимал действий блондина, но рукам становилось непривычно тепло. Горячее дыхание действительно согревало его руки, и было слишком непривычно ощущать такое тепло. — Что ты делаешь…? — Дрожащим голосом спросил обладатель Фиолетовых глаз, наблюдая за каждым действием Николая. — Тепло? — Нежно спросил Гоголь, поднимая свой милый взгляд на собеседника. — Слишком непривычно тепло… — Ты холоден как труп. — Мне всегда так говорят. — Подожди-ка, — Блондин встал со стула, и направился к своей кровати, из-под которой достал чёрный портфель. Там лежали его вещи, в которых он сюда приехал. Он достал пару красных перчаток, и подошёл обратно к Достоевскому, взяв его руки в свои, начал надевать перчатки. — теперь будет тепло. — Не нужно… Зачем? — У тебя руки холоднее снега, будто бы тебя только-что вытащили из морозилки. Носи с удовольствием. — Спасибо, но не стоило… — Стоило-стоило! — Гоголь мило улыбнулся, и кинул портфель обратно под кровать, а затем вновь сел на стул, на котором сидел весь диалог. Фёдор тоже сел на другой стул, на котором сидел во время диалога. Остальное время они молчали, не желая прерывать тишину. Они многое узнали друг о друге. Точнее, узнали они мало, но узнали большую информацию, поэтому пытались переварить её у себя в головах, пытаясь друг-друга понять и в будущем придерживаться этой новой информации, и может, даже помочь. До того, как Гоголь вручил свои перчатки Фёдору, он что-то хотел сказать, но попутно забыл об этом, его мысли растворились полностью, после этих приятных, хоть и холодных, объятий. Но сейчас резко в его голове что-то щёлкнуло, и он вспомнил, о чём хотел спросить. — Федь, — Обратился Николай к нему, не отрывая взгляд от окна. Фёдор лишь вопросительно мыкнул, повернувшись на задумчивого блондина. — ты сказал, что придумал, как свалить от сюда. Что же ты придумал? — Воспользуюсь твоим способом. — Моим способом? То есть… Ты хочешь соврать, что хочешь продолжить жить? Но ты же не любишь враньё, и врать не умеешь.. — А кто тебе сказал, что я буду врать? -Фёдор улыбнулся, направив свой взгляд на белый пол. — Что? — Гоголь повернулся к собеседнику, и окинул его вопросительным взглядом, глядя прямо в фиолетовые глаза. — Ты был прав, — Эти глаза, цвета аметиста, направили взгляд в чужие глаза разного цвета, устанавливая зрительный контакт. Редко можно было увидеть улыбку и добрый взгляд у этого человека, Николай аж дар речи потерял от такого. — нужно жить дальше. Кажется, я всё-таки понял, в чём смысл моей жизни… — Ура! Я счастлив за тебя! Так иди и скажи об этом Артуру Алексеевичу прямо сейчас! — Нет, ещё рано. Завтра. Обещай, что покинешь это место, как только его покину я. — Обещаю… Ради тебя я покину это место. Я всегда держу обещание, мне же удалось помочь тебе выбраться от сюда и доказать, что жизнь — ценная вещь! — Спасибо тебе за всё. Я до самой смерти буду благодарен тебе… — Стой же милой улыбкой произнёс Фёдор, тут же стирая её с лица. — Только я тебя безумно умоляю, Феденька, прекрати попытки суицида. Не пытайся себя убить, хорошо? Я не хочу, чтобы ты умирал… Мне нужен в жизни такой человек, как ты… — Неужели я кому-то нужен? — Да… Ты часть смысла моей жизни, благодаря таким как ты, хочется отказаться от свободы… — Тихим тоном, немного смущающимся, произнёс Гоголь, в надежде, что Фёдор поймёт то, что он хотел этим донести. Но Достоевский этого не понял, каким бы умным он ни был, но этого ему понять не удалось. Он вопросительно уставился на блондина, в надежде, что тот объяснит, но ответ его не порадовал. — В прочем, не важно. Забудь. Просто знай, что ты хороший человек. Мы обязательно встретимся, когда я уйду от сюда. Оставишь свой адрес? — Да, конечно… — Фёдор достал из тумбы ручку и листочек, которые он приносил сюда с собой на всякий случай, и написал адрес, передавая бумажку разноглазому. — Держи. — Спасибо. — Николай вновь одарил Фёдора доброй улыбкой, и спрятал листок у себя в портфеле, закинув его снова под кровать. Остаток дня они молчали. Когда к Фёдору приходили санитары, объяснявшие ему то, как прекрасна жизнь, он изо всех сил старался делать вид, что ему интересно, и что он понял о том, что был не прав. Когда его спрашивали «Ценишь ли ты жизнь?», «Жалеешь о том, что пытался убить себя?», «Жаль ли тебе семью, которая могла бы рыдать, если бы ты погиб?» он кивал. Кивал на все подобные вопросы. Санитары улыбались, и кажись, понимали, что он всё осознал. После приёма они доложили всё главному врачу, и он был доволен их работой, в остальное время поглядывая за поведением Достоевского. Гоголь был счастлив, что у Фёдора получится в скором времени покинуть психушку, и он надеялся, что помог ему, и что он больше не захочет себя убить. Ему конечно стало интересно, кто же стал причиной смысла его жизни, но он спрашивать не собирался. Личное, всё-таки. Достоевского мучал вопрос, он всё ещё задумался над словами Коли: «Ты часть смысла моей жизни, благодаря таким как ты, хочется отказаться от свободы…». В основном он задумался над этой частью: «благодаря таким как ты, хочется отказаться от свободы…». Ему хочется отказаться от свободы, ради Фёдора? Достоевский был удивлён, но он всё ещё не понимал смысл этой сказанной Гоголем фразы. На следующий день, после обеда, Гоголь и Достоевский обсудили некоторые детали, для предстоящего диалога Фёдора с Артуром Алексеевичем. Чтобы Достоевский вдруг не сболтнул лишнего, и его выписали. Они обсуждали каждую деталь, каждую реплику, предвидев ответы главного. Фёдор выглядел грустным, он не хотел прощаться с новым другом, но тот самый друг обещал, что они обязательно встретятся. Но были ли его слова правдой? Да, он держит обещание всегда, но… Когда же именно наступит день, когда они встретятся? А выберется ли он вообще от сюда? Время покажет, если к тому времени Достоевский не откинет коньки… Но этого произойти определённо не должно, так считал Гоголь. — Ну… Ты всё запомнил? — С ноткой грусти и переживания спросил блондин, смотря в аметистовые глаза собеседника. — Вроде бы да… — С той же грустью ответил брюнет, смотря в пол. — Хорошо, удачи тебе. У тебя обязательно получится. — Спасибо. После этого слова, Достоевский покинул палату, и направился к лестнице, чтобы спуститься на первый этаж, где находился кабинет главного врача. Он остановился перед дверью, внимательно разглядывая табличку, не спеша заходить. Он набрал в лёгкие побольше воздуха, и медленно выдохнув, постучался. Через пару секунд, после услышанного по ту сторону двери «Войдите.», Достоевский вошёл. — Добрый день, Артур Алексеевич. — Вежливо поздоровался парень, нервно перебирая руки, которые были в перчатках. Он не поднимал взгляда от пола. — Добрый день, Фёдор. Тебя что-то беспокоит? По какой причине наведался сюда? — Я хотел бы попросить телефонный звонок родителям, пожалуйста. — Хорошо. — Ответил мужчина, ладонью указывая на кресло напротив стола, за которым он сидел. Достоевский послушно присел, и принял больничный телефон, набирая номер матери. Последовал короткий диалог, Фёдор голосом старался показать то, что всё хорошо, он выдавливал добрый тон из себя как мог. Он объяснил матери, что безумно рад тому, что его спасли и вовремя они вернулись. Он попытался выдавить из себя слёзы, для правдоподобности, и искривлял голос на печальный и радостный в то же время. Артур внимательно слушал чужой диалог, чтобы вникнуть в него полностью. Вскоре Фёдор сказал, что хочет вернуться домой, и что такого он больше повторит. Он сказал о том, что его просто всё достало и он не знал, что ему делать, поэтому принял такое ужасное решение. А ведь родители ему поверили. Юноша сбросил вызов, и положил телефон на стол, якобы вытирая с лица слёзы, которых почти и не было, они же были не настоящие. Он глубоко вздохнул, и уже хотел покинуть кабинет главного врача, но тот его остановил. — Фёдор, — Прозвучал голос Артура, останавливая парня от ухода. — останься до приезда родителей. Санитары говорят, что ты всё осознал, это ведь так, или для того, чтобы уйти? — Это действительно так. Но признаться честно, у вас здесь ужасная больница и ужасный персонал. Меня переубедили не ваши пустоголовые санитары, а мой сосед по палате, Николай Гоголь. Именно он каждый день разговаривал со мной о смысле жизни, и я действительно всё осознал. Но не благодаря вашим работникам, а благодаря Коле. Ноги моей здесь больше никогда не будет. Безумно благодарен своему новому другу, и надеюсь, что вы одумаетесь и поймёте наконец-таки, что гомосексуализм — не болезнь, и только зря держите здесь бедного Колю. — Я и не считаю это болезнью, Федор. Я сам пытался помочь Николаю, соврал его родителям о том, что с ним всё хорошо и он передумал, но ты присутствовал в этот момент, и прекрасно видел, что он сам отказался ехать домой, хотя был прекрасный шанс. — Всё же, вам спасибо я не скажу. Моего «спасибо» достоин только Коля. Ни один из вашего персонала, никто не достоин. Даже вы, хоть я и уважаю вас за то, что вы пытались помочь ему. А теперь я попрошу вас отпустить меня. — К сожалению, ты должен остаться здесь до приезда родителей. Так что будь добр, присядь и жди. Достоевский устало вздохнул, кинув грубый взгляд на главного врача и сел обратно на кресло, в ожидании чуда. И это чудо свершилось быстро. Родители забежали в кабинет и начали радостно обнимать сына, который сидел со злым выражением лица, не выражая больше никаких эмоций, он не собирался отвечать на их объятия. Они направились в палату Фёдора, чтобы забрать вещи. Зайдя, Гоголь кинул вопросительный взгляд на друга, дабы узнать, как все прошло. Но увидев тех самых людей, которые привезли его сюда, на лице нарисовалась фальшивая улыбка, и в то же время радостная. — Коль, спасибо тебе. Я уезжаю. — Грустно произнёс брюнет, подходя к соседу по палате. — Я надеюсь, мы встретимся. — Я тоже надеюсь… Я рад за тебя. Пожалуйста, не совершай больше попыток самоубийства. — Я дождусь тебя… Обещаю. Достоевский по-доброму улыбнулся в глаза Гоголю, и принялся брать свои вещи, которых было мало, поэтому он собрался быстро. Родители уже стояли на выходе из психиатрического отделения, а Фёдор помедлил, остановившись в проёме двери палаты, а затем повернулся к грустному соседу. — Не хочешь… Проводить меня…? — Неуверенно, дрожащим голосом произнёс обладатель фиолетовых глаз. — Хочу. — Выдал короткий ответ блондин, направляясь вместе с другом к выходу. Родители не смотрели на них, они уже сидели в машине, а главный врач стоял рядом, следил за Гоголем. Достоевский кинул рюкзак в машину, и медленно подошёл к Николаю, несколько минут глядя ему в глаза. В глазах обоих было разочарование и страх одиночества. Они не хотели прощаться, но увы, пришлось. Фёдор не любит обниматься, но уже второй раз в жизни обнял человека по своей воле. Он подошёл вплотную к Гоголю, на них, а родители всё так же ждали в машине. Объятия были долгими. Царила тишина, которую никто не смел нарушать. Никто, кроме отца Фёдора. Он повернулся, не снимая тёмные очки от солнца, и взглянул на сына, который с кем-то обнимался, а с кем — видно ему не было, и он не придал этому значения. — Фёдор. — Строгим тоном произнёс отец, тем самым торопя сына, так как стоять долго здесь времени не было. Брюнет отстранился от Гоголя, и кинув ему прощальный и печальный взгляд, открыл заднюю дверь в машине. Они попрощались, и машина двинулась в путь. Николай наблюдал за уезжавшей машиной, пока она вовсе не пропала из виду. Он стоял так долго, пока на его плечо не легла чужая рука. От такой неожиданности блондин дрогнул, и повернулся к главному врачу. — Идём. Время вышло. — Спокойным голосом произнёс мужчина, ведя Гоголя обратно в отделение.