Реминисценция

      Если бы у Джой спросили, когда она была в клубе последний раз, она бы молча покрутила пальцем у виска.       Когда тебе двадцать и пусть даже тридцать, у тебя нет семьи и не с кем сходить в нормальный бар просто ради обыкновенного человеческого общения, тогда это окей. Но когда тебе, господи, сорок шесть, ты в разводе и нянчишь подростка-дочь, хлестать виски за баром — это кристально-аномальный бред. А если еще прибавить к этому веселому списку фамилию Джет и то, что твое лицо буквально венчает американское лесбийское сообщество, ситуация совершенно выходит из-под контроля…       Хотя, чёрт, кто сказал, что у Джой вообще что-нибудь под контролем?       Два дня назад их с Рейной бракоразводный процесс завершился окончательно. Они, мать ее, поставили жирную точку-кляксу на четырнадцати годах совместной жизни. Подпись на поллиста, едва не разорвавшую бумагу — очень уж старалась Джет вывести свои JJ как можно чётче, чтобы Рейна поставила эту дрянь в рамочку, заламинировала и любовалась всю оставшуюся жизнь. Может, даже над кроватью повесит; не мудрено ведь, ага.       Над своей новой кроватью. В новом доме, где Джой, такой грубой и несговорчивой, не умеющей слушать, любить и дышать в нужном Рейне ритме, никогда не будет.       Джой и шага туда не сделает. Ни за что. Никогда.       Чёртова. Безмозглая. Сука.       Джой хотелось орать.       Но вместо этого она с принужденной улыбкой бахнула дном стакана о барную стойку. Бармейд без слов плеснула ей еще виски; о том, что ее молчаливая просьба была слишком разрушительной для стекла, девчушка, конечно, не сказала. Узнала ее, как пить дать — с испуганной уверенностью имела в виду, что уж Джет в состоянии выкупить весь их дырявый клуб, не то что какую-то сраную барную стойку со стеклышками.       Джой не спасли даже темные очки. Но кто сказал, что ей не плевать? Да ей без разницы было — после половины бутылки где-то.       Она притащилась сюда, чтобы отвлечься.       Она опрокидывала в себя один стакан за другим, но почему-то не пьянела достаточно. Глушить внутренний вой в четырех стенах, сложенных из одного лишь глухого одиночества, оказалось непосильной задачей. Джой так выкручивало, что она готова была снова присесть на феназепам. Джет непременно бы так и сделала, если бы не Рене.       Постепенно окружавший ее музыкальный грохот становился все громче. Как и было задумано, проклятья в сторону бывшей жены и себя самой все эффективнее впитывались в распирающую клуб вату. Джой поморщилась, когда голову почти полностью заполонила долгожданная туманная легкость, и слегка размяла шею.       Она должна была сублимировать во что-нибудь более щадящее. В кого-нибудь…       Она стащила с лица очки. В них было просто отвратительно видно каталог! Это же гей-клуб, черт возьми. Что, ни одной лати… О.       Джет довольно хмыкнула, когда по другую сторону бара, как по заказу, уселась хорошенькая девочка. Она отливала бронзой и неискушенностью в свете переливчато-белых софитов; розовое платьице, черные локоны и ошарашенный взгляд.       То, что нужно.       Джой поманила ее пальцем. Она смотрела на девчушку без лишней робости, прямо в глаза, но милая латиночка все равно поглядела по сторонам, будто бы Джой могла звать кого-то другого. Она еще и глупенькая, надо же. Целый долбаный куш! Джет не удержалась от смеха. Хриплые вибрации задребезжали в груди, как раз когда девочка на негнущихся, судя по медлительности, ногах шагала прямо к ней.       Прямо сюда.       Джет повернулась на вертящемся стуле в ее сторону. Когда она вышла из-за угла стойки, Джой, наконец, смогла разглядеть экземпляр в полный рост. Низкая, маленькая, фигурная детка, как она и думала; чертовски похожая на Рейну в лучшие годы их жизни, когда та еще не задалбывала Джой своим жужжанием, как надоедливый комар над ухом. Или на Лету, такую очаровательную и юную, ее самую большую первую любовь — такая же невинная. Точно, Рейна уже давно не считалась невинной, когда Джой ее встретила.       Джет крепко сцепила зубы. Улыбнулась девочке, перепуганным бельчонком застывшей рядом.              — Я знаю вас! Вы…       — Тш-ш, — остановила ее Джой, — не надо кричать.       Идиотская музыка для танцулек отдавалась в теле легким покалываением. Джой потянулась ладонью к щеке восторженной девчушки… Она видела ее, как через полиэтилен, или толстый слой льда. Возбуждение с бархатистой кожи проникло разрядами в кончики длинных пальцев. Джой в который раз посмотрела на свой безымянный — на нем больше не было обручального кольца: только белый след, отпечаток, напоминание, что Джет носила его безумно, безумно долго.       Злость заново вспыхнула в груди, как хренова спичка; как будто ее кто-то включал. Включал и включал, забывая хоть иногда нажимать на «выкл.». Иллюминация, черти бы ее драли.       — Скажи, что ты совершеннолетняя, — медленно выговорила Джой. — Кажется, малолеток сюда не пускают, не так ли…       Пухлые губы напротив, отвечая, двигались заторможенно. Так медленно, что Джет могла разглядеть каждую трещинку под пунцово-дурацкой помадой, очертить края слишком большого рта и ряд белых зубов. Зрачки карих глаз блестели, словно девчонка была под кайфом, но, скорее всего, под кайфом тут находилась одна только Джой — и оттого видела всякое дурное в других.       — Я совершеннолетняя, я… Боже, я… Вы…       Джой засмеялась ее нелепому бормотанию. Всё — бессмысленный, бесполезный, ненужный бред.       — Хочешь поехать со мной в отель?       И бестолковый вопрос. Девчонка тут же судорожно закивала, залившись краской так сильно, что даже ее смуглая кожа ни черта этого не скрывала. Именно по этой причине Джой терпеть не могла проституток: давно лишенные всяких чувств, дохлые и бездушные; единственное желание, которое они вызывали — это вскрыться.       Джет нравились настоящие. Ангелочки. Такие, словно их в жизни не трахали, стыдливые и неиспорченные.       Джет нравилось их портить.       В номере ближайшего нормального отеля кондиционер почти заморозил воздух — по сравнению с душным клубом здесь оказалось чертовски холодно, так, что мурашки сыпали ее с двойной силой.       Руки девчонки отпечатывались шипящими углями на бледном теле. Джой собиралась обойтись без долгих прелюдий: быстро сбросила с плеч пиджак, вышагнула из брюк и белья. Зачем-то оставила рубашку, наверное, из-за кондиционера… Джой не думала об этом. Она сама стащила с латинки платье — латинка тормозила и зажималась, точно нетраханая, и это злило и распаляло одновременно; порывало поскорее сбросить чертово напряжение.       Это же как разбить что-нибудь.       Как сломать что-нибудь.       Разрушить нежные представления — что за прелестная перспектива.       Джой двигалась, словно плыла в слоу-мо, как и девчонка перед глазами. Она рухнула на самое близкое в диапазоне двери — прямо в кресло, удобно мягкое и широкое. Охлажденный бархат тут же прошил иглами голые ягодицы. Жар, бездумно собравшийся между ног, плавил изнутри, и Джой невольно задержала дыхание от контраста.       — Иди сюда, — сипло прошептала она, глядя из-под накрашенных ресниц.       Девчонка понятливо рухнула на колени.       Джой делала это столько раз после развода, что сосчитать было трудно. После четырнадцати лет брака одиночество ощущалось особенно остро — чье-нибудь присутствие рядом стало принципиально. Ни одной ночи с тех пор, как Рейна свалила к чертям собачьим, Джой не была одна.       И не собиралась — оно того не стоило.       Джет злилась и сжимала в кулаках длинные волосы девчонки; тянула, должно быть, до боли в корнях, но волосы у нее были, как у Рейны — и этот факт вливался в бурлящую кровь удовольствием, от которого невозможно было отказаться… Удовольствием даже большим, чем неповоротливый язык безымянной латинки… Удовольствием? Черт, да нет же!       Джой шумно выдохнула, раздраженно цокнула.       Она притянула голову чересчур робкой девчонки ближе, направив, и тут же громко выдохнула. Живот напрягся болезненной проволокой. От короткого контакта клитор почти завибрировал, пустив по мышцам искрящиеся разряды тока.       Щекочущие прикосновения мягко скользили вокруг чувствительной точки, соскальзывали хаотично, совсем не имея ритма. Девчонка старалась, наверное, но Джой не было до ее тонкой души совершенно никакого дела; волновало лишь то, что ее рот то и дело соскальзывал с пульсирующей точки, и Джет это не нравилось.       Джой скрипела зубами. Эта девчонка бесила своей медлительностью и несуразностью — злила теперь до ужаса, до спазмов между ребер.       В конце концов, в клубах цепляют девок для того, чтобы кончить.       — Сильнее, — глухо прорычала Джет, двинув бедрами. — Ты вообще знаешь, где клитор?       Если она и не знала, то после этих слов явно догадалась.       Латинка молчала, не смотрела на нее и вовсе, была безликой тенью внизу; но теперь что-то случилось, и она даже осмелилась плотнее обхватить бедра Джет, закинуть ноги себе на плечи — слишком длинные, хм, для такой коротышки…       С каждой секундой в номере становилось все жарче, все труднее дышать глубже — и Джой продолжала пьянеть, словно до сих пор вливала в себя алкоголь.

* * *

      Джой уговаривала себя не закрывать гребаные глаза целую вечность после того, как девчонка какого-то черта улеглась ей на плечо, будто они какие-нибудь сахарные влюбленные друг для друга. Она собиралась оттолкнуть ее и сразу уехать, но уже успела забыть, каким грузным кажется собственное тело после пьяного секса — едва ли не хуже, чем когда тебя вытаскивают из двойного наркоза, а у тебя плохая переносимость… Джет, черт возьми, не надо было об этом помнить, потому что обычно она спала только с Эмили, а от нее не было нужды уезжать посреди ночи. Вот если бы чертова Томпсон не повезла свой зад в Айову вчера, то Джой не пришлось бы трахать эту неуклюжую девку!       Часы показывали семь утра, когда Джет столкнула ее с себя. Джой передёрнуло, когда она посмотрела на латинку при свете: размазанная косметика делала ее похожей на клоунессу из любительского цирка, но гораздо более дерьмовым обстоятельством являлось то, что девчонке на вид можно было дать не больше шестнадцати. Упаси бог от таких новостей…       Джой качнула головой, откинув противную мысль, и начала одеваться. Ее костюм непрезентабельно валялся на полу точно мятые тряпки, но до дома доехать можно было — не зря ведь надела вчера те дебильные очки на половину лица.       Она не стала даже умываться. Солнце светило все ярче, окно в номере оказалось незашторенным, а девчонка могла вот-вот проснуться. Нахрен такой секс! Джой хотелось провалиться сквозь землю при одном лишь допущении, что этой малолетней идиотке на самом деле вовсе не восемнадцать.       Она уже почти застегнула рубашку, когда латинка медленно открыла свои разрисованные стершимися тенями веки. Девчонка тут же испуганно подтянула одеяло к голой груди и вскочила с подушки, прижавшись спиной к высокому изголовью. Немое обожание, смешанное со стыдом, плескалось в ее глазах бесполезной штриховкой; и вообще вся она, от кончиков пальцев до рейновских волос, была заштрихованной экспозицией в бликующем золоте этой комнаты.       — Доброе… утро. Мисс Джет, — еле выдавила девчонка.       Джет почти зарычала в ответ, одарив латинку убийственным взглядом. Джой готова была поклясться, что приложила все доступные ей усилия для того, чтобы промолчать… Просто держать рот на замке, мать его, но раздражение засияло в груди бенгальским огнем — и понятие «сдержаться» выпрыгнуло за грань всех ее эмоциональных возможностей.       — Совершеннолетняя, говоришь? — сердито прошипела она.       — Мне восемнадцать, — пролепетала девочка, потупив глаза.       — В каком месте, идиотка?! — закричала Джет, но почти сразу остановила себя: шаровая молния, взять в руки, схлопнуть, подождать… Она шумно выдохнула и накинула на плечи пиджак.       Девчонка посмотрела на нее полными слез глазами.       — Я никому не скажу, — плаксиво выговорила она. — Мисс Джет, я…       — Сколько тебе гребаных лет?       — Семнадцать. Честно. Почти восемнадцать. Я не собиралась!.. Я… просто меня позвала туда знакомая, я не шлюха, честное слово, я даже ни с кем не… Ну, до вас…       — Охренительно, — уже спокойнее заключила Джой и устало потерла переносицу. Пора было завязывать с клубами и барами — теперь точно. Целок-малолеток ей для полного счастья не хватало. — Так. Слушай меня, — сказала Джет, запахивая пиджак, — если ты кому-нибудь ляпнешь обо мне, тебе все равно никто не поверит. Если ты, не дай бог, успела что-нибудь сфотографировать, или — еще хуже — отослать кому-то, — Джой взяла ее телефон на тумбочке, весь в блевотно-розовых стразах, — то ни тебя, ни того, кто в курсе, не будет в этом мире уже сегодня.       Девчонка судорожно завертела головой.       — Я ничего не фотографировала и никому не говорила.       — Это я забираю, — процедила Джет и положила ее телефон в карман своего пиджака. Затем достала кошелек и бросила на кровать несколько крупных купюр — наличка, оставшаяся у нее со вчера. — Купишь себе новый. И еще что-нибудь там…       — Не надо, это много на телефон, я не проститутка, говорю же! — затараторила она; она сжимала одеяло с такой силой, что пальцы у нее побелели — собиралась приклеить к себе, что ли?       — Конечно, не проститутка, — оскалилась Джой. — Зачем нам эти шаблоны.       Уже в лифте Джет спешно нацепила темные очки. Глаза жгло от стойкой туши, остававшейся на ресницах слишком долго, голова раскалывалась от собственной дурости сильнее, чем от похмелья.       Где-то в глубине своих тупых мозгов Джой понимала, что ей просто чертовски нужно остановиться, надо взять себя в руки и жить дальше без всей этой грязи, но когда наступал вечер, это понимание выветривалось ко всем чертям, как сквозняк.       Джой ничего не могла поделать с собой. Жить наедине со всем тем безумием, что Рейна оставила после себя, было невыносимо. В такие вечера ее накрывало адское желание вытащить себе позвоночник. Вывернуться наизнанку, чтобы хрустнули кости, содрать собственную кожу, изрезать лезвием грудную клетку — кромсать ее до тех пор, пока не удастся выкорчевать из себя всю эту поганую, мерзопакостную тоску… Джет усмехнулась сама себе.       Сказочная дура. Скучать по женщине, которая наплевала на тебя — вот так воистину чудное чувство.       Джой опустила очки пониже, договорилась с администраторкой, что ее здесь не было, и с той же мерзопакостной тоской села в свой «БМВ». Водитель, пригнавший сюда машину, отдал ей ключи, и она с чувством секундного облегчения завела мотор. Его звучный рык по обыкновению успокаивал расшалившиеся нервишки.       Сегодня было воскресенье, так что все дальнейшее утро проскочило мимо нее автоматом: пустой дом, контрастный душ, заевшая пластинка в голове; слезы градом, боль в костяшках от ударов по груше в зале, пробежка для эффективности — стотысячная попытка выбить дурь усталостью окончательно.       Снова душ. Вода на щеках опять соленая и даже прогорклая.       Джой смотрела на себя в зеркало и думала, какая же она, нахрен, жалкая. Слабовольная тряпка. Великовозрастная истеричка.       Совсем расклеивалась сама.       Хорошо, что Рене этого не видела. Она улетела в лагерь в Рейкьявике еще в начале лета, как только начался суд, и вернется домой аж через три недели. Джой обычно не врала дочери, но существовали вещи, которые просто не должны были коснуться ее хрупкой тринадцатилетней психики.       Джет стерла с лица слезы, буквально вынудив себя проглотить их остатки; ей казалось, что она была вынуждена глотнуть кучку гнилых червей, а не обыкновенный слезливый комок.       Рене никогда не увидит ее в таком состоянии.       Джой успокаивала себя тем, что у нее есть еще три недели, чтобы привести себя в норму.       Три       ебаные       недели.       Она накинула на себя халат и спустилась вниз — спальня давила своей угрюмостью. Просторный зал, где когда-то прошло много счастливых дней, соединялся с небольшой кухней на подиуме, помимо основной; зал сиял чистотой, блестел темным и теплым гранитом под босыми ногами.       Шторы, которые покупала Рейна, гармонично обрамляли высокие окна, но теперь стали в глазах Джой грузными и пыльными. Плющ, вьющийся по стенам, слегка привял, а листья эвкалипта — потускнели. Обычно за ними тоже ухаживала Рейна.       Джой мрачно хмыкнула: не одну Джет она бросила.       Она, вздохнув, достала из холодильника все зеленое, что горничная покупала на всякий случай каждое утро после уборки. По совету нутрициолога Джой научилась пользоваться блендером и теперь готовила себе фруктово-овощную жижу с протеином, если чувствовала, что вместо еды ей хочется залиться алкоголем и умереть. Последнее время — постоянно. В сорок шесть на теле отражалось все, что Джой с собой делала, так что приходилось как-то выкручиваться.       Стоило ей взять в руки нож, как в домофон позвонили.       И когда Джет открыла ее, эту блядскую, мать ее, дверь, она поняла, что нож в ее руках и неожиданная гостья, впрочем, не совпадение.       — Ну и какого хрена?       — Тебе тоже доброе утро, Джо, — слащаво улыбнулась ей Рейна. — Я принесла кое-что для Рене. Она просила купить. Можно я войду?       Джет закатила глаза и просто вернулась обратно за барный стол. Возле ее фруктов пахло киви и свежестью, а парфюм бывшей жены — больше не жвачка и жимолость, как первые лет пять их брака, — сносил Джо волной приторно-блевотного счастья. Она стиснула рукоятку ножа до боли в ногтях.       Больше всего в Рейне бесило вот это — ее улыбка, такая, словно она стала в тысячу раз счастливее, словно вся их совместная жизнь — ошибка, словно сама Джой — ошибка. Не просто ошибка даже — самая главная причина всех ее мучений.       Сука.       — Тяжелая ночка? Снова со шлюхами? — иронично поинтересовалась Рейна, спускаясь по лестнице, создавая лишний шум — каблуками и собственным голосом. Своими губами, своим ртом, своим коротким темным каре, которое так невероятно шло ей.       Своим безупречным платьем — с годами она научилась одеваться, как полагается нормальным людям, а не клоунессам с брыжжущим пубертатом вместо мозгов.       Своим взглядом — спокойным, холодным, рассудительным.       Даже своими искусственными сиськами, которые не были видны под платьем под самое горло. Джой терпеть не могла все искусственное.       — Мои шлюхи санкционированы с тех пор, как ты послала меня к черту, — в том же тоне ответила Джет.       — Я не посылала тебя к черту. Твои образные речевые обороты, Джо, переворачивают все с ног…       Шаровая молния замигала перед глазами. Ток прошелся по позвоночнику, и раздражение залило голову кипятком.       Эта идиотка что, считает, что после всего того дерьма, которым Рейна облила ее одним только хочу-развод, они станут общаться, как лучшие подружки?       Наивность, значит, все ещё не покинула ее голову; а следовало бы сбросить ее вместе с длинными волосами в своем салоне.       — Ну, а как твоя шлюха? — перебила Рейну Джой, преувеличенно-заинтересованно, гиперболически громко. Очень, видите ли, хотелось, чтобы она услышала — уж госпожа Рейна-то умеет слышать!       — Лорейн — моя девушка, — спокойно поправила она, чем вывела Джет ещё больше. Хотя, казалось бы, куда уже больше? Дальше только убийство.       Лезвие, горло, красивый красный фонтан.       — Ну да, — ядовито улыбнулась Джет и с нажимом воткнула нож в разделочную доску. Рейна едва заметно дернулась от этого движения. — Как скажешь, милая.       — Рене звонила тебе? — почти ловко спрыгнула с темы она. — Все в порядке?       — Спроси у Рене.       — Джо, — выдохнула Рейна, будто бы намерившись сбросить с груди вековую тяжесть прожитых лет. Она всегда так делала, когда собиралась сморозить очередную чушь. — Пожалуйста, давай не…       — Много треплешься, — прошипела Джет и на несколько секунд нажала на кнопку блендера, специально сейчас, чтобы заглушить эту охренительно счастливую женщину. Когда блендер стих, Джой почти трясло: — Сделала что хотела — вали нахрен отсюда.       — Не хватает только «из моего дома».       — Да, именно, Рейна, — почти по буквам отчеканила Джет. — Иди нахрен из моего дома. Тебе же от этого только лучше, правда? Не будешь мучиться днями напролет, когда видишь меня. Та шлюха, которой ты меня заменила, наверняка не заставляет тебя биться в страдальческих судорогах, когда ты ложишься с ней в одну постель.       — Когда ты уже перестанешь вести себя, как ребёнок, — со вздохом покачала головой Рейна; растеряла свою ироничную пыльцу, долбаная святая фея. — Но ничего. Я подожду. Кто-то из нас должна сохранять благоразумие.       Уже вдогонку Джет прокричала:       — И не смей больше заявляться сюда без звонка, я тебя не звала!       Дверь в прихожей громко захлопнулась.       Солнце за темными шторами сияло, вторя какого-то чёрта Рейне. Если бы погода коннектилась с Джо, Лос-Анджелес залило бы стеной ледяного ливня.

* * *

      Офис «БМВ» оставался для Джо вторым домом, сколько бы лет ни прошло. Стабильно утончен, стоически работоспособен, и с годами, как женщины и вино, становился лишь лучше.       Закалённые стекла, отливающие голубым, эмблема на двадцать пятом, освещающая своей известностью Даунтаун; вечная суета, наполненная перманентной уверенностью, звонки, аромат кофе и железобетонного контроля — всё это теперь грело Джой душу чуть сильнее, чем раньше.       Раньше, помимо работы, энергию можно было черпать из дома, где у Джет была полноценная семья. И ночи, когда рядом всегда спала Рейна.       Четырнадцать лет — разве можно их просто выбросить? Так, как это сделала она? Нашла совершенно идиотские причины — мне не хватает внимания, ты меня не слышишь, ты стерва. Такая чушь, что при одной мысли об этом становилось тошно. Очевидно, что это всё ложь; целый спектакль для того, чтобы оставить Джо виноватой за своей спиной и со спокойной душой уйти трахать какую-то там Лорейн. Если бы Джой пришлось писать имя этой Лорейн, то она писала бы его с маленькой буквы.       Если бы Джой пришлось столкнуться с ней где-нибудь тет-а-тет, Джой бы ее пристрелила. Так, как сбивают уток в небе, когда охотятся. Пуф — и нет птички.       Джет выпустила нервный смешок. Он быстро слился с теплым летним воздухом на террасе «БМВ», рассеялся серым облаком вместе с дымом «Джи Сэма» — ментол и гвоздика, легкое покалывание в легких, горькое послевкусие. Курение — ритуал, лишенный пользы и смысла, но без сигарет Джой уже не представляла своего существования. Иллюзия спокойствия и время на передышку — вещи, которые невозможно купить.       Постояв так еще несколько блаженных минут, Джет впечатала тлеющий окурок в дно встроенной в стекло пепельницы. В ЛА неспешно наступал вечер — самое время для того, чтобы поехать домой, но Джой собиралась вернуться к себе в кабинет и дождаться Эмили; два дня ее командировочных в филиале Айовы длились целую вечность — и они должны были закончиться минут через тридцать, когда корпоративный вертолет, наконец, высадит ее на крыше офиса.       В груди по-прежнему щемила тоска. Это чувство, гадкое и чуть электрическое, раздражало нервные окончания; они искрились синим, красным и раскаленным, почти оранжевым, формируя маленькие молнии во всем теле. Эмили входила в круг тех, кто умел эти молнии приручать. Только она не боялась быть ближе, чем остальные.       Настолько близко, насколько Джой было нужно.       Она уже вышагнула из лифта на двадцать пятом — на этаже, где располагался кабинет Джет, кабинет ее заместительницы и переговорная, а еще — широкая стойка Кевина, протянувшаяся аж до конца просторного холла. Ничего и никого лишнего здесь быть не должно. Но оно было. На диване, прямо напротив переговорной, восседал Кертис Миллс из Совета собственной персоной. Орхидея над его лысой головой, кажется, угрюмо привяла.       Джет нахмурилась, соображая, какого черта он здесь забыл. Ответ на заданный вслух вопрос озадачил, пожалуй, сильнее, чем само его появление.       — У нас сегодня совещание, миссис… мисс Джет, — кашлянул в кулак он, бодро вскочив с дивана. Джой вопросительно изогнула бровь. — Простите, всё еще не привык к вашему новому статусу.       — Кто сказал, что у нас совещание? — ледяным тоном поинтересовалась она. — Я?       — Хиггинс.       В висках немедленно застучало. Черт их всех драл бы. Джой ненавидела этих бесполезных идиотов все двадцать два года в должности; будь ее воля, давно уволила бы всех до единого, но они ведь важные, они у нас имеют право голоса, большие и грозные обладатели десяти несчастных процентов, и их даже невозможно уволить.       Бесполезные половые тряпки.       — Хиггинс? — елей в собственном голосе унять не удалось. Джой с деланной нежностью посмотрела на недоумевающего Миллса. — А кто такой Хиггинс, а? Генеральный директор? О, Кертис, что же вы тогда все забыли здесь? Давайте, поднимайте свои задницы и к Хиггинсу в офис, он же теперь главный… Или, ой, секунду, у него нет офиса? — Джой почувствовала, как к горлу подкатила бурлящая смола. — Какая, мать твою, незадача!       — Миссис… мисс Джет, мы…       — У меня ужасно, — она с нажимом выделила это слово, — болит голова. И в ваших силах избавить меня от этой боли, если вы соберете остальных и рассосётесь отсюда прямо сейчас — все вместе.       — Мисс Джет, при всем уважении, так нельзя, — заявил Миллс и нервным движением руки ослабил галстук. Он был ниже Джой на целую голову и явно ощущал себя неуютно из-за такого различия — комплекс всех мужчин, с которыми высокой Джет, любящей лодочки «Шанель», приходилось сталкиваться в работе. — Нас не устраивает, что вы не обсуждаете с нами некоторые свои решения. Это не по прав…       — Ах тебя не устраивает, — зарычала Джой; в груди что-то лопнуло, а затем с оглушительным грохотом полетело вниз. — Не устраивает? Что тебя не устраивает, Миллс? Что мне стоит спросить у тебя, а? Что ты сделал за все эти годы для концерна, что имеешь хоть какие-то права тут? Сколько миллионов ты получаешь каждый год? За что? Я положила на этот концерн всю свою жизнь! Это я каждый день жертвую своим временем, отношениями в семье, пропускаю долбаные праздники, потому что я нужна здесь, потому что больше никто не сделает! Никто! А ты, Миллс, чем жертвуешь ты? Бензином, когда возишь свою жопу на совещания раз в полгода? — Миллс напряженно сглотнул, и Джой казалось, что он с каждым ее словом становился всё меньше; но она уже не могла остановить то, что слишком давно зудело высказать. Она вцепилась в него взглядом, стиснув зубы так, будто бы силилась не разорвать чертового Миллса в его вылизанном костюмчике прямо сейчас. — Вы все здесь — простая формальность, и советую тебе и Хиггинсу помнить об этом, когда будете открывать свой рот в следующий раз, это ясно? Совещание будет тогда, когда я лично вам об этом сообщу. Мы закончили. Проваливайте к хренам.       Сердце перестало выпрыгивать из грудной клетки только минут через пять, когда перепуганный Кевин, пропустивший самый цимес сегодняшнего дня, уведомил Джой о том, что все, кто не должен быть здесь, покинули ее офис. Джой скурила еще две сигареты прямо в кабинете; ей было совершенно плевать, какими словами четверо бегемотов будут трепаться о ней, но бесконечные нервы явно плохо на нее действовали. Все силы, которые удавалось скопить за часто дерганный сон, покидали ее чересчур быстро, а откуда их черпать еще — было неясно. Под конец рабочего дня Джо чертовски хотелось только двух вещей, совершенно противоположных друг другу: наорать на кого-нибудь так, чтобы человек растаял, как пыль, и разрыдаться. Кажется, Роуз называла это состояние охренительно тонкий лёд.       Джой опустила голову в раскрытые ладони и просидела так до тех пор, пока среди этих холодных, слишком прочных для того, чтобы пробить в них дыру, стен, не появилась Эмили. Ее глупые истории уже месяца три как стали забавными, а девиантное поведение перестало бесить совсем. Наоборот, в ее легкость хотелось нырнуть как можно глубже, чтобы зачерпнуть немножко себе.       Эмили понятливо уселась Джой на колени лицом к ней и чмокнула в кончик носа. Теплые руки Эмс обхватили пылающее лицо Джет.       — Моя сладенькая конфетка снова грустит, — задумчиво констатировала Эмили.       — Да, — вымученно улыбнулась ей Джой, обняв ее за талию крепче. На Эмили был надет какой-то странный обтягивающий костюм в розовую крапинку; Джет решила, что, как только они доберутся до апартаментов Эмили, то она тут же избавит ее от этого безобразия. — Мне было так плохо без тебя…       Эмили уложила подбородок ей на макушку и прижалась ближе. Так, словно смогла отдать ей часть собственной энергии. Или беспечности. А может, даже невозмутимости — ничего ведь ее не трогало по-настоящему.       — А теперь я с тобой, — заключила она. — Скажи, что я твоя любимая девочка, и мы придумаем какой-нибудь способ исправить твою грусть, — промурлыкала Эмили прямо ей в шею. — Скажи…       В ином случае Джой бы хмыкнула: что за чушь?       Но не сегодня. Не сейчас.       К тому же, разве это будет неправдой?       — Ты моя любимая девочка, — сдалась Джет, глядя в чуть прищуренные глаза напротив. В них, как всегда, переливалось синее озорство.       Эмили счастливо улыбнулась.       Погода за окном в этот день была яснее некуда — и подражала Эмс, а никакой не Рейне.