Реминисценция

      Роуз оказалась права насчёт способностей Али: когда Рейна, собравшись духом, вышла в коридор, Рене выглядела больше расстроенной, нежели раздражённой. В конце концов, она тоже находилась в подвешенном состоянии.       Им пришлось покидать «Дигнити» через служебную парковку из-за невежественной толпы придурков с камерами, заполонивших главный выход. Охрана отогнала машину Рейны на одно из множества парковочных мест; за руль сел начальник службы безопасности «БМВ». Позвать Амира было лучшим решением Роуз — они едва ли могли позволить себе роскошь доверять левым охранным фирмам.       Амир порекомендовал Рейне с дочерью побыть в отеле несколько дней, пока Роуз и Амелия не уладят вопросы с прессой, но Рене почти умоляла Рейну вернуться домой, и в этот раз Рей уже не нашла в себе сил сопротивляться во имя чего-то необъяснимо благого. Дом, в котором Рей прожила с семьей одиннадцать последних лет, охранялся более чем надёжно, а сейчас — особенно.       Они с Рене, не сговариваясь, прикрыли глаза, когда въезжали в только наполовину открывшиеся ворота. Журналисты, эти чертовы упыри, стучали им в окна, пока Амир осторожно въезжал на огражденную территорию особняка. Тонированные стекла спасали их от местечка на первой полосе всех новостных изданий Калифорнии, а может, и не одной ее.       Прижимая к себе замеревшую дочь, Рей впервые за долгое время чувствовала, что нужна ей совсем как в детстве. Она не злилась на Рене — принцесса ведь понятия не имела, что происходило между ее родителями за красивой картинкой семейных ужинов, — но ей, конечно, сильно не хотелось бы услышать нечто подобное снова. В Рейне и так вина уже прогрызла несколько веющих морозным холодом дыр; она, не переставая, прокручивала в голове несуществующий сценарий о том, как могло бы сложиться, если бы Рей не стала просить Джо думать о приоритетах, а ответила бы как-то помягче… Щемящая тоска сворачивала внутренности тугой верёвкой. Рейна закрывала веки, и на обратной их стороне видела яркие голубые глаза (бывшей) жены. Живые, блестящие, с длинными ресницами-лучиками, они все ещё смотрели на Рей с невысказанным желанием — требовательной просьбой получить то, что она хочет.       Из затянутого наваждения ее вытащил голос дочери.       Амир проводил их с Рене до прихожей. Пока они разувались, он прочитал им вызубренный инструктаж по безопасности, хотя все из того, что Амир говорил, было очевидно и без него: закрыть двери, закрыть окна, звонить ему или 9-1-1 в случае чего-то из ряда вон. Рей поблагодарила его и заперла входную на все замки. Включив несколько бра на стене, она спешно опустила жалюзи на окнах в гостиной. Джой делала это постоянно. Рейну выводило из себя ее желание находиться в темноте так непомерно сильно, что последний год они ссорились из-за этого как конченые кретинки…       Стрелка на часах остановилась между двумя и тремя часами. В доме стояла удушливая тишина из-за наглухо запечатанных окон; кондиционеры тоже не работали, диффузоры были отключены, будто бы в этом доме месяцами никто не жил. Время словно остановилось — тени на стенах застыли вместе с Рейной, затаившей дыхание рядом с очерченным силуэтом, и со слезливым безмолвием Рене, искусавшей до крови губы.       Младшая Джет свернулась на диване, уложив подбородок на подтянутые к груди колени.       — Рей, прости меня. Рей, — еле слышно произнесла Рене. Рейна тут же обернулась, вернувшись в реальность — она весь чертов вечер упрямо из нее выпадала. — Прости, пожалуйста, — повторила она. Рене вся тряслась, как беззащитный сверток периферических нервов, и Рей сглотнула ёкнувшее в горле едкое сожаление. — За те слова в палате. Я не думаю, что ты виновата, что ты предательница, я так не думаю, честно. Я иногда… говорю лишнее.       — Кого-то это мне напоминает, — с грустной усмешкой ответила Рейна и присела на диван рядом с дочерью. Рене легла к ней на колени, и Рей принялась гладить ее по длинным, спутанным волосам, стараясь вложить в этот контакт всю накопившуюся в ней нежность. Нежность к своей ещё такой маленькой девочке — кто бы мог подумать, что Рене в щетинистом подростковом позволит Рейне такое. — Ничего страшного, принцесса. Я не обижаюсь. На нервах можно наговорить что угодно. Моя любимая малышка. — Рейна поцеловала её в макушку и тут же услышала, как Рене всхлипнула. — Наша Джо обязательно очнётся, ты слышишь? Я уверена. Она не может бросить нас совсем одних.       — Когда мама придет в себя, — с явным трудом, силясь не расплакаться сильнее, выдавила Рене, — ты же вернёшься к ней?..       Рейна выдержала паузу, пока попытки отыскать говорящую интуицию не закончились крушением всех надежд. Эта самая интуиция — внутреннее ощущение, чутье, предчувствие или что-то, - обычно всегда подсказывало ей, как правильно. Придется ей соврать, или это будет правдой; но внутри было совсем пусто. Тихо, как и вокруг.       Тем не менее, где-то в глубине подавленного сознания Рей знала, что если бы Джо открыла свои огромные голубые глаза, если бы посмотрела на нее сейчас этим небом во взгляде, если бы обняла ее так, как она умеет — Рейна ещё раз, не сомневаясь, сказала бы да.

* * *

      Новый день — утро нового дня — оказалось каким-то ужасно странным. Рене была у себя дома, но в то же время казалось, что вовсе нет; она словно зависла между мирами, где правили неопределенность и страх, и теперь было так ужасно неправильно делать то же, что она делала по утрам обычно…       Странно было просыпаться, чистить зубы, принимать душ. Странно было причесываться — Рене сегодня до слез хотела, чтобы это сделала мама Джо, хотя у них так вовсе не было принято. Мама даже не умела вязать нормальный высокий хвост, и в детстве Рене в шутку, вместе с мамой Рей, дразнила ее, мол, ты так давно ходишь с одной и той же стрижкой, что твое «пикси» в тебя вросло.       Тебе что, сто лет? — хохотала пятилетняя Рене, пока Рей плела ей самые красивые колоски в детском саду — ни у кого, кроме нее, таких не было, потому что другим детям плела колоски не-Рей.       Мама Джо на это шутливо щурилась и грозилась забыть, что такое какао из «Тыквы» перед занятиями.       Рене вообще помнила о своих мамах только хорошее: и из детства, и за последние годы. Они всегда были рядом с ней и, может, Рене не задумывалась об этом достаточно глубоко: они были рядом с ней вместе или по отдельности?..       Их внезапное решение развестись, как теракт в церкви, превратило почву под ее ногами в пыльную вату. Что-то похожее, как в мультфильмах, когда герой убегает от врага и в последний момент застывает в воздухе над обрывом — до тех пор, пока не посмотрит вниз.       Когда мама Рей в самом деле уехала жить в другое место, то исчезла и эта вата. Рене не успела, правда, ощутить в полной мере, что такое просыпаться в родном доме, где нет Рей, потому что она улетела в Рейкьявик через два дня после того, как это случилось. Рене не пыталась остаться дома. Ей не хотелось оставаться. Ее мир пошатнулся, и Рене даже не подумала, каким образом это всё можно было исправить…       Окончательного осознания того, что ее мамы разведены, у Рене не было до сих пор.       Она крепко спала этой ночью. Они с Рей уснули прямо на диване, вспоминая всякие приятные вещи о маме Джо, и Рейна звучала так, будто искренне ее любит; так у Рене получалось рисовать обманчивое впечатление, будто бы ее мир вовсе не разрушается. Мама Джо просто улетела в командировку. У мамы Рей просто аллергия на золото — и поэтому обручальное кольцо пришлось снять.       Сегодня утром (прямо как раньше) Рей готовила для них завтрак. На подиуме с кухней, да и по всей гостиной, разносился ягодно-сладкий запах, но визуально Рене нашла ещё одну странность, от которой ее розовый замок неизбежно шел рябью: обычно Рей всегда готовила им завтраки в пижаме, а сейчас была в том же черном платье, что и вчера… Рене, задержав дыхание, представила, что она в пижаме. У Рей было несколько шелковых пижам, таких красивых, отблескивающих на солнце, как просыпавшаяся с небес звёздная пыль. Ей они очень шли, прямо как короткие халаты маме Джо.       Они были такими домашними в этом всем.       — Доброе утро, принцесса, — улыбнулась ей Рей, и розовый замок Рене разлетелся о ее фальшивую бодрость, как какая-нибудь крошечная сервизная чашечка. — Я приготовила твои любимые панкейки с джемом. Какой чай будешь пить?       — Я ничего не хочу, — сжавшись на высоком барном стуле, буркнула Рене. Она мельком взглянула на некогда обожаемые ею золотисто-пышные панкейки, политые топингом на чисто ресторанный манер. В желудке требовательно заурчало, но Рене не могла представить, как будет есть это, пока ее мама лежит в долбаной больнице и совсем ничего не чувствует. — Когда мы поедем к маме Джо?       Рей замерла на несколько долгих секунд. Она — фильм, и кто-то поставил ее на паузу.       — Рене, — степенно вздохнула Рейна, — мы обязательно к ней поедем. Но ты должна хотя бы что-то поесть. Пожалуйста.       Рене молча склонила голову, рассматривая осунувшееся лицо Рей в медленной перемотке. Стало очевидно, что мама ещё даже не умывалась. Вчерашний макияж с высохшими потеками слез лежал на ней дополнительным слоем усталости — таким мертвым, что мурашки бежали по позвоночнику. Глаза Рей всегда напоминали Рене лимонную карамель — они сияли яркостью, впитывая в себя солнечные лучи с окна, каждое утро. Но сегодня они были затянуты, затуманены прозрачно-матовой пленкой; от страшного миража нестерпимо хотелось избавиться, так, что Рене сдержала руку, автоматически дернувшуюся в ее сторону.       — Хорошо, я поняла, — расценив ее молчание по-своему, сдалась Рей. — Приятного нам аппетита.       Она выбросила тарелку с панкейками в мусорку и, стукнув сложенным полотенцем по столу, направилась в сторону гостевого душа. Рей с дрожащим вздохом застыла у косяка двери, оперевшись лбом о сложенные на нем руки. Тишина между ними мгновенно стала осязаемой и густой, отчего Рене едва смогла сделать такой необходимый глубокий вдох. Слёзы заблюрили ей пространство с неожиданной резкостью, и она поняла, что обманчивая пленка в маминых глазах — это еще не больно.       После коротких сомнений, одолевших ее не больше, чем на пару секунд, она оказалась рядом с Рей. Рене не должна была быть такой конченой эгоисткой. Надо было подумать о маме Рей тоже, с самого начала; боже, она всегда заботилась о ней, так какого же хрена Рене даже не подумала о том, что ей тоже может быть плохо?..       — Мам, — прошептала Рене, осторожно коснувшись ее плеча. — Не ходи в этот душ, он для гостей. Ты же дома. Тебе нужно отдохнуть.       — Мы поедем к Джо, Рене, обязательно… — она всхлипнула, не открывая век. — Мне так тяжело смотреть на нее, ты бы знала… Я так жалею обо всем этом, всей этой грязи, мне так жаль, о господи…       Рыдания Рейны врезались в реальность очередным ножом в горле. Все слова застряли в гортани мелкими лезвиями, и лучше уже ничего не стоило говорить. Всполохи слезливого отчаяния закружились над их макушками такой болью, от которой у Рене пульс сошел с ритма. Она никогда не думала, что это ощущается так, словно ты в триллере вдруг оказываешься; у тебя прострелена грудная клетка и перекручены тряпкой органы, но ты дышишь, потому что надеешься, что рано или поздно это пройдет — и снова начнется жизнь, без фильмов, перемоток и пауз.       Рене обняла Рей с нерешительной неуклюжестью. Она была выше нее теперь уже на полголовы, и Рей обнимала ее за спину, рыдая в окаменевшее вмиг плечо. Так было легче: когда болит что-то, что нельзя вылечить — это хочется выдрать из себя, как нечто инородное, забраться в грудь рукой, сломать ребра, найти паразитическое и мерзкое, и выдавить. Выкорчевать, избавиться, разорвать.       Рене не заметила, в какой момент к истошным рыданиям мамы присоединились ее собственные. Сдерживать их больше не получалось, хотя она должна была их сдержать; но с другой стороны, плакать с кем-то, кому больно по той же причине, было не так уж и страшно, словно слабость, деленная на двоих, прощается небом легче.       Рене прижималась к Рей ближе и явно чувствовала, что, кроме слабости, делит с ней одно на двоих видение: маму Джо с белой повязкой на голове, маму Джо с пульсирующей дыркой в черепе.       Маму Джо с отекшими, лилово-красными синяками под опухшими веками.       Ее родную, любимую, самую лучшую в мире маму — десятки трубок, торчащих из пережеванной аварией кожи. Хрупкое тело, в котором кости наверняка ломались легче обычного, покрытое ушибами, царапинами и небрежно накрытое одной простыней, больнично-холодной, выдернутой из какой-нибудь морозилки.       Нет. Рене заставила себя немедленно распахнуть глаза. Представлять то, что она впервые увидела ночью, было невыносимо. Фантазия добавляла деталей совсем не в лучшую сторону. Несмотря на это, Рене терпеливо ждала, обнимая маму Рей, пока она успокоится; она провела ее до ванной в родительской спальне и откопала в гардеробной ее красную шелковую пижаму.       Рене как-то видела, в один из тех двух дней, как мама Джо повесила пижаму там, и после — долго стояла рядом, прижавшись щекой к скользкой ткани.       Рейна с молчаливым изумлением взяла протянутые ей плечики.       — Побудем сегодня дома до вечера, — слегка подрагивая, объявила Рене. Она силилась улыбнуться, и у нее почти получилось. — Ты устала. Мы обе устали. А дальше разберемся уже… Ты сама говорила, что, если что, Эр обязательно позвонит. И Эми позвонит. Я знаю.       — Принцесса, — наклонила голову Рей, тыльной стороной ладони погладив дочь по влажной щеке. — Я совсем расклеилась сегодня, знаю, прости… это ненадолго. Честно. Обещаю тебе.       — Все нормально. В семье все должны заботиться друг о друге, — серьезно ответила ей Рене и ещё раз коротко обняла. — Я тебя люблю, мам. Мы всё переживём. Вместе.

* * *

      «БМВ» остановился точно огромная обледеневшая глыба — айсберг из легендарного «Титаника», или растерзанный рифом кит, волной выброшенный на берег. У Кевина создавалось дикое впечатление, что вместо работы его закинуло в Тихий, и теперь он плавает где-то среди облепивших его водорослей и холодных рыбных чешуек.       Он сидел на своем рабочем месте за стойкой секретаря и слушал безжизненную тишину офиса.       Часы показывали половину восьмого утра. До того момента, пока коридоры наводнят многочисленные сотрудники, оставалось еще полтора часа, но Кевин почти не сомневался, что и тогда окутавшее пространство безмолвие никуда не исчезнет. Все уже были в курсе того, что случилось с миссис Джет. Их рабочий чат взрывался буквами половину ночи. Когда Кевин коротко сообщил, что Джой в коме, все будто бы обезумели.       Сотни рыдающих смайлов.       Сотни одинаковых: что теперь будет?       Десятки глупых: в какую клинику можно послать цветы?       Заместительница миссис Джет — Амелия Блэквелл — не отличалась секретарским терпением Кевина. Она закончила всеобщую истерию всего одним сообщением, написала:       Достаточно! Для вас ничего не изменилось. Предлагаю лечь спать, потому что завтра вас всех ждет чертов рабочий день.       Кевин грустно хмыкнул, апатично вглядываясь в мраморные панели на потолке. Двадцать последних лет он работал на Джой. Двадцать. Этот офис, корпорация в целом, люди, которых он знал… Все его друзья являлись сотрудниками «БМВ» — кто-то занимал пост выше, кто-то хорошо себя чувствовал в отделе связей с общественностью, а кто-то, как, например, Билли — собирался до пенсии стричь газон в зимнем саду их офиса.       Работа Кевина, окружавшие его люди и, конечно, сама миссис Джет — всё это уже срослось с ним так обстоятельно, что он банально не мог пожелать себе какой-нибудь другой участи. Жизни вне «БМВ», без Джой — да ее просто не существовало. Кевин едва окончил колледж, когда она наняла его. В работе секретаря и личного ассисента не было какого-то четко выверенного регламента, и Кевин, можно сказать, жил ее жизнью. Они всегда соблюдали субординацию. Их отношения нельзя было назвать дружескими: никаких разговоров по душам в кабинете, или предложений выпить виски после работы, но в то же время у него вряд ли нашелся бы кто-то ближе.       Когда Джой раздражала его своими нестабильными выпадами (особенно последние три месяца), он часто спасался воспоминаниями о том, с какой искренней радостью Джой поздравляла его со свадьбой. С какой радостью она рассказывала ему о своей дочке и ее успехах — по пути на очередное совещание.       Кевин хорошо помнил, что именно Джой, всегда замороченная и занятая, стала первой, кто заметила его тщательно скрываемую подавленность из-за развода с человеком, которого он любил дольше, чем жил в Лос-Анджелесе.       Ещё лучше он помнил, как семь лет назад, придя к Джой просить аванс из-за серьёзной болезни мамы, Кевин получил оплаченный отпуск, лучших врачей в Берлине и закрытые лично Джой все счета из продвинутой «Гелиос-Берлин-Бух» — единственной, где лечили осложнения от аутоимунных заболеваний. Несмотря на то, что Кевин с братом зарабатывали достаточно для комфортной жизни в Штатах и имели определенные сбережения, этого все равно на реабилитацию в Германии никогда не хватило бы; ныне иновационные методы обходились дороже, чем обычные люди могли представить, а уж о «позволить» даже не заикались.       Кевин долго благодарил ее за то, что она сделала, долго просил ее вычитать часть суммы из его зарплаты, чтобы вернуть долг хотя бы за несколько лет, но Джой сказала, что он херню несет — и ни цента не приняла обратно.       Черт, да Джой Джет, будь она хоть сколько угодно с дерьмовым характером, была лучшим человеком из всех, кого Кевин знал.       — Кевин? — вкрадчиво-тихий голос Амелии вклинился в мысли как резкий удар хлыста. Он встрепенулся. Откуда она здесь взялась?       — Амели, — рассеянно кивнул он. — Что ты тут делаешь так рано?       Амелия, вздохнув, беззвучно прошлась от лифта до стойки секретаря. В отличие от миссис Джет, предпочитающей каблуки все сто процентов своего рабочего времени, Амели носила исключительно низкий ход — балетки либо лоферы, и поэтому имела привычку возникать за спиной как сюрприз. Образец уравновешенности, островок покоя; этакое пристанище для директоров в плохие дни миссис Джет — когда она была не в настроении, все документы, вопросы и предложения передавали ей через ее всегда стабильную заместительницу.       Кевин причислял Амелию к категории людей, которых просто невозможно не уважать. Она, как и миссис Джет, одним взглядом внушала окружающим что-то вроде слепого благоговения. Сталь в ее глазах не плавилась на веку Кевина никогда — а это уже немало.       — Мне следует задать тебе тот же вопрос, — тоскливо дернула уголком губ Амели.       — Я должен уведомить Совет о ее состоянии, — судорожно выдохнул Кевин себе в ладони. По коже бежали мерзкие мурашки, когда он думал об этом. Память, как последняя сука, подсовывала ему картинки вчерашнего зрелища, гиперболизированные — и поэтому пронизывающие его до костей. — У меня язык не поворачивается. Я просто не могу.       — Кевин. — Амели присела рядом на корточки и в успокаивающем жесте коснулась ладонью его спины. — Тебе не обязательно сообщать им. Я вполне справлюсь сама.       — Ты должна быть твердой и непреклонной с этими шакалами, — медленно выговорил Кевин. — Никаких компромиссов. У нас есть четко прописанный юристом алгоритм действий и мы будем его придерживаться.       Амелия ещё никогда не разговаривала с акционерами напрямую — лишь наблюдала за тем, как делает это миссис Джет. Несмотря на высокую должность, в которой Амели играла роль костяка Джой, между ними зияла огромная пропасть авторитетов. Джой имела практически неограниченную власть — и они боялись перечить ей, а вот Амели была просто мелкой рыбкой, стоящей на пути к их цели поставить на должность заместительницы своего человека. Кевин гораздо чаще сопровождал Джой на собраниях и точно знал, о чем говорил.       — Обещай мне. Я буду рядом.       — Я понимаю свою ответственность, — спокойно ответила Амелия. — Мы дождемся Джой. Я тебе обещаю.

* * *

      Тремя часами позже       Кевин сохранял нейтральное выражение с завидным профессионализмом.       — Согласно вот этому документу, — дополнил заявление Амелии он, выбрав на проекторе нужный скан, — миссис Блэквелл не может быть переизбрана либо уволена с поста временно исполняющей обязанности без подписанного миссис Джет заявления.       Он невольно выровнялся. Кевин стоял во главе стола, спокойствия ради положив ладонь на высокую спинку кресла Амели. Он мог беспрепятственно наблюдать за всеми четырьмя мужчинами, которые, кроме Джой, составляли Совет или собрание — тридцать процентов акций «БМВ» были плюс-минус поровну разделены между Фредериком Хиггинсом, Кертисом Миллсом, Дереком Нильсеном и Брюсом Лангсеном. Они выкупили их одновременно, когда отец Джой только-только решился продать часть акций, тем самым вернув «БМВ» законный статус корпорации, и остальные десять пустил в ход на фондовом рынке. Это всё произошло задолго до того, как Джой окончила старшую школу, а может, даже ещё и среднюю.       Не зря она терпеть их всех не могла. Находиться с ними в одном помещении, затемнённом опущенными жалюзи и без возможности уйти в любой момент, было душно. Миссис Джет часто повторяла, что они ей кровь сворачивают и, пожалуй, теперь Кевин полностью ее понимал.       Хиггинс — самый мерзкий из них, с унитазно-белыми винирами и внушительной золотой печаткой на мизинце, — скользил взглядом по словам на экране с надменной усмешкой. Кертису Миллсу, зачем-то вечно подгавкивающему Хиггинсу, удавалось сохранять невозмутимость. Остальные двое скучающе пялились в документ, даже не пытаясь делать вид, что изучают его.       В кабинете стояла тяжелая тишина, пока Миллс не повернулся к Амелии и Кевину с картинным вздохом. Он постучал пальцами по столу, прежде чем сказать то, что собирался, и этот стук отдался в голове визгливым скольжением по стеклу. Кевин стиснул зубы.       — То есть, подождите… — лениво протянул Миллс. — Я правильно понимаю? Мисс Джет умирает, у нее в прямом смысле в голове дырка, а мы по-прежнему должны плясать под ее дудку?       — Нет, неправильно понимаете, — смерив ублюдка ледяным взглядом, тут же ответил Кевин. — Нигде нет подтверждения тому, что мисисс Джет умирает, а в случае, если бы это было так, вы все равно не имели бы никакого юридического права назначать другого заместителя до тех пор, пока факт смерти миссис Джет не будет подтверждён соответствующим документом. К тому же, в вышеупомянутом случае её акции переходят в полное распоряжение членов ее семьи…       — Ну и что толку от тех членов, Кевин? — даже не скрывая своего безразличия, ухмыльнулся Миллс. — Никто из них не заинтересован в этой корпорации. Я уверен, что они продадут эти акции сразу, как только вступят в право собственности, ну, или просто не будут обращать никакого внимания на то, откуда у них берутся деньги, что, впрочем, плюс-минус одно и то же. Давай так, Кев, — он поднялся, — и Амелия, — он кивнул, — не будем усложнять. Вы тихо напишите заявление об увольнении и разорвете контракт по своей воле, а мы заплатим вам, скажем… сумму, которая точно вас заинтересует.       — Нет, — сказала Амелия и поднялась следом. — Я никуда не уйду. По крайней мере до тех пор, пока миссис Джет не сможет полноценно вернуться к своим обязанностям.       — А почему вы называете ее «миссис», кстати? — впервые за все время подал голос Нильсен; на обрюзгшем лице было написано вялое отупение. — Она же вроде бы развелась. Я всегда говорил Норману, что в его генах явно что-то не в порядке. Не может у здорового человека родиться сразу две дочери с лесбийскими наклонностями…       — Мисс, — с притворным почтением склонила голову Амелия. — Если это для вас самое главное, то, конечно, стоит исправиться.       — Хотите поставить на место миссис Блэквелл своего человека, мистер Миллс? — с нарочитой беспечностью поинтересовался Кевин. — Судитесь с нами, — одними губами улыбнулся он. — Чтобы, в общем-то, услышать от судьи то же, что вы слышите сейчас от нас.       — Ну зачем же судиться, — загадочно протянул Хиггинс, откинувшись в кресле так, словно здесь ему СПА-салон. — В этом нет никакого смысла. С миссис Блэквелл ведь может что-то случиться. Совершенно случайно. Не в сказке живём.       — Не советую вам угрожать, — холодно ответила ему Амели. — Потому что, мистер Хиггинс, не в сказке живём мы все без исключений. И если со мной или моей семьёй что-то случится — ну вдруг, с вами очень легко может произойти то же самое.       — Я не угрожаю, — он поднял руки в примирительном жесте. — Как можно угрожать женщине? Я просто забочусь о вас. Всего лишь. О вас, о вашем муже и о ваших милых детках. У вас их трое, я слышал. Большая ответственность.       — Мы закончили, — процедила она. — Всего хорошего.       — Конечно, закончили. Мы тоже знаем, что такое регламент, миссис Блэквелл, — вежливо улыбнулся ей мистер Миллс. — Будьте осторожны. Скорейшего выздоровления мисс Джет.       — Ублюдки, — раздражённо прошипела Амелия, когда дверь за последним, наконец, закрылась.       Кевин посмотрел на нее с сочувствием. Всё только начиналось; то, что ничего не изменилось — просто необходимая для успокоения ложь.

* * *

      В таком же тумане, как и второй день, прошло ещё несколько следующих — целых две недели, прежде чем Рей смогла снова почувствовать хоть какую-то твердость под собой. Конечно, валяться в слезах и ничего не делать она не имела права; она позволила себе это только раз, в тот день, когда ее тринадцатилетняя дочь повела себя взрослее, чем когда-либо. Позволила не специально — ее непростительно подвели нервы.       Все прошедшие дни они с Рене смогли выработать для себя подобие режима: просыпались, обязательно завтракали, ехали в больницу к Джо и проводили там почти весь день.       Рене очень сильно нуждалась в том, чтобы видеть Джо: она заходила в реанимацию, садилась в кресло рядом с ее кроватью, смотрела на нее так, будто надеялась, что Джой вот-вот откроет глаза. Держала ее за руку. Гладила по запястью с такой любовью и аккуратностью, что у Рей каждый раз замирало в груди… Рене говорила что-то Джо, но через стеклянную стену невозможно было расслышать, что именно. Она просила оставить ее с мамой наедине постоянно, и все — Роуз, Али, Рейна, Рикки, часто Кевин, даже твердолобая Эмили, — послушно выходили оттуда.       Рей, напротив, не могла заставить себя оставаться в реанимации с Джо слишком долго. Она, противоположно их дочери, не находила в себе сил смотреть на бывшую (господи, бывшую…) жену больше нескольких секунд, потому что если она делала это дольше, в горле начинало чесаться так сильно, что хотелось его раскромсать. В глотку впивалось чересчур много слов, которые Рей мечтала сказать очнувшейся Джо, но пока она лежала там, без чувств и сознания, делать это было страшно. Так делают, когда знают, что человек уже никогда не будет в сознании.       Со дня аварии мало что изменилось в самой Джо — она была стабильной во всем. Доктор Альварес, который сорвался с клиники Мэйо в Рочестере, подтвердил все слова докторов «Дигнити», и каждый день, просматривая подробный отчёт с ее показателями, заключал, что всё пока держится на одном уровне. Это было не плохо и не хорошо; доктор подробно объяснил им, что значит отек мозга и что первостепенная задача врачей — это помочь ему вернуться к исходному состоянию, хотя сделать они могли не так уж и много… Только время, поддерживающие жизнь Джо препараты и качественная забота о ее теле, чтобы после комы ей было легче восстановиться.       В «Дигнити Хелс» купили оборудование поновее, которое могло бы Джой понадобиться. Кевин с трудом отыскал специальный матрас, который с помощью мини-импульсов заставлял кровь циркулировать по тканям в темпе, предотвращающем пролежни, словно она двигается сама — это была относительно новая разработка научного университета «Торен Хилл» в Огайо, которую порекомендовал им реабилитолог из Рочестера. Доктор Гарабедян, нейрореабилитолог из Вашингтона — ему Рейна лично дозванивалась часов пять, — прилетел в Лос-Анджелес вчера и теперь останется здесь до тех пор, пока Джой не станет лучше.       Все ждали, когда это случится. Все ждали хотя бы маленького, крошечного сдвига, чтобы подпитать надежду, тлеющую внутри оранжевым костерком, и замечали любое внешнее изменение. Веки Джо больше не были такими опухшими, лиловые синяки под ними почти сошли… Интубационную трубку, с помощью которой аппарат ИВЛ дышал за Джой, спустя несколько дней заменили трахеостомой — очередной дыркой в теле, пробитой на этот раз в ее горле.       Перемещать Джо в другую клинику доктор Альварес им запретил.       И вот, время шло, а Джой по-прежнему лежала в этих четырех унылых стенах — в чертовой неопределенности. Жизнь как фильм или песня: бегунок, уверенно ползущий вперёд, резко остановился.       Рейна сидела, прислонившись затылком к холодной белой стене, и видела перед собой две мутные линии. Пауза.       Кома.       — Здесь такой блевотный кофе, — озвучила Роуз то, что Рейна, как и, впрочем, все остальные, уже давно успела понять. Эр очевидно пыталась ее отвлечь. — Я заехала по дороге в «Тыкву», купила нам какао. Ради разнообразия, он там очень вкусный… Твой рецепт?       — Да, — слабо улыбнулась Рейна и взяла большой оранжевый стакан, заботливо ей протянутый. Когда она в последний раз заезжала хотя бы в одну свою кофейню?.. В голове все было чертовски спутано, как клубок нарочито перемешанных ниток. — Спасибо, Эр.       — Эй, ну ты вообще что-то разладилась, — неодобрительно нахмурилась она и обняла Рейну одной рукой, присев рядом. — Джо поправится. Вот увидишь, все будет хорошо. Пей какао.       Они наблюдали за Джо через прозрачную стену. Точнее, за Джо и Рене… И Эмили. Точно, Эмили.       Рене, поджав под себя ноги, сидела на кресле рядом с кроватью и читала ей Диккенса. Эмили частично лежала у коленей Джой, частично сидела на стуле; она вообще от нее не отходила — почти ничего не говорила, выглядела как Каспер в лучшие годы жизни и не реагировала на попытки отправить ее домой хотя бы просто для того, чтобы нормально поспать. Никто не ожидал такого от Томпсон. Вечно смешная, всегда бодрая, абсолютно невозмутимая — она погасла, как фитилёк.       Без Джой мир будто бы посерел.       Рейна поежилась, укутавшись посильнее в свой вязаный кардиган, который валялся в ее машине не меньше полугода, прежде чем она снова его надела. На улице было тепло, но она постоянно мёрзла. В стенах больницы не так сильно, как в доме, даже несмотря на то, что тут как сумасшедший работал кондиционер. Здесь, пока Джо была на виду, Рей почти полностью отпускала выкручивающую ее тревогу.       Она полагала, что нечто подобное испытывали и остальные. Им было необязательно постоянно находиться в больнице, но Эр с Али, как и Рейна с дочкой, как Эмили — они проводили в реанимации «Дигнити Хелс» больше времени, чем где угодно еще. Кевин с Амелией, Рикки, Анни и пара инженеров из «БМВ», чью фамилию Рей к собственному стыду постоянно забывала, тоже приезжали сюда, как только заканчивали работу. Отчитывались, будто бы Джой их слышала… Рейна усмехнулась, вспомнив, как один раз зашла в палату как раз в тот момент, когда Кевин жаловался ей на Совет. И как только Рей могла требовать от Джо бросить свою работу? В офисе все ждали ее не меньше, чем в семье.       — Доктор Гарабедян говорит, что наши посиделки тут идут Джо на пользу, — вдруг сказала Роуз, явно прочитав ее мысли. Когда Рей повернула голову, Роуз смотрела прямо перед собой и легонько улыбалась — так нежно, что, казалось, мыслями она далеко отсюда. — Знаешь, когда-то, когда ей было лет пять или шесть, она подхватила стрептококковую инфекцию и ей пришлось лежать в клинике две недели. У нее были кошмарные нарывы… сразу несколько, по всему телу. Их вскрывали, чистили, а потом всё по новой. Я тогда каждый день после школы ездила к ней. Джо была такой маленькой и смешной, всегда храбрилась перед операцией. Делала вид, что ей совсем не страшно.       Рей невольно представила, как пятилетняя крошка — забавно лохматая и голубоглазая, прямо как их Рене, — гордо задирает подбородок и позволяет колоть ей уколы. Она улыбнулась, так же, как Роуз.       — Джой очень сильная, — спокойно кивнула Эр, и в ее голосе так кстати слышалась стальная уверенность. — У нее бывали тяжёлые времена… конечно, как у всех. Это жизнь. Но она всегда со всем справлялась. Она единственный человек, от которого я никогда не слышала, ну, знаешь, крайней степени отчаяния. Когда Джо доходит до точки кипения морально, она просто начинает что-то делать. Работать. Отвлекаться. Она никогда, никогда не сдастся, потому что она слишком упрямая. Всегда была.       — Да, — согласно кивнула Рей. — Такая ослица…       Они коротко рассмеялись. Всё-таки им необходимо было ненадолго отвлекаться, пусть даже пока и вот так…       Эр вспомнила ещё одну историю из их детства, а потом ещё и ещё, уже не касающихся никаких больниц и болезней. Поведение маленькой Джо очень напоминало поведение Рене в детстве: тот же кураж, такой же отказ слушаться с первого раза, утомительные шалости вроде нарисовать цветочек на важных документах, или срочно потребовать папайю в три часа ночи. Мать и дочь, боже, Рей словно не родила Рене, а скопировала.       Они, эти две безумно похожие девочки, были самым большим счастьем в жизни Рей. Сейчас, когда Джо лежала на той жуткой кровати, с кучей трубок, поддерживающих ее жизнь, Рейна с каждым днём всё отчётливее понимала, как сильно любит ее. Они всё смогут решить. Они всё обсудят. Они должны… Никто и никогда не заменит ей Джо, нет. Какой бы замечательной ни была Лори, Рейна просто не могла дать ей то, чего она на самом деле заслуживала. И заслуживает. Просто не с ней.       Лорейн, будто бы ощутив, какой кавардак творился в голове Рей, внезапно возникла в конце коридора. На ней был ее чуть помятый медицинский костюм и белый халат — такой же неидеальный, потому что она не особо заморачивалась, и наверняка уже пропахший мятным эфирным маслом. Лорейн много курила, так что на работе обычно пшикалась мятой с неистовой одержимостью.       Видеть ее в отделении реанимации Рейне приходилось чаще, чем она ожидала. Судя по всему, Лорейн теперь брала больше смен: как минимум раз в день Рей замечала, как в конце длинного, почти всегда тихого коридора спешно везут каталку в сторону операционных — и среди врачей через раз мелькал ярко-зеленый костюм Лорейн.       Рейна поднялась, вынужденно прервав разговор с Роуз. Роуз тоже встала, посчитав, видимо, что Лори хочет сказать что-то по поводу Джой — она до сих пор не знала, что Рей знакома с Лорейн ближе, чем с доктором в «Дигнити», но когда она прочитала вышитое на халате имя, то тут же поджала губы. Видимо, кто-то все же сказал ей.       — Вы хотите нам что-то сказать насчёт Джо? — все же уточнила Роуз. — Или это что-то… личное? Лорейн, — Эр произнесла ее имя почти так же, как это делала Джой — как будто у нее во рту сидит земляная жаба.       — Все правильно. Это личное, — умиротворённо хмыкнула Лорейн.       Эр понятливо подняла ладони в жесте «я умываю руки» и ушла к Джой в палату. Рейна заправила за ухо прядь волос; она сложила руки на груди, чтобы хоть как-то скрыть собственную неловкость, но, наверное, Лорейн заметила, что на самом деле Рейна ощущала себя отвратительной. Так, как Рей поступила с ней, поступают только метущиеся маленькие девочки.       — Выглядишь усталой, мышка, — тихо констатировала Лори. От участливой, нежной теплоты в ее голосе у Рей в сердце болезненно хрустнуло, словно там сломался поношенный механизм.       — То есть очень плохо? — вымученно улыбнулась ей Рейна. Конечно, эти слова — всего лишь способ заполнить молчание, но и без этого вопроса Рей знала, что ещё вчерашняя растрепавшаяся коса, опухшие глаза и ничем не замаскированные синяки под ними вовсе не красили сорокалетнюю женщину, но внешность сейчас была последним пунктом в списке ее беспокойств.       — То есть тебе нужно… — она запнулась, подбирая наиболее тактичное выражение. Удивительно, что Лори обычно не утруждала себя тактом — но только не с Рейной, — попытаться найти что-нибудь, чем ты можешь себя занять. Кроме бесконечного торчания под реанимацией. Это убивает. Жизнь не остановилась.       — Остановилась, — возразила Рей, глядя на Лорейн с изможденной открытостью. — Остановилась, Лори.       — Я пришла, потому что собиралась отдать тебе…       — Джой! Джо, боже, позовите врача!!! — полный ужаса крик Роуз сразу же подхватил истошный визг какого-то из подключенных к Джо мониторов, а может быть, и всех вместе. Гул в ушах Рей от всех холодящих душу звуков стал оглушительным — и она, как в замедленной съемке, повернула голову в сторону прозрачной стены реанимации.       Лорейн сорвалась с места в долю секунды. Она забежала в палату, и с конца коридора за ней помчалась пара проходящих мимо медсестер. Рей остолбенела, беспомощно глядя на то, как Лори оперативно что-то распаковывает и вводит Джой шприцом через катетер, а затем кричит, чтобы все вышли к чертовой матери. Рейна судорожно вдохнула и поняла, что совсем не может дышать — ровно тогда, когда в помутненном поле зрения мелькнуло большое красное пятно под головой Джой.       В следующий момент судорожный припадок, какие Рейна несколько раз видела у эпилептиков, заставил ее тело сотрясаться с безумной силой. К одиночному визгу аппарата прибавился ещё один, а потом громогласная сирена над ее палатой разорвала остаточный покой коридора.       Выбежавшая оттуда Рене вцепилась в Рей с испуганным всхлипом.       — Код красный, код красный, код красный! — от голоса одной из медсестер, видимо, в пейджер, Рей пошатнулась.       — Скальпель! — завопила Лорейн. — Твою мать, коли быстрее, она умрёт!..       Рейна успела подумать о том, что всё это — сон. Просто сплошной кошмар.       И отключилась, не слыша уже ничего.

* * *

      — …все дело в том, что, скорее всего, одна из медсестер забыла вколоть мисс Джет один из…       — Что значит «забыла»? В смысле — «забыла»? Вы вообще нормальные? Как она могла забыть?!       — Миссис Норгаард, нам очень жаль, мы приносим свои…       — Я не хочу ничего слышать! Моя сестра могла умереть из-за того, что здесь работают конченые бездари, какие-то безответственные идиотки, вы хоть понимаете, о чем говорите? С этого момента я хочу, чтобы никто из ваших тупых медсестер не подходил к ней даже близко! Мы пригласим своих врачей и медсестёр и они будут находиться возле нее круглыми сутками, это ясно?       Раздраженный голос Роуз звучал знакомо и в то же время нет — Рейна ещё не доводилось слышать ее такой взвинченной. Казалось, она вот-вот взорвётся от злости.       Но самым главным было не это. Рей медленно открыла глаза, осторожно выдохнув остатки леденящего страха. Джой жива. Самое главное, что она — жива.       Когда Рейна осмотрелась, то поняла, что она лежала на кушетке в зале ожидания. В просторном помещении, где пахло хреновым кофе и пончиками, были хаотично размещены небольшие диваны, кресла, стулья и кушетки. Вечерний свет фонарей проникал сюда вместе с головной болью. Она привстала на руках и поморщилась.       Рене улыбнулась ей, так вовремя возникнув рядом. Лицо Рей моментально вспыхнуло. Господи, все остальные так хорошо справлялись со всем, и только она одна, как последняя истеричка, совершенно не могла себя контролировать. Мало того, что рыдала все время, так ещё и это…       — Прости, детка, — Рейна трухнула головой в попытке сбросить с глаз мутную пелену. — С нашей Джо все в порядке? Ну, насколько возможно… Прости за это.       — Не надо извиняться, мам, — понимающе ответила Рене и погладила Рей по волосам. — Как ты себя чувствуешь? Мама Джо в порядке… стабильно, как и было.       — Хорошо, — выдохнула Рейна и, прикрыв глаза, прислонилась затылком к холодной стене.       — Так как ты? Давай поедем домой. Примешь успокоительное, хорошо?       Рей тепло улыбнулась дочери. Она считала, что Рене повзрослела в Рейкьявике, потому что так много дней провела без своих родителей, но куда заметнее их девочка повзрослела сейчас. Это было вовсе не хорошо, но Рей не могла не заметить, как трогательно Рене проявляла свою любовь. Ничего подобного от колючей тинейджерки ждать раньше не приходилось… Рейна потянулась к ее щеке и слегка погладила бледную кожу подушечкой большого пальца. Рене осталась покорно стоять, улыбаясь Рей в ответ.       В больших голубых глазах плескалась расстерянность.       — Моя заботливая девочка.       — Только никому не говори, что я такая, — смутившись, хмыкнула Рене.       — Замётано, — подмигнула ей Рей.       Тем временем Роуз закончила разговор (или, скорее, гневный монолог) с доктором, которого Рей раньше не видела, и подошла к ним. Она обняла Рене за плечо и ободрительно ей улыбнулась. Эр, как и Джой, была высокой, и Рене ещё пока не дотягивала до ее роста, так что она посмотрела на нее снизу вверх — и эти их переглядки позволили Рей укрепиться в уверенности, что Эр поддержала Рене, когда Рейна позорно рухнула в обморок.       — Ну, как ты? Все хорошо? — с неподдельным волнением спросила Роуз. Рейна кивнула. — Отлично. Я знала, что все будет хорошо.       — Откуда в тебе столько оптимизма? Где он помещается у тебя? — с доброй усмешкой поинтересовалась Рейна. Роуз дурашливо приложила ладонь к сердцу — вот здесь. — Что бы мы без тебя делали…       — А без меня не надо ничего делать, — наставительно ответила Эр. — Давайте-ка, шуруйте домой. Не приезжайте завтра сюда, займитесь чем-то другим. Завтра, кстати, приезжает Лиам, так что ему понадобится компания, ладно? — обратилась к Рене она. Принцесса с энтузиазмом кивнула, исполнительно отдав честь. — Вот и замечательно. Нечего раскисать.       — Есть нечего раскисать, — засмеялась Рене.