Фимка и Никитка

Затеяли как-то Никитка с Фимкой спор, кто из них первый по воробью из рогатки попадет. Спор, на самом деле бессмысленный, Никитке-то аж десять лет уже было, он с рогаткой едва ли не спал, а Фимка — сопля зеленая, только-только стрелять учился. Только вот не спорить Фимка не мог, это ж Никитка предложил, как тут откажешь? Никитка для Фимки, у которого ни отца, ни братьев не было, только мамка, был целым миром, и отказывать ему Фимка не умел. Оно ж и рогатку-то Никитка ему сделал, с месяц назад, на седьмой день рождения. И ведь чудо, а не рогатка: ровная, красивая, с упругим жгутом вместо резинки — загляденье! Фимке даже казалось, что она лучше, чем у Никитки, но он об этом скромно молчал — кто много хвастает, у того первого и отбирают, это все знают. Вот и выходило, что не согласиться Фимка просто не мог. Думал, Никитка быстро выиграет, да и оставит птиц в покое, не беда. Только быстро не вышло — воробей, в отличие от банок и мешков, по которым они с Никиткой стреляли раньше, на месте не сидел, взлетал сразу, стоило на него рогатку навести. Никитка злился, пыжился, торопился, даже камни с земли подбирать не успевал толком — а все мимо. Фимка от такого аж сам втянулся, а не просто подыгрывать и ждать конца стал. Стреляли-стреляли они, всю дорогу истоптали, пальцы от резинки у обоих уже посинели, а воробью хоть бы хны! Отпрыгивает, отлетает, мечется немного над самой землей, а потом снова садится. Так и водил их с места на место, пока к Никиткиному дому не привел. Вот тут-то и вышла незадача. Воробей, будто нарочно, на оконный карниз сел, а Фимка, окрыленный азартом, вовремя не остановился. Секунда — и нет воробья, снова улетел. А там, где он сидел, дыра в стекле, и осколки рассыпались. Чудо, что все стекло не высадилось, да только кому от этого легче-то? Никитка на все это дело посмотрел, глаза от страха выпучил, а потом ка-а-ак зарядит Фимке подзатыльник и прикрикнет: — Чего встал? Дуй давай, пока отец не пришел! И пинка ему дал — то ли от досады, то ли для ускорения. Фимка медлить не стал, и правда драпанул. Про дядю Гришу, отца Никитки, все мальчишки в округе знали, что его сердить не надо. Свой, чужой — всех детей за уши оттаскать был готов, если те ему мешали, а уж с какими рубцами и синячищами сам Никитка иногда ходил… Фимка замедлился, поняв, что натворил, но вернуться не решился. Никитка же сам его прогнал, значит, не хотел, чтобы Фимка его отцу попался. Только вот стыд от этого в груди еще сильнее жечь начал. Фимка рогатку в руках сжал посильнее, дальше к дому пошел — а ноги едва шевелятся от досады, и в носу щекотно очень, как когда Никитка в него одуванчик пушистый сунул. Пришел Фимка домой, всхлипывает от стыда, жалеет Никитку, а тут раз — мать на пороге, полы моет. Как услышала она, почему Фимка плачет и отчего несчастный такой, так и схватила его за шиворот, штаны вниз дернула и ну давай той же тряпкой, которой только что пол терла, его пониже спины охаживать. Фимка дергался, пищал — а шибко не вырывался. Поделом ему, на самом деле. Никитке в сто раз хуже сейчас. А мамка что — посердится, да и пересердится. Тряпку уберет, его отпустит, а потом и помирятся как-нибудь. Только вот мамка в этот раз не пересердилась. Фимка уж и реветь от трепки начал, а не от стыда, и о прощении просить — а она все ни в какую. За ухо его лицом к себе развернула, рогатку из рук вырвала, попыталась сломать, но не смогла — рогатка и вправду чудо, не треснула, — только жгут сдернула, а потом объявила: — Вот иди теперь к Григорий Ивановичу и извиняйся. Фимка аж обомлел весь от страха. Он же оттуда так бежал, его Никитка аж пинком выгонял, а мамка его обратно теперь посылает? Не согласился Фимка — слезы льет, молит о пощаде, боится, что дядя Гриша убьет его, если увидит, а мать не сдается, снова тряпкой замахивается и твердит: — А вот и пускай убьет. И пускай! Ишь, хнычет он! Отца нет, так пусть тебя хоть сосед воспитает по-мужски. Куда не приду, все твердят — безотцовщина, сразу видно, некому мужскую руку приложить! Вот иди и отвечай теперь за то, что натворил. А что с тобой делать пусть Григорий Иванович и решает. Фимка похныкал еще, за юбку мамкину хвататься пытался, а потом сдался. Рогатку с полу поднял — а то мамка выкинет еще, — а жгут не решился, и пошел, свято веря, что домой уже никогда не вернется. Штаны ему мамка подтянуть запретила — наоборот, снять заставила, чтобы соседи видели, каким он и зачем идет, так что обратно к Никиткиному дому Фимка снова бежал. Юркнул в собачью дыру в заборе, надеясь, что из соседних домов на него никто не смотрит, старательно вытер слезы рукавом, подобрал с земли камень, будто надеялся им от дяди Гриши отбиться, и пошел дальше, неторопливо перебирая ногами по земле. Дошел до разбитого окна, думал дальше идти — к крыльцу, и не смог, страх не пускал. Мысли в голове вертелись слишком невеселые — как дядя Гриша его убивает, а мама на похоронах даже не плачет, наоборот — твердит, что так этому Фимке и надо, что его убили. Не будет больше безотцовщиной. В доме у Никитки тихо было — ни свиста розог, ни хлопков ремня, которые Фимка иногда подслушивал, точно зная, что Никитке попадет и надеясь, что друг после этого сразу снова на улицу выйдет, — и это пугало еще сильнее. Значит, Никитка там уже мертвым валяется, а скоро и самого Фимку зашибут! Интересно, а умирать, когда друг уже мертвый, страшнее, чем просто, или наоборот? Сил двинуться с места не было. Воли ослушаться мамку и вернуться домой — тоже, да и совесть не позволяла снова улизнуть, бросив друга, и Фимка позвал, старательно вытягивая голову к дырке в окне: — Дядь Гриш! Дядя Гриш! Дядя Гриша вышел из дома нескоро — хмурый, грозный, еще более огромный и внушительный, чем обычно. Посмотрел на Фимку, дернул подбородком, то ли отмахиваясь, а то ли просто разминая шею, и спросил: — Чего тебе? Будто не знал ничего, будто не видел, что Фимка перед ним в одной рубашке стоит! Фимка совсем стушевался, поняв, что Никитка его не выдал, всхлипнул, а потом молча достал из-за спины рогатку и камень, который подобрал только что. И порадовался украдкой, что жгут дома подбирать не стал стал — уверен был, что дядя Гриша им же его и придушит. Дядя Гриша душить не стал, только посмотрел внимательно — один в один, как Никитка на окно смотрел! — подумал, а потом понял: — Мать послала. Не спросил даже, просто констатировал, но Фимка на всякий случай кивнул. — Твоя работа? — уточнил дядя Гриша, кивая на окно. Фимка окоченел весь, двинуться не может, только страх глотает, будто касторку при болезни — тяжело и с неохотой. Дядя Гриша в этот раз сам кивнул, а потом сделал шаг вперед и крепко ухватил Фимку за ухо, больно вывернул его, а потом пошагал к крыльцу. Фимка от страха и досады даже рогатку с камнем выронил. Никитка стоял в углу большой комнаты — едва не упираясь затылком в книжную полку над головой. Он даже не обернулся, услышав, как Фимка с дядей Гришей вошли, разве что вздрогнул слегка, и Фимка окончательно скис. Ягодицы у Никитки сплошь были полосатые, с яркими крапинками — будто рябина зимой, когда все кругом белеет от метелей и вьюг, а они висят, — чуть оттопыренные назад. Петухи так же ходят, отклячив хвост, как Никитка в углу стоял. Фимка понимал, что друг жив, раз стоит и всхлипывает, но облегчения от этого не чувствовал. — Сколько я тебе выдал? — спросил дядя Гриша. Фимка едва не пискнул, что еще нисколько, но Никитка опередил его, икнул из угла: — Сто. Фимка вздрогнул. Разве можно такое пережить? Мамка его сколько, раз двадцать тряпкой огреть успела, пока не выгнала? И то вон как больно! А тут… — Слышишь, что тебе причиталось? — спросил дядя Гриша, еще сильнее выкручивая ухо. Фимка вытянулся весь, стараясь уменьшить боль, напружинился, а Никитка наконец почувствовал неладное, обернулся и охнул. — Радуйся, что этот гаденыш за тебя уже получил, — сказал дядя Гриша. — Тебе теперь за его вранье получать. — Не надо, бать, — тоскливо попросил Никитка. — Не хватило? — прикрикнул на него дядя Гриша. — Добавлю. После того, как этого выдеру. Фимка облегченно ойкнул, когда дядя Гриша, наконец отпустив его ухо, толкнул его к небольшой софе у стены, прямо рядом с Никиткой, и тут же охнул снова, потому что оказался прижат к ней и совершенно беззащитен. Дядя Гриша не делал скидки ни на трепку, полученную Фимкой от матери, ни на его возраст — снова взялся за розги. Ух как Фимка верещал, как дергался — мамка его, сколько раз шлепала, ни разу такого не видела, — а толку не было. Гадкие прутья жалили, словно осы, кололи, будто сплошь состояли из заноз, и обжигали, как печная заслонка. Фимка уже и реветь не мог, и криком горло до хрипоты ободрал, а легче не становилось — удары сыпались и сыпались, били его, как неожиданный град бил овощи в огороде. Никитка снова реветь начал — вслух, не сдерживаясь, будто Фимкина боль и ему передалась, — но не лез, а Фимка его за это и не винил, хоть и мечтал о спасении. Он бы на месте Никитки тоже не полез, наверное. — Тридцать, — объявил дядя Гриша, чиркая розгой наискосок, задевая кончиком Фимкину левую ногу и этим убивая его, будто вражеской пулей. — Подымайся. Фимка не мог подняться — не было в нем ничего, что могло бы его поднять. А в дяде Грише было — он снова ухватил Фимку за ухо и потянул так, что на мгновение даже жар в иссеченном заду затмил. — Двигайся, — рыкнул дядя Гриша на Никитку, запихивая Фимку в тот же угол. А потом быстро-быстро замахал розгой снова, охаживая Никитку по ногам прямо там же и жутко пугая этим и без того едва живого Фимку. — Чтоб не перечил. Стойте, пока не выпущу. И ушел, скрипя половицами, оставил Фимку и Никитку с их общим горем. Фимка, так и не отойдя толком от боли, боялся теперь одного — что Никитка с ним водиться бросит. Правильно старшие мальчишки говорят, от мелюзги одни проблемы! — Ты потерпи, — шепнул Никитка, разгоняя тучи. — Оно только первое время больно, а потом ничего, отпустит. И по загривку Фимку потрепал — быстро и неловко, явно боясь, что отец вернется, но все равно к месту. — Мамка рогатку сломала, — признался Фимка, будто это было худшей из его неудач за сегодня. — Жгут оборвала. А деревяшку я тут, у тебя потерял. И снова носом зашмыгал, жалея уже и себя, и драгоценный, долгожданный подарок, и Никитку, который старался и делал ее. — Значит, новую сделаем, — пообещал Никитка. — Жгутом разживемся, и сделаем. Обещаю. — А где? — спросил Фимка. — Что? — Жгут где возьмем? Никитка помолчал, и Фимка понял, что не слишком хочет знать, где Никитка раздобыл его в прошлый раз. Хватит и знания, что за неделю до его именин Никитку отец драл так, что и подслушивать не надо было, чтобы узнать. — Не надо жгут, Никит, — попросил Фимка. — Может, мамка и не выкинула. Я найду! — Разберемся, — вздохнул Никитка. — Ты главное потерпи.