Фимка и Никитка

О том, чтобы подарить Фимке рогатку, Никитка еще по зиме задумался, когда заметил, с какой завистью Фимка на его собственную рогатку смотрит. А еще бы ему не завидовать! Все кругом забавляются, снегом ее вместо камней заряжают и в спины стреляют исподтишка, а Фимка не может, только наблюдает со стороны и вздыхает. Никитка сжалился даже, свою одолжить предложил, думал, вместе будут — один снег лепит в комья, второй бьет, но Фимка отказался. Твоя же, говорит, рогатка, тебе и играть. Значит, решил тогда Никитка, рогатки две нужно — на каждого. К делу он ответственно подошел, с головой — если уж и делать подарок, так на совесть! Поначалу пытался у отца полено какое-нибудь выпросить, или дощечку, чтобы из нее саму рогатину выстрогать, но отец не давал. Сказал: сам иди и пили себе, раз надо, а готовое брать не смей. И инструменты тоже не дал, чтоб Никитка их не сломал ненароком. Никите обидно от такого, конечно, стало, но сдаваться он не захотел. Несколько недель по лесу после школы да домашних дел шатался, к каждому дереву присматривался, все искал — а подходящей ветки так и не нашел — все тонкие и гибкие, из таких рогатку не сделаешь. Помощь пришла неожиданно — Анатолий Федорович, трудовик школьный, подсобил. Увидел однажды, как Никитка по лесу шастает, спросил, в чем дело, а потом и говорит: — Приходи после уроков. Поможешь кабинет прибрать — выдам доску. Никитка, обрадованный такой удачей, на следующий же день пришел — забыл, что Анатолий Федорович только по средам в школе бывает, а в остальные дни дома столярничает. А потом до конца четверти к нему ходил: сначала прибирать помогал, а потом старательно размечал и строгал дощечку, чтобы все по науке сделать, а не абы как. Даже зашкурить рукоятку смог так, что ни одной занозы не осталось! И углубления специальные подточил, на которые потом резинку натягивать надо будет — не сам конечно, с помощью, но все равно. В общем, к весне рогатина уже готова была, и Никитка представлял себе, как обрадуется Фимка такому подарку, но тут новая проблема нарисовалась — резинки подходящей у Анатолий Федоровича не нашлось. — На рогатку же упругая нужна, крепкая, — оправдывался он, пока Никитка соображал, как теперь быть. — Такой еще разжиться надо. Никитка снова стал ходить и искать — а что делать? Со своей рогатки снимать резинку и не думал — это ж преступление целое, рогатку разобрать! Даже ради друга так поступать нельзя. Никитка все думал, думал, а время поджимать начинало. Уже и март закончился, и снег везде растаять успел, и апрель к середине подошел, а хороших идей все не было. А к концу апреля, понимая, что день рождения у Фимки уже вот-вот настанет, Никитка понял, что хорошей идеей резинку и не добудет, и пошел плохую идею исполнять. Мама Никиткина медсестрой работала — и в школе Никиткиной, и в больнице, и так — по домам ходила, старикам помогала. Конечно, идея жгут вместо резинки использовать, у Никитки чуть ли не первой возникла, но он ее все гнал от себя — это ж целое воровство получится, нельзя! Теперь выходило, что иначе никак. Шанса к маме на работу пробраться Никитка долго ждал — не заявишься же так просто в больницу, мама сразу неладное заподозрит. Если повезет, просто больным посчитает и снова уколы витаминные — жуть какие болючие! — колоть станет, а если про его затею узнает? А потом все опять само вышло — Никитка ободрался сильно, сам кровь остановить не смог, ну и решил — шанс. Мама, конечно, по началу перепугалась немало. Стала причитать, переживать, локоть Никиткин осматривать и промывать. Но это пока ей Никитка не рассказал, что ободрался, когда на спор на чердак Ванькин — одноклассника — без лестницы забирался, а как рассказал, так мама причитать и перестала, затрещину ему влепила и пообещала отцу все рассказать. Никитка, сказать честно, не слишком испугался — понимал, что вечером его так и так выдерут, и уверен был, что ободранный локоть и глупый спор много проблем не добавят. Дождался он, чтобы мама из кабинета вышла, юркнул к шкафу, из которого она йод и бинты доставала только что, жгут хвать — и убежал. Быстренько рогатку доделал, спрятал надежно, чтоб отец даже случайно не наткнулся — в погребе, за самыми старыми банками, про которые, кажется, все и забыли уже, — и стал ждать участи. Надежды на то, что пропажу не заметят, у Никитки не было. Он не сомневался, что жгута хватятся — он же яркий такой, приметный, на серых металлических полках в шкафчике том сразу в глаза бросался! Так что допросу вечером не удивился, и тому, что мама требовала вернуть пропажу — тоже. Разумеется, было стыдно, но отступать Никитка не хотел, и твердил решительно: — Не брал. Ух, как мама кричала и по губам за вранье лупила, ух как отец за ухо по комнатам его таскал, пока искал, где Никитка жгут спрятал — кошмар! А Никитка так и не выдал себя, так и не сознался. Порка получилась долгой, страшной. Отец его сначала ремнем налупил, да так, что молча терпеть у Никитки совсем не получалось, потом пряжкой несколько раз приложился, будто клеймил. А когда закончил и снова Никитку за ухо ухватил, не в угол повел, как обычно, а на улицу, за забор, через дорогу и к лесу. Самому себе прутья резать, хныча от боли после ремня, оказалось очень унизительно. Никитка знал, что Фимка иногда подслушивал его мучения, чтобы потом заявиться и позвать гулять, отвлекая от неудач и страданий, и очень боялся, что друг окажется поблизости и теперь. Вглубь леса отец заходить не стал, и Никитка оказался невольной демонстрацией отцовских методов для проходящих мимо него местных. Розог отец заставил нарезать много, и все, как одна, толстые, длинные, гибкие — такие парой ударов не измочалишь. Никитка думал, что после ремня розгой уже и не так больно будет — мама иногда от досады лупила его мухобойкой, пока Никитка в углу после отцовской порки стоял, но эти удары были почти неощутимы. Ошибка была горькой, но жалеть о ней времени у Никитки не было. Сколько он в итоге получил, Никитка не знал — отец не объявил, а сам Никитка сбился со счета после сотни (скорее от страха, но все же), — но по тому, сколько раз отец делал паузы, знал — пруты он менял девять раз. Ни ужина, ни молока перед сном Никитке не дали, так дотемна и продержали в углу, требуя рассказать, где жгут, и каждый раз, услышав отказ, повторяли: — Значит, дальше стой. Когда время ко сну готовиться подошло, отец в заключительный раз спросил: — Куда девал? — Никуда не девал, — упрямо отозвался Никитка, понимая, что теперь, когда самое страшное уже позади, сдаваться точно смысла нет. — Чтоб завтра вернул, — сказал отец. — Или снова выдеру. И ведь выдрал, не соврал! А потом и мама «подсобила», измазала всего Никитку от копчика до колен зеленкой, чтобы «заразу не занес». Жгло Никитке от такого лечения нестерпимо, все рубцы и просечки корками покрылись и к одежде липли периодически, но он терпел и жгут так и не вернул. Все свободное время дома отлеживаться старался, чтобы в новые передряги не встревать и шевелиться поменьше — боялся, что к Фимкиным именинам не оправится. Фимка на него за это время даже обидеться успел, но отошел быстро — видимо, понимал, что не до прогулок Никитке было. Значит, снова подслушивал. А в день праздника Фимка, увидев рогатку, так обрадовался, что чуть Никитку с ног не сшиб, обнимая. Смутился, конечно же, тут же, извинился — а все равно светился от радости и благодарности. И Никитка тоже светился, потому что только в этот момент окончательно и поверил, что все не зря было. А рубцы еще через неделю после этого почти полностью сошли, болеть перестали и забылись. Потому что плохое вообще быстро забывалось. Перекрывалось хорошим.