Берлинский монстр

День выдался солнечным и теплым, от снега с дождём остались только высыхающие лужи да тающие черствые кучки, словно погода была капризным ребёнком, получившим наконец свою игрушку и успокоившимся. Гермиона с матерью решили прогуляться в парке неподалёку от дома и по пути взяли пару стаканчиков кофе в кафе Romance, что рядом с входом в парк. Пригретая тёплыми лучами трава благодарно колыхалась, отдавая влагу и наполняя воздух терпкой свежестью. Птицы носились с ветки на ветку и о чем-то возбужденно чирикали. Когда подул легкий ветерок, обдав мать и дочь прохладными запахами зелени, а Гермиона Грейнджер сделала очередной глоток теплого кофе, фраза, в которой ощущалось любопытство с настороженностью, вырвала её из беспечной расслабленности. — Я слышала мужской голос, проходя вчера мимо твоей спальни, — сказала Джин Грейнджер. Пальцы Гермионы крепче обхватили стаканчик. — И что? — Это тот самый друг? — продолжала спрашивать мать. — Да. Джин тяжело вздохнула. — Гермиона я не хочу на тебя давить или вмешиваться в твою жизнь… — Так не вмешивайся, — оборвала её Гермиона. Пальцы сильнее вжались в стаканчик, образовав на картоне небольшую вмятину. Мать растерянно посмотрела на дочь, будто решая внутри дилемму. — Я просто тревожусь за тебя. Можно сгоряча наделать ошибок, разрушить то, что строилось годами, а потом горько пожалеть об этом. Гермиона резко посмотрела на мать. В её взгляде пылало, что-то такое, что заставило Джин Грейнджер слегка отшатнуться. — Да. Именно так. Ты говоришь абсолютно верно. Пальцы Гермионы безжалостно сминали целлюлозу. Мать слегка насторожилась, с сожалением посмотрела на дочь, как смотрят на булькающее молоко на плите, когда уже не надеются успеть остановить катастрофу. — Мне вчера звонил Рон. — Джин осеклась, увидев, как сверкнули глаза дочери. — Я не знаю, что произошло между вами. Но пойми, девочка моя, нет идеальных людей. Нет идеальных мужчин. И когда мы находимся в обиде, в злости на человека, нам может казаться, что где-то там есть что-то лучшее, более интересное… Но только потеряв человека, мы понимаем его ценность. — В точку, мама. А потом мы пытаемся вернуть человека, но уже поздно. Некоторые ошибки не исправить. Голос Гермионы звучал импульсивно и яростно, как нечто входящее в диссонанс с этим тихим мирным местом. Старушки, идущие впереди, недоуменно оглянулись, но тут же вернулись обратно к своим медленным текучим беседам. Джин растерялась. — Ты хочешь сказать, что у вас с Роном всё окончательно? — Да, мама. Поворачивать было поздно. Поздно было менять тему. Джин вступила на опасную почву, и теперь ей предстояло окунуться в эту топь с головой, захлебнуться в чужом гневе. — Но… хм… по разговору с Роном мне так не показалось. — А что тебе показалось? Гермиона старалась говорить тихо, чтобы не привлекать ничьё внимание, но её челюсти были настолько напряжены, что звуки исходили из её рта, как из плохо смазанного робота. — Ну… он говорил о том, что… — Джин сглотнула, — вы оба наделали ошибок, о том, что он признаёт свою вину, но важно, чтобы и ты признала свою… он говорил о каком-то мужчине, который встал между вами и что он готов простить тебя. Гермиона резко остановилась и зло рассмеялась. — Готов простить? ГОТОВ ПРОСТИТЬ? Несколько птиц, сидевших на близлежащих ветках, взметнулись в воздух. Шедшие впереди старушки снова обернулись на них. Джин Грейнджер испуганно затрясла руками: — Тише, дорогая. — ОН МНЕ ИЗМЕНЯЛ! Гермиона вернулась домой одна, оставив мать в парке. По дороге на неё накатили слезы, и она не пыталась их сдерживать. В глазах стояло жгучее слёзное марево. Идущие навстречу люди, казались смазанными расплывшимися фигурами. Увидев её заплаканное лицо, они виновато отворачивались, будто случайно стали свидетелями чего-то глубоко интимного. Отец был на работе, так что Гермиона спокойно прошла в комнату и бросилась на кровать, уткнув лицо в подушку, пока не выплакала всё без остатка. Чуть позже, когда она успокоилась, в дверь спальни постучали. — Входи. Джин приоткрыла дверь и осторожно заглянула в комнату. — У меня тут тыквенные кексы и чай. Хочешь? Гермиона сидела за столом, её бледное лицо светилось, озаренное холодным светом дисплея. На экране ноутбука был открыт сайт поиска работы. Она повернула голову и кивнула. Затем отодвинула ноутбук подальше, освободив место под кексы. Джин поставила поднос на стол и задержала взгляд на слегка опухшем лице дочери. — Прости меня, — сказала Джин. Гермиона кивнула. Джин робко попросила. — Можно мне остаться? Или хочешь побыть одна? — Оставайся. Джин села в мягкое большое кресло, стоявшее рядом. Гермиона налила чай и развернулась на своем крутящемся кресле к ней. — Есть что-нибудь интересное? — сказала Джин, кивнув на экран, где отображались вакансии. — Пара компаний. Отправила туда резюме. — Как ты? — В порядке. — Рон опять звонил. — Мам, пожалуйста. — Я не взяла трубку. — Спасибо. Комнату обволокло молчанием, в котором был слышен монотонный шум работающего процессора. Внезапно что-то щелкнуло, и шум прекратился, а экран потух, погрузив комнату в полную тишину. — Рано или поздно мне придется с ним поговорить, — сказала Гермиона. — Просто не сейчас. Джин в понимающем жесте склонила голову. — Всему нужно время. Гермиона задумчиво надкусила кекс, отхлебнула чай и посмотрела на мать. — Они все такие? — Кто? — Мужчины. Я думала, люди изменяют друг другу, потому что несчастливы в браке. Оказалось, что можно ходить налево будучи вполне счастливым. Джин устало улыбнулась. — Нет. Не все. Но достаточное количество, чтобы женщины перестали удивляться. Гермиона фыркнула: — Очень обнадеживающе. Джин помолчала, разглядывая свои руки. — Ты хочешь честный ответ или материнский? — А в чём разница? — Как мать я скажу, что ты умная, красивая и однажды встретишь человека, который никогда не причинит тебе боль. — А если честно? — Люди почти всегда причиняют боль друг другу. Даже когда любят. Особенно когда любят. Гермиона посмотрела на стену, где висел старый выцветший плакат Джеймса Д’Арси — её первой большой и серьезной любви. Тринадцатилетняя Гермиона повесила его над кроватью напротив окна, а двадцатилетняя она же отказалась его снимать. С тех пор, как Джеймс Д’Арси появился на её стене, она говорила с ним, делилась проблемами, желала ему доброго утра и спокойной ночи. Она видела себя взрослой, в прелестном голубом платье, и его рядом; его рука обвивает её талию, глаза смотрят восхищенно, голос шепчет на ухо приятные глупости, которые влюбленные обычно говорят друг другу. Этот плакат много лет висел здесь как ожидание, надежда, предвосхищение встречи с тем самым, единственным. А теперь как напоминание, что слишком многое она себе нафантазировала. Гермиона посмотрела на мать и сказала: — Тогда какой вообще смысл? — Боль — не единственное, что люди дают друг другу. Гермиона отвела взгляд к темному экрану ноутбука. — Он клялся, что любит меня. А я ему верила. Самое отвратительное даже не то, что он изменил… а что теперь я пересматриваю всё остальное. Каждое «люблю». Каждый вечер. Каждую поездку. Будто кто-то взял маркер и перечеркнул хорошие воспоминания. Джин медленно покачала головой. — Нет, милая. Так не работает. Если человек оказался слабым или трусливым, это не делает фальшивым всё, что было до этого. Твои счастливые моменты были настоящими. Просто они остались в прошлом. Гермиона долго молчала, задумчиво крутя чашку в руках. — Знаешь, что бесит сильнее всего? — Что? — Я всё ещё скучаю по нему. Джин протянула руку и накрыла её ладонь своей. — Это нормально. Сердце — ужасно непоследовательный орган. Она помолчала, а потом с мягкой улыбкой добавила: — Если бы здесь была тётя Дженис, она бы сказала, что слёзы воруют молодость и срочно заставила бы тебя нанести увлажняющий крем. Гермиона неожиданно прыснула со смеху. — О боже, да. И достала бы свою косметичку размером с чемодан. — И прочитала бы тебе лекцию о том, что мужчины приходят и уходят, а обезвоженная кожа остаётся навсегда. — Звучит очень в её духе. Тишина снова опустилась на комнату, но теперь уже не такая тяжёлая. — Кстати, раз зашёл разговор — сказала Гермиона, — в коробке внизу сервиз, который вы с отцом подарили нам на свадьбу. Надо бы его расставить на полках. — О, разумеется. Сделаем это вместе? Они спустились на кухню и стали раскладывать посуду. Джин доставала из коробки и мыла каждый предмет с той тщательностью, которая была свойственна её поколению — словно цивилизация только и держится на женщинах, умеющих правильно обращаться с сервизом. Гермиона вытирала его насухо вафельным полотенцем и ставила в кухонный буфет, в котором заранее освободили две полки. — Ого, а это что за прелесть? Я раньше её не видела, — Гермиона взяла с нижней полки медовницу в виде серебряной пчёлки со стеклянным брюшком и миниатюрной ложечкой. — Осторожнее, не разбей. Это твоей бабушки. Дженис недавно привезла. — По твоему у меня руки-крюки? В кармане её джинсов завибрировал телефон. От неожиданности Гермиона и правда чуть не выронила пчёлку, и от греха подальше убрала её на место. Взглянув на экран, она увидела сообщение от Северуса: Мне сегодня приснилось, что я провёл две недели с потрясающей женщиной. Такой приятный был сон, что я не хотел просыпаться. Она улыбнулась и написала:

Мне снился очень похожий сон.

Ответ пришёл не сразу. Гермиона успела вытереть ещё пару предметов. Джин в это время тщательно изучала у окна «мушку» на дне фарфоровой чашки, как будто та могла дать ей важную информацию. Снова вибрация. Чем занята?

Спасаю фарфор от пыли и пытаюсь не разбить семейные реликвии. А ты?

Сижу во дворе школы. Сейчас отведу последний урок рисования и домой — писать картину. Пауза. И почти сразу второе сообщение: Боже, это прозвучало слишком претенциозно. На деле буду стоять перед холстом, притворяясь человеком, у которого есть талант. Гермиона тихо усмехнулась. — Всё в порядке? — спросила Джин. — Да. Просто… сообщение. — От твоего друга? Гермиона подняла глаза на мать. Та казалась увлечённой мытьем фарфора. Слишком увлечённой. Будто только он её и интересовал, а вопрос к дочери — так, между делом, поддержать разговор. Гермиона не отвечала, и Джин продолжила: — Я не спрашиваю, кто он, — сказала она мягко. — Но он мне уже нравится. — Как он может тебе нравится? Ты с ним не знакома. — А это неважно. Важно, что он заставляет тебя улыбаться. Гермиона почувствовала лёгкое тепло в щеках — почти раздражающее, и неожиданно для самой себя быстро произнесла: — Его зовут Северус. — Северус… — повторила мать. — Красивое имя. Гермиона снова посмотрела в телефон и напечатала:

И что сегодня? Женщина в окне?

Пытаюсь. Пока получается скорее «мрачный прямоугольник».

То есть, немецкий абстракционизм?

Не оскорбляй немецкий абстракционизм. Она усмехнулась и поймала на себе многозначительный взгляд матери. Та осторожно спросила: — Он просто друг или?.. Гермиона медлила с ответом. Джин отвернулась к раковине, чтобы не смущать дочь ещё больше. Шум воды из крана. Скрип губки. Пустота на полках постепенно заполнялась сервизом. Гермиона подошла к окну и быстро пробормотала, как-будто признание вслух могло быть использовано против неё в суде: — Я им восхищаюсь. Я никогда и никем так не восхищалась как им. Ну, может быть, ещё папой, в детстве. «И возрастом он тоже ближе к папе, чем ко мне» — усмехнулась про себя Гермиона. Но расскажет она об этом как-нибудь потом. Снова послышался голос матери: — Помнишь знаменитую пословицу, которую любит повторять Дженис? — Да-да, — вздохнула Гермиона. — Не очаровывайся, чтобы не разочаровываться. Я пытаюсь, но это совершенно невозможно. Разве ты сама не была очарована папой? Она испытующе посмотрела на мать. Джин задумалась, скрип губки на несколько мгновений прекратился, и её губы улыбкой тронула тень воспоминаний: — Кажется, таких мужчин, как твой отец, больше не существует. Гермиона активно закивала: — Точно. Они будто вымирающий вид. — Ладно, — примиряюще сказала Джин, — не всегда нужно слушать то, что говорит тётя Дженис. — Хотя опыт у неё большой, — иронично подметила Гермиона, — Пять браков за плечами. — Эй, полегче, — осадила мать. — Мы не моем кости родственникам. — А зря, говорят, это укрепляет семейные узы. Они засмеялись. Гермиона снова взяла телефон и написала Северусу:

Как школа?

Один мальчик заявил, что Пикассо «рисовал как идиот». И это был самый умный комментарий за весь день.

Не скучаешь по университету?

Он ответил не сразу. Прошло какое-то время, и было перемыто какое-то количество посуды, прежде чем телефон снова завибрировал. Гермиона открыла чат: Иногда. Главным образом по иллюзии собственной значимости. Университеты очень хороши в этом — создают ощущение, будто твои мысли имеют огромный вес, только потому, что произнесены в древних стенах. Следом пришло второе сообщение от него: Если честно, мне сейчас больше нравится преподавать детям. Они, по крайней мере, честно сообщают, когда ты им наскучил. Гермиона прислонилась бедром к столешнице.

А ты им наскучил?

Безусловно. Но, думаю, не катастрофически. И почти сразу: К тому же здесь никто не ждёт, что я буду кем-то особенным. Удивительно расслабляющее чувство. Она перечитала сообщение дважды. В кухне звякнул фарфор. За окном начинался дождь — мелкий, по-английски неуверенный. Гермиона медленно напечатала:

А мне кажется, ты боишься снова стать особенным.

На этот раз ответа не было долго. Настолько долго, что Джин успела закончить с посудой и уйти наверх. Телефон завибрировал, когда Гермиона уже закрывала буфет. Это очень похоже на правду. Ненавижу, когда ты так делаешь.

Как?

Смотришь прямо вглубь меня. Это неприлично :)

У тебя научилась ㋛