Берлинский монстр

В его квартире снова звучал её голос, пахло её парфюмом — персиками с розой. Северус отвык от этого. Он давно ни с кем не делил ночь, и чувство это казалось странным, почти юношеским: легкое, наэлектризованное волнение, затаенное ожидание, ощущение зыбкости грани, за которую ещё можно не переступать. После ужина они немного прогулялись, перекусили в кофейне и вернулись домой смотреть фильм датского режиссёра модерниста. Пока Гермиона досматривала кино, Северус заменил постельное бельё на чистое, убрал тарелки в посудомойку и принял душ. Когда он, распаренный, с влажной головой, вышел из ванной в одной футболке и домашних шортах, время будто замедлилось. С экрана телевизора кричал мужчина: «Я его знаю! Знаю!..», отбрасывая тени на лицо Гермионы. Она смотрела на Северуса, затаив дыхание. В этих влажных волосах, в каплях, стекающих по его шее и выглядывающих из сланцев пальцах ног было что-то такое, от чего становилось невозможно отмахнуться. Он сел на диван рядом с ней и сказал, что в ванной повесил большое махровое полотенце — для неё. Гермиона посмотрела на его волосатые ноги, на острые коленки, и в голову ей пришла шальная мысль, что возможно сегодня ночью эти коленки будут касаться её бёдер. У двери стояла неразобранная сумка с вещами, как невысказанный вопрос. Распаковать её здесь значило остаться дольше, чем на одну ночь. Гермиона пока не готова была дать ответ. Она вынула из левого кармашка футляр с гигиеническими принадлежностями, шампунь и крем; порылась в другом отсеке и достала чистое нижнее бельё и халат; закрыла за собой дверь ванной. В воздухе витал запах — плотный, терпкий, чуть металлический — запах его мыла для бритья. Она стояла у раковины, на краю которой лежал короткий жесткий волосок. Наблюдая за собой в зеркале, Гермиона медленно стянула футболку, вдохнув смесь пота и дезодоранта. Собственная нагота её не смущала, она разглядывала себя с интересом, так, как мог бы разглядывать её мужчина. Она знала, что он ждал её — там, в полутьме. И сейчас, когда она нагая любовалась собой в зеркале, это знание пробирало до дрожи. Вода в душе была горячей, пар густел на кафеле. Гермиона закрыла глаза и подставила шею под струи, смывая с себя напряжение. Не спеша намылила плечи, грудь, живот, бедра — и в каждом движении чувствовалось не просто механическое действие, а подготовка, почти ритуал. Как будто тело уже знало, что за ним наблюдают — или будут наблюдать. Что его коснутся. Что его захотят. Накинув халат, тот самый, махровый, чуть потерявший форму, ткань которого знала о ней слишком многое, Гермиона подошла к зеркалу. Волосы, мокрые и вьющиеся, темнели на белых плечах. Она подсушила их феном. Последний раз глянула на своё отражение и провела ладонью по шее, будто надеялась стереть волнение, которое охватило её. Свет в комнате уже был выключен. Горел только экран телевизора, показывающий старый чёрно-белый фильм, где лица героев были словно нарисованы углём, а звук убавлен до минимума. На кофейном столике стояли два бокала с вином. Северус сидел, вытянув ноги, и не обернулся, когда она вошла. В приглушенном свете монохромного кино было почти уютно — всё, что могло быть неловким, растворилось в тени. Гермиона присела рядом и медленно взяла бокал. Вино коснулось губ и бархатная терпкость окутала язык, разлилась по нёбу. Северус молчал. Он был ощутимо близко, но довольно долгое время не предпринимал ничего, позволяя ей привыкнуть. И вдруг, когда сцена на экране сменилась беззвучным поцелуем, она почувствовала движение. Его рука дотронулась кончика пояса её халата. Он стал перебирать между пальцами махровую ткань, будто хотел понять, насколько она плотная. — Должно быть, тебе в нём тепло и мягко, — сказал он тихо. Голос был хрипловатый, сдержанный. И в этой сдержанности чувствовалась жажда. Она не ответила. Только слегка наклонила голову и глубоко вдохнула. А сердце, так спокойно бившееся минуту назад, теперь стучало гулко, срывая дыхание. Северус медленно, будто всё ещё ждал разрешения, скользнул пальцами к узлу на поясе. — Не возражаешь, если я сниму его с тебя? — спросил он, и вопрос пронзил её кожу, будто легкий удар тока. Она промолчала. Но тело сказало всё за неё — поворотом плеч, тем, как вздымалась грудь, как чуть сжались бёдра. Он развязал пояс — медленно, как-будто расплетал не ткань, а её сомнения. Халат чуть разошёлся, обнажив ключицы, ложбинку между грудей, колени. Гермиона не смотрела на него — не могла, но чувствовала, как он смотрит. Как его взгляд скользит по коже, там, где ещё секунду назад была ткань. Это касание без прикосновений вызвало дрожь. Он отложил пояс, как нечто священное. Потом коснулся плеча, осторожно, будто проверял: не исчезнет ли она. Бережность была в каждом его жесте. Пальцы скользнули по её руке вниз — к запястью. Он взял её ладонь в свою и молча держал. В этом молчании было что-то невыносимо личное — так держат руку, когда хотят убедиться, что человек здесь, живой, дышит. Потом он провёл рукой вверх по её бедру, по внешней стороне, медленно, до боли аккуратно. Она разомкнула губы, чтобы вдохнуть. Он наклонился к ней, и она подалась навстречу. Теплое дыхание. Тень от его лица. Их губы встретились. Он целовал неторопливо, мягко, но требовательно. Когда халат совсем соскользнул с плеч и оказался на диване, Гермиона уже не стеснялась. Её тело расслабилось, как кожа после горячей ванны — готовое, податливое, но не слабое. Северус посмотрел на неё так, словно никогда прежде не видел ничего более совершенного. И сказал полушёпотом: — Ты даже не представляешь, насколько красива. Она коснулась его шеи, плеч, груди — осторожно задрала футболку, будто открывала запретную книгу, которую давно мечтала прочесть. Под пальцами — горячая пульсирующая кожа. Северус всё ещё был сдержанным, но тело его уже не слушалось. Оно тянулось к ней, требовало, отзывалось на её ласки. И они слились — не вдруг, не бурно, а медленно, с томительной нежностью. Всё было так, как должно было быть: никаких слов, только движения, тёплый мускусный запах, лёгкий скрип дивана, скользнувший на пол плед, смятый халат, вздохи и стоны, сливающиеся в один ритм. Сначала его задавал Северус. Его темп постоянно менялся, то быстро-быстро и неглубоко, то резкие интенсивные проникновения с замиранием в самой глубокой точке. И все время его руки ненасытно скользили по её упругому телу, то сжимая грудь, то по бокам, то жадно касаясь бедер. Он упирался кулаками в диван, приподнимался над ней и тазом увеличивал темп, потом прижимался и наваливался всем телом и крепко хватал её руки, вытягивая их вдоль головы и переплетая пальцы. Гермиона выгибалась ему навстречу, двигала бедрами и застывала там, где его толчки ускорялись, позволяя телу свободно следовать за его темпом. Каждое движение рождалось из их общности — будто они оба на несколько мгновений стали чем-то большим, чем два отдельных тела. Когда всё замерло, и только экран продолжал мелькать тенями давно забытых героев, она лежала, прижавшись к нему, уткнувшись носом в его шею, и не могла понять: почему ей хочется плакать. — Ты в порядке? — прошептал он, почувствовав, как что-то в ней изменилось. Она кивнула. И тихо добавила: — Я даже не знала, что может быть так… Он не ответил и прижал её ближе. Всё, что нужно, уже было сказано — их телами, в этой медленной бережной первой ночи. Наутро Гермиона проснулась в какой-то беззаботной неге. Последний раз с таким чувством она просыпалась на летних каникулах в деревне под аромат бабушкиных оладьев. Сейчас пахло жареным беконом. — А вот и наша соня, — сказал Северус, улыбаясь. Она встала с дивана и, лениво набрасывая халат, подошла к нему и обняла сзади. Он тоже обнял её одной рукой, второй переворачивая бекон. Позже, стоя с ним в обнимку в аэропорту Бранденбург, она вспоминала эти безмятежные утренние объятия, и прижималась сильнее, будто хотела вобрать его в себя, напитаться им. Он тоже стискивал её сильно и, вдыхая запах персиков и роз, щекотал носом её шею. Такое несвойственное для них, сдержанных англичан, проявление чувств на людях было чем-то сродни подвигу и объяснялось только крайним напряжением нервов. — Пиши мне, — выдохнула она в его свитер. Грудь Северуса, на которую Гермиона склонила голову, дышала взволнованно и глубоко. Он наслаждался мучительно-сладостным мгновением, одновременно прекрасным — потому что он обнимал потрясающую женщину — и грустным до боли — потому что эта женщина вскоре его покинет. Объятия становились неприлично долгими, но ни один не желал отпускать другого. Они молчали. Все прочие детали были обговорены не раз. Два часа? В Хитроу? Тебя встретят родители? Паспорт с собой? Ничего у меня не забыла? А в своей квартире? Точно? Точно. Последние недели в Берлине Гермиона провела у Северуса. В их с Роном квартиру она зашла только, чтобы собрать вещи. Закупила пузырчатую пленку, зип-пакеты и скотч. Гермиона запретила Северусу помогать. Во-первых, он не знал, что где лежит, а ей было утомительно раздавать указания. Во-вторых, она хотела провести сборы в одиночестве. Это был её собственный тихий ритуал прощания с прошлым: сделать опись вещей, уложить их в чемоданы, оставить всё лишнее. Когда Гермиона переступила порог их с Роном квартиры, она вдруг с удивлением осознала, что с самого приезда сюда, в Берлин, редко ощущала себя здесь в безопасности. И что в соседней квартире, рядом с Северусом ей было и теплее и спокойнее. Как любит однако наш ум игнорировать то, что тело уже давно знает… Сборы заняли почти целый день. Благо квартира была изначально меблирована, и с собой Гермиона забрала только одежду, некоторую технику и сервиз, подаренный родителями на свадьбу. Коробка для него куда-то пропала, так что Гермиона взяла новую, нарезала пузырчатую пленку на квадраты и аккуратно завернула каждый предмет. Конечно она вспоминала. Невзначай её взгляд падал на ту или иную вещь, и сцены вспыхивали в голове как кадры кинофильма. Вот фото в деревянной рамке, немного выцветшее. Они с Роном переезжали дважды, и каждый раз Рон аккуратно заворачивал его в несколько слоёв бумаги, следил, чтобы оно не потерялось, и первым делом ставил его на видное место. На снимке он стоял с кубком в руках, сияя улыбкой, в окружении товарищей по университетской футбольной команде. Тогда он был так счастлив, так гордился собой. А она гордилась им. Сейчас эта фотография вызывала смесь обиды и злости, потому что была не только частью его, но и частью их общей истории. А вот любимая чашка Рона, ярко-красная, с эмблемой его футбольной команды, слегка потёртая по краям. Рон пил из неё кофе каждое утро, и если она вдруг оказывалась в раковине, он не брал из шкафа другую, а мыл свою любимую чашку, приговаривая, что кофе не будет таким вкусным, если пить его из другой посуды. Гермиона не разорвала фото и не разбила чашку. Она не испортила ни одной его вещи, словно решила оставить прошлое нетронутым. Кроме того, она считала такие поступки ниже своего достоинства. Единственное, что она сделала — отдала золотые серьги с рубинами бездомной женщине, которую они с Северусом встретили в аэропорту. На недоуменный взгляд Северуса, Гермиона коротко объяснила: «подарок Рона». Он кивнул, и тут же отвернулся, чтобы скрыть улыбку. В Хитроу Гермиону встретили родители. Отец загрузил чемоданы в багажник, спросил о перелете и о том, нужны ли деньги на первое время. Он продолжил задавать практичные вопросы, заполняя паузы, словно пытался установить с помощью слов некий порядок. Мать поинтересовалась самочувствием дочери, и сообщила, что прибрала её комнату, которая без хозяйки потихоньку начала превращаться во вторую кладовую. Остаток пути ехали в смутном молчании. Гермиона, сидя на заднем сидении черного приуса, наблюдала из окна, как проносятся мимо улицы и проспекты. Город разбух от мокрого снега, и в тусклом свете убывающего дня родные места казались безрадостнее, чем в любое другое время года. Вот кинотеатр, в который они с Джинни ходили смотреть романтические комедии; вот сквер, в котором Гермиона гуляла с каким-то парнем, имя которого забылось, как приятный сон; а вот здание школы и пустая баскетбольная площадка перед ним; вот собака, спрятавшаяся от непогоды в будке во внутреннем дворике дома миссис Кларкс. Интересно, как она поживает… На радио заиграла песня The Smiths — Girlfriend in a Coma. У Северуса дома часто играла эта группа. Гермиона прислонила лоб к холодному стеклу и прикрыла глаза. Родительский дом совсем не изменился. Когда Гермиона взглянула на него, ей захотелось обнять его весь сразу, до последнего кирпичика, из которого он был сложен. Она очень любила его, и всё же чувствовала, что уже не принадлежит ему, что она должна найти что-то своё, чтобы двигаться дальше. — Я не буду вас долго стеснять, — сказала Гермиона, разуваясь в прихожей. В доме пахло выпечкой, паркетным воском и чем-то ещё, что нельзя было назвать конкретно, но можно было узнать даже с закрытыми глазами. — Как устроюсь на работу, найду съемное жильё. Отец отмахнулся от её слов: — Не говори ерунды! Мать добавила мягче, но с той же решимостью: — Оставайся столько, сколько хочешь. — Снимет жильё она. Ты цены на аренду видела? Две трети зарплаты будешь отдавать! Живи у нас и не думай даже, а деньги лучше откладывай, — отец нетерпеливо маячил в конце коридора. — Так, я есть хочу. Скоро вы там? — Дорогой, поставь разогреться пирог в духовку, — попросила Джин Грейнджер. Отец скрылся за стеной. — И чайник! Чайник поставь! Сели пить чай с пастушьим пирогом. Разрезая ребром вилки воздушный картофель с фаршем, Гермиона вспомнила, как впервые постучала в дверь Северуса, и это воспоминание тронуло её лицо мягкой улыбкой. Гермиона достала из кармана телефон и, держа его под столом, написала Северусу:

Добралась. Кушаем с родителями пастуший пирог.

Родители уже о чем-то говорили, она только сейчас обратила внимание на слова отца: — А может и к лучшему, что ты вернулась. В этом Берлине чёрти что творится. Здесь хотя бы будешь в безопасности. Ещё в Германии, когда она лежала в больнице, Гермиона рассказала им о нападении. Не стала упоминать слово «маньяк» — представила всё, как попытку ограбления, закончившуюся травмой из-за неосторожности… Сейчас слова отца вызвали в ней желание язвить. Она вдруг вспомнила о нападении в Брокуелл-парке три года назад и скептически улыбнулась: — Одинокая женщина нигде не может чувствовать себя в безопасности, — сказала она. — Если только не носит с собой кольт. Отец с матерью переглянулись. Завибрировал телефон на коленях, Гермиона снова уставилась в экран: Приятного вам всем аппетита. Пастуший пирог твой до сих пор вспоминаю и надеюсь как-нибудь попробовать ещё раз. Как погода в Англии? — А где был Рон, я не понимаю?! — спросила Джин Грейнджер. — Ну пусть вы поругались, но неужели нельзя было вызвать тебе такси или позаботиться о том, чтобы ты добралась в целости? — Мам, пожалуйста… Я не хочу это обсуждать. — Да-да, конечно, — быстро согласилась Джин. — Я просто… не понимаю. Помолчали. Гермиона, поколебавшись, напечатала:

Так приезжай к нам, накормлю тебя. Погода у нас так себе — дождь со снегом. Наверное, сейчас посплю, а потом буду читать. У тебя какие планы?

— Как тебе пирог? Не передержала? Мне кажется, суховат. — Да нет мам, пирог очень вкусный! — Самый вкусный в Херн Хилл! — воскликнул отец. Джин засмеялась. — Как-будто ты другие пробовал. — У Кена в пабе. Твой лучше! Джек встал из-за стола, поставил пустую тарелку в раковину и поцеловал Джин в щёку. — Спасибо, дорогая. Побежал к Майку помогать с крышей. Отец ветром унесся из дома и Гермиона с мамой остались одни. Снова завибрировал телефон, и Гермиона опустила вниз взгляд: Есть одна идея, хочу обсудить с тобой. Сможем сегодня созвониться? Гермиона улыбнулась и напечатала:

Конечно, в девять по Лондону.

— С кем ты там всё переписываешься? — полюбопытствовала мать. Гермиона помолчала, ковыряя пирог вилкой. — Это Рон? — спросила Джин, как показалось Гермионе, с надеждой в голосе. Гермиона помотала головой. — Это друг. Брови Джин нахмурились, но она ничего не сказала. Остаток дня Гермиона провела в комнате, которая приняла её чистотой и ароматом свежих лилий в вазе, заботливо оставленных матерью на прикроватной тумбе. Она открыла роман Джона Стейнбека, но читать не получалось, в голову лезли мысли о прошлом, об их с Роном далеком прошлом, казавшимся раем, из которого их изгнали за грехи. Где она оступилась? Где допустила ошибку? Снова накатили слезы. Гермиона плакала уже не столько из-за Рона, сколько из-за обиды на саму себя за то, что ей по-прежнему больно, за то, что не может так просто забыть, заблокировать чувства. Она плакала пока не уснула от усталости. Когда открыла глаза, был уже вечер. Сумерки медленно расползались по комнате, заполняя углы. Перекусив, на кухне, она включила ноутбук, и Северус появился в прямоугольнике экрана, в чёрной футболке, расслабленный и сосредоточенный. При виде его Гермиона почувствовала, как потеплели её щеки, будто их нагрели лучи летнего солнца. Северус рассказал о желании нарисовать цикл картин о женской небезопасности в мире мужчин. Первая из них — женщина в окне. Она должна отражать чувства одиночества и тревоги, с которыми сталкивается каждая женщина, ощущающая на себе навязчивое внимание мужчины. — Картина навеяна твоей историей, как ты понимаешь. Это во-первых. Во-вторых, я хочу продвигаться как художник, и планирую выставляться в галереях. Я хочу, чтобы мои картины увидел мир. Гермиона помолчала. — А эта девушка в окне, это буду я? — Не внешне, — ответил он. — Я не хочу тебя копировать. — Тогда в чем проблема? — Ну… Я не знаю, насколько это для тебя… хм… Он замялся и какое-то время молчал, пытаясь подобрать слова. — Травматично? — подсказала Гермиона. Он выдохнул, почти с облегчением. — Да. Гермиона вдруг поняла, что страх, который преследовал её, словно тень, исчез. Не потому что она преодолела его, просто в нём отпала необходимость. Он перестал быть нужным. — Странно, но я больше не чувствую страха. То, чего я боялась, уже случилось. Он склонил голову. — Я обязан был тебя спросить. Она пожала плечами. — Художники наверное и должны говорить о таких вещах. Если не вы, то кто… так что твори. Северус улыбнулся. Они поболтали ещё немного, о пустяках, которые только на первый взгляд кажутся незначительными, но на самом деле скрепляют и упрочивают связь. Позднее, когда на город опустилась густая тьма, а Гермиона стала готовиться ко сну, зазвонил телефон, и на экране высветилось имя из прошлого, которое не хотело её отпускать. Рон. Она посмотрела на имя, как смотрят на табличку на двери заброшенного дома, в котором когда-то кипела жизнь. И не взяла трубку.