"Т" Значит "Твёрдо"

25 марта 2389-го года Альмарак Рубид Верхние Чащи, близ села Лучинкино Мерцали свечи в большом, ладном храме Святого Фрола, что выстроил ещё прадед на холме между речкой Смолистой и Лучинкино. Гроб с телом несчастного Вити стоял посередине. Шея прикрыта серым шарфом с простеньким узором. Драгуны стояли у гроба в две шеренги, держа в руках тонкие белые свечи. Пахло горелым стеарином, ладаном, сырым деревом и чуть-чуть острой бальзамирующей жидкостью. — Господу помолимся! — возгласил тощий дьякон в мятой застиранной рясе. Вперёд выступил моложавый крепкий батюшка с окладистой бородой: — Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков, — объявил он так, словно приказ на плацу читает. — Ами-и-инь. Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертны-ы-ый, помилуй на-а-ас, — затянули драгуны и две пожилые тётки — всё, что осталось от некогда огромного хора. Владислав молчал и смотрел, казалось, только на пламя свечи в руке. Лицо обер-ротмистра было непроницаемо. Разве что бледность и мешки под глазами выдавали его чувства. — Блажени непорочнии в путь ходящии в законе Господни. Блажени испытающии свидения Его, всем сердцем взыщут Его. Не делающии бо беззакония в путех Его ходиша. Ты заповедал еси заповеди Твоя сохранити зело. Дабы исправилися путие мои, сохранити оправдания Твоя. Исповемся Тебе в правости сердца внегда научитимися судьбам правды Твоея. Оправдания Твоя сохраню, не остави мене до зела. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Ами-и-инь, — продолжил священник, расхаживая вокруг гроба. Диакон усердно раскачивал дымящееся кадило. — Он не ладаном курит, — сквозь зубы прошипел Ион на ухо стоящему рядом Леону. — Листья или опилки с отдушкой. — У нас приход маленький, откуда ладан? — шепнул каперанг, надевший на похороны парадный мундир с кортиком на двух белых цепочках. — Поми-и-илуй на-а-ас, Го-о-осподи, — тянули драгуны. Пел Мелешко, пел мошенник Аркаша Дискер, пел волонтёр Засядов, пел вор Юра Тимков. С душою, вытягивая басы, пел одноглазый бандит и убийца Миша Ликин, тонкий голос Серёжи Ольшина в сочетании с искренним горем, написанным на его лице, делал отпевание и душевнее, и печальнее. Олеся то и дело утирала платком слёзы, рядом с ней всхлипывала добросердечная Маша. Она чуть слышно шептала: — Господи, упокой. Господи, молоденький, бедный, господи. Лариса стояла, как братья, прямо и неподвижно. Лицо хозяйки было бесстрастно. За ней толпилась прислуга с родичами. Всего человек сорок. Ещё присутствовал чиновник из магистрата, приехавший зафиксировать погребение по долгу службы. Пожилой, затёртый жизнью, господин забился поближе к двери. — Яко Ты еси воскресение, и живот, и покой, усопшаго раба Твоего воина православнаго Виктора, Христе Боже наш. И Тебе славу воссылаем, со безначальным Твоим Отцем, и с пресвятым и благим и животворящим Твоим Духом, ныне и присно, и во веки веков, — продолжил священник, осеняя убитого крестным знамением. — А старательно поёт, — заметил Ион. — Только чую, что больше командовать привык. Олеся зло дёрнула мужа за рукав. — Удостой, Господи, небесного пребывания и получения даров, верного раба Твоего Ви-и-иктора, усопшего прежде нас, и подай ему прощение грехов, — нараспев вытянул отец Феодор. — Покой, Го-осподи душу усопшего раба-а-а твоего-о-о! — тянул хор. Колыхалось пламя свечей, всхлипывала Машенька, кто-то сзади покашливал и перетаптывался по дощатому полу. Высокий витраж с изображением святого Фомы позади алтаря был тусклым — подсветка не работала. — Когда Ты придёшь на облаках в несказанной славе, — заявил священник, словно рассуждая в застолье о высоких материях, — чтобы грозно судить весь мир, тогда удостой, Спаситель, светло встретить Тебя верного раба Твоего, которого Ты взял из мира. Будучи источником жизни, Владыка, Ты божественной властью освободил находящихся в оковах. Посему и верного раба Твоего, перешедшего к Тебе, посели в раю блаженства. — Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, иже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная. Сам Един еси бессмертный, сотворивый и создавый человека. Яко земля еси и в землю отыдеши, алли-лу-у-и-и-и-я! — спел хор. Возле Владислава возник диакон и шепнул ему в ритм напева: — По-о-окрестился бы, Вла-адик, рука не сло-о-омитс-са. — Я те, Вася, трёшницу дал, — прошипел обер-ротмистр, ничуть не заботясь ритмом. — А ты стружкой куришь. — Да-а-ал бы деся-ят-ку-у, был бы ла-а-адан, — пропел проныра, старательно крестясь. — Бла-а-агодари, что про-то-о-пили. — За червонец Ион бы отчитал, не хуже твоего батюшки. Как в офицерском собрании, ей-богу. — Десант, — многозначительно шепнул диакон и отошёл, размахивая кадилом. — Господь наш Иисус Христос, Божественною Своею заповедию, данною святым его учеником и апостолам вязать и прощать грехи человеков, от них же на нас преемственно пришедшей благодатию, даром же и властию, да сотворит чрез меня смиреннаго прощено и сему духовному чаду Виктору во всем, что он, как человек, согрешил перед Богом — словом, делом, или мыслию, и всеми своими чувствами, вольно или невольно, в ведении или в неведении. Если же он подпал под архиерейское или иерейское отлучение, или навёл на себя клятву своего отца или матери, или подпал под собственное своё проклятие, или нарушил обещание, или другими какими-либо грехами как человек связал себя: однако покаялся в них с сокрушённым сердцем, то Господь пусть разрешит его от всякой вины и от уз греха. А все, что по немощи естества, он предал забвению, да простит ему и то ради Своего человеколюбия, по молитвам Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии, святых славных и всехвальных апостолов и всех святых, — священник явно зачастил. — А-а-аминь, — протянули драгуны. — Живыми и мёртвыми обладая, Христос истинный Бог наш, молитвами Пречистыя Своея Матере, святых славных и всехвальных Апостол, преподобных и Богоносных Отец наших, и всех святых, душу от нас представишагося раба Своего, Виктора, в селениих праведных учинит, в недрах Авраама упокоит, и с праведными сопричтёт, и нас помилует, яко Благ и Человеколюбец. Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшему рабу Твоему, Виктору и сотвори ему вечную память. Аминь. — По морде за такую службу не грех, — шипел Ион. — Две трети похерил. — Помолчи ты! — рыкнула Олеся. — Имей совесть. — Ве-е-ечная память, ве-е-ечная па-амять, ве-е-ечна-ая па-а-амять, ами-и-инь, — вытянул хор.

***

Потом уже закрытый гроб вынесли на воздух, в сырой неприютный день. Вслед вышедшей из церкви толпе тянулся тёплый дух горелого и спёртого воздуха. В могилу на склоне холма у ограды сбитый из розухи ящик опускали на тросах — рушник нашли только один. Последний раз спели «вечную память». Влад вытащил свою старую пороховую «Рысь», несколько человек из деревни встали в неровный строй, задрали к небу ружья. Ион рубанул рукой. Треск и жёсткий хлопок пистолетного выстрела. Ружья тут носили малокалиберные, больше на птицу. Грохота карабинов с ними не повторить, но хоть так. Гаусс вообще визжит или шипит, если новый. Никакого с ними залпа не получишь. Ещё дважды повторились слабенькие выстрелы над отверстой ямой. Потом начали подходить люди, кидать на гроб по горсти сырого рассыпчатого песка. Бросили и Влад, и Леонид, и Олеся. Машенька совсем расклеилась, её увели Лариса и жена дворецкого, Галина. Повели трясущуюся заплаканную девушку вниз по неровной тропке, пересечённой узловатыми корнями, мимо церковного крыльца, к машинам. Два могильщика взялись за дело. Копали тут лопатами, миниватором не гудели, не тревожили покой мёртвых. А их было много уже на этом столетнем кладбище. Разве что могил хозяев не было. Их хоронили в Елецграде, так уж повелось. Рядом с могилой стоял, прислонённый к ограде, заранее заготовленный крест из той же розухи, что и гроб. Когда старший могильщик вставил крест во врытую в холмик трубу, Владислав протянул ему наличную десятку. Тот молча взял пластотканевую рыжую купюру с изображением сокола и портретом Государя, сунул в нагрудный карман. — Присмотрите и подсыпьте, — попросил Влад. — Исполним, ваша милость, не беспокойтесь о том, — кивнул дядька. — Хороший крест получился, а? Тут свет небесный по утрам так благолепно играет. Покойно парню тут будет и мирно. Крест и впрямь был аккуратным, крепко свинченным саморезами. На горизонтальной перекладине была выжжена надпись:

«ПРОТАСОВ ВИКТОР ГЕННАДИЕВИЧ»

«17.01.2365 — 23.03.2389»

«ГОСПОДИ, ПРИМИ ДУШУ НЕВИННО УБИЕННОГО РАБА ТВОЕГО»

— Покой и память наша, — сказал Владислав и пошёл вниз к дороге. За ним потянулись сельские. Последним, положив под крест украдкой сорванные неподалёку оранжевые и бело-розовые цветы, ушёл Ольшин.

***

Олеся дулась на мужа всю дорогу до дому. Лишь когда вошли в старый особняк, террианка заметила: — Не пойму, чего так долго ловят убийцу? Неужели на сканерах не отметился? — У нас нет ни сканеров, ни камер, — отрезал Влад. — И вообще токона. — Ка-а-ак?! — Молча, — Ион сбросил на вешалку куртку. — Тут вольные люди живут. Имплант твой — бессмысленная штука. — Но как тогда искать преступника? — Так, как делали сотни лет. Головой, — Владислав сунул ноги в шлёпанцы. — Довольно, Олеся Павловна. Если вам не спится без Великого Брата, то зря вы приехали. — Не зря! Я остаюсь. Я решила, ясно? — вскинулась Оливка. — Решили так решили, — Владислав двинулся было вглубь дома, но внезапно остановился и обернулся: — У вас с Ионом есть время до завтрашнего утра. В семь мы выезжаем. Всё, кончился отпуск. Окончательно.

***

— Здравствуй, Женя. Влад сидел у себя перед старым терминалом. Расстёгнутая куртка, мятая рубаха, серое лицо с красными от недосыпа глазами. Голос обер-ротмистра был похож на шорох сухой земли. — Ну здорово, — отозвался Градский. — Чего не с наруча? — Так я его последнее время не таскаю, он блокирован. А руку натирает. — Тебе его сменить надо. Подклад протёрся, вот и натирает, — Женя опёрся локтем о деск. Был он в домашнем — бархатная белая курточка поверх зелёной футболки. — Ты дома, что ли? — спросил Влад. Камера захватывала только Женьку и его кресло. Старая была или маленькая, кто его знает. — Ага. Месяц уже. — Боюсь спросить, Жень… — Дела мутные, — понял колонель. — Пока спровадили в отпуск. Ничего не понятно. Костик месснул, что Ирку с дочкой похоронили, как погибших от эн-эс. Адашьян-холл разнесло, слыхал? — В смысле — разнесло? — Влад чуть подался назад. — Взрыв там был сразу после новогодья. Сам дом вроде как стоит, только рамы вынесло, а вот внутри — полный разгром. — Но ты-то не на развалины же приезжал. Градский ухмыльнулся: — Конечно нет, Владик. Хлопнуло там числа пятнадцатого примерно. Сзади к Градскому подошла изящная блондиночка в гидрокостюмчике. На поясе висело нечто вроде стека с кисточкой. Подвязанные колечком длинные волосы свисали на плечо хвостом. — Ты с кем мессуешься, Жека? — А, привет, — полуобернулся князь. — Да с Владькой Стаховым трепемся. Смотри, какой кавалер. — Приве-е-ет! — девушка помахала в деск. — Доброго дня, сударыня, — устало отозвался Влад. — Это сестрёнка моя, Мариночка. На дельфинах каталась? — Не, у меня кальмар-упряжка, — похвасталась княжна. — Пара. Красавцы. — Марина хочет погоняться на «Кубке Красной Скалы», — пояснил Евгений. — Кальмарьи и дельфиньи упряжки. Только непрофи. — Это на гидролыжах? — спросил Влад из чистой учтивости. — Не, такая мини-лодочка, — тряхнула головой девушка. Фамильное сходство было весьма заметно. — Раковушка называется. А вы не хотите приехать, поболеть? — кокетливо спросила блондиночка, вовсю строя весёлые серые глазки. — Не выйдет, — притворно вздохнул Владислав. — Отпуск мне больше не дадут. — Ну хоть связь дадут? — вмешался Евгений. — Чёрта с два. Связь у меня через бригаду. — Пф-ф-ф, вон висит мочало. А дяди Кости теперь нет. — Да, Шеленский неплохой командир, но на послабления не пойдёт. Так что сейчас напишу, как связаться, но учти, это вроде старой системы «василёк-лопата-сапоги». — Кто бы сомневался! — фыркнул Градский. — Дикари вы, дикари. — А что это за система? — спросила княжна Марина и присела на ручку кресла брата, едва не придавив ему локоть. — Врубаешь наруч на военный канал, говоришь: «Василёк». Тебе отвечают «Василёк на связи». Говоришь: «Василёк, дай Лопату». Потом «Лопате» говоришь: «Дай Сапоги», а «Сапогам» уже говоришь: «Цивил, номер такой-то», — пояснил Евгений. — И что? — И соединят с гражданским абонентом. Правда, подслушивать будет вся цепочка. Просто от скуки. — Мрак! Это вы так с баз звоните? — Раньше звонили. С юнкерского, Мариш. Граждканалы были блокированы. Потом на это дело забили и отпала нужда в бесконечных узлах связи. — Сапоги на голову, — скорчила заумную рожицу княжна. — А почему у вас, Владислав, всё по-старому? — Влад служит в Хларау, — пояснил Женька. — В особом районе, — уточнил Стахов и сбросил Жене схему связи с номерами штаба дивизии и бригады. — Там нет вышек и не пробивается канал на спутник. — А сейчас? — Я пока дома, в Стафорте. К Иону жена приехала, встречали, размещали. — Обалденьчик! — воскликнул Женя. — Всё-таки решилась. Он её заберёт? — Какое там! Мы вообще в развалинах сидим, Жень. Три форта из шести готовы более-менее. Сейчас четвёртый должны вырубать в горе. — Тебе дали батальон? — Формально — да. Но шесть эсков, а не десять. И это даже хорошо, Женёк. Там такие части, что я чуть не застрелился. — Не надо, — погрозил пальцем Градский. — Вот это не надо. Ты нам живым нужен. Где ещё такого спеца по Хларау сыскать? А что за части? — Три со второй линии, к патрулям не приучены. Один инженерный — это в жилу по первости, но стрелки из них не очень. Правда, смекалки не занимать. Один из алиенов. Ну и Лашевский, король пьяниц. Марина с Евгением распахнули глаза: — Алиенов?! — воскликнули хором брат с сестрой. — Вессеты, прямоходящие ящеры, — Влад тряхнул головой. — Народ крепкий, но что у них в башке — чёрт их знает. — Драгуны что — совсем того? — в глаз Евгения сейчас бы медаль влезла. — Вы бы ещё альбенов брали. — Как давали — так живали, Женя. Мне дали эскадрон вессетов — вот и всё. — А планоформ? — Накосячил планоформ, Женя. Воду с Истока спустил к нам и притопил ещё хуже. Сейчас вроде меняют фирму. Как бы твой консплант не накрылся. — Затопило всё? — От Златы до хребта. — А, ну тогда нормально. Выедем на закупках с южной части. — Ты лучше скажи, что с Трибуналом. Я же беспокоюсь, вообще-то. — А ничего, Влад, — весело отозвался Градский. — Не будет триба, похоже. Убийства нет и триба нет. Походу, Гарик сам себя испугался и начал оттормаживаться. — Чудны дела твои, господи, — Владислав потёр щёку. — Ты в отпуске? — Ну да, вроде как по графику. — Н-да. А я только с похорон. — Да ты что? — опешил князь. — Неужто Лариса? — Нет, драгуна моего тут убили. БПЛАшника с команд-машины. — Что он там забыл? — Нас с Ионом сопровождал. Мы с Сороки на трёх «кроках» шли. Из рокоградского порта я барахло его жены вёз. — Выгонят с армии — пойдёшь на трафера, — Градский потянулся. — В драке, что ли, убили? — Нет. Беспричинно. Подошёл мужик в кафешке и ударил сзади ножом в шею. Пристав говорит, что это месть за изнасилованную и убитую месяца три-четыре назад девчонку. Тогда грешили на драгун, что стояли за каким-то чёртом в Горных Чащах. — Кошмар, — вздохнула княжна Марина. — Мои соболезнования родным передайте. — Виктор был одиноким, — грустно сообщил Стахов. — Тогда надо записать в помин души, — серьёзно ответила девушка. — Завтра же на заутрене закажу. — Спасибо, Марина Рудольфовна. — Не надо так официально, а? Я себя старухой чувствую. Слушайте, а дайте контакт на сестру вашу, а? Террианка у неё останется, правда? — Да, минимум на год. Ей надо привыкнуть к нашей жизни. К тому же Олеся Павловна — врач, а на севере с медиками плохо. Ей уже место предложили. — Чудненько! — захлопала в ладоши княжна. — Я обоих приглашу к нам, папа возражать не будет, он любит гостей. Скоро потеплеет, морские купания очень полезны. И жизнь на юге покажу, а то Женечка прав, северяне та-а-акие дикуши. — Хорошо, дам, — слабо улыбнулся Влад. — Марин, иди переоденься к обеду, — сказал Женя, улыбаясь. — Он гостей-то любит, а вот когда в гидрике за стол лезут — нет. — Ну посекретничайте, посекретничайте. Чао! — прекрасная наездница удалилась, послав Владу на прощание выразительный игривый взгляд. — Ты понравился Марке, — сказал Женя. — Давай вас обвенчаем, а? Уже пятого жениха отшила. — Покупной барон и княжна. Общество в шоке. — Не покупной барон, а герой обороны Хларау, кавалер, командир батальона, а там и бригады. — Не-не-не, в бригадиры не хочу, — выставил открытые ладони Влад. — А придётся, — зловеще протянул Женя. — Жень, тут такое дело. Я исповедовался, наконец. — Батюшке? — Иону и Леону, братцу ненаглядному. Он уже каперанг. — Оп-па! Молодец! А старший брат в майорах завис. Непорядок. — Я обер-ротмистр, Жень. — Да то же яйцо, только сбоку, — махнул Градский. — Ну и? — Мы тут прикинули к носу… — Влад замялся. — Короче, похоже, Гарик нам надул в уши. — У меня такая мыслишка ещё в «Змее» вертелась. — И Рокотов чихал на всю хату. Жень, из нас делали торпеды. Меня на Бодэ, из тебя на Рубена. Градский закусил губу: — С чего такие выводы? — Кто баял, что джет Карины Адашьян? Рокотов. Кто навёл джет? Хрен поймёшь. Помнишь, Серебрянский говорил, что Адашьян ему нужен, а Серёга хвостиком крутил? — Ну да. Было, — кивнул Евгений, внимательно глядя на друга. — Серёга сам сказал, что Рубен активно мессует. Что, неужто у КР пеленгаторов нет? Мои РЭБщики на стандартной аппаратуре только в путь злодияк секут. Вектор, дистанция — всё выдают с полпинка. А тут неподвижный источник сигнала рядом с Рамидией. Засечь — раз плюнуть. А Рокотов два. Месяца! — Владислав почти кричал. — Два. С-суко. Долбаных месяца. Гоняет группы по Лигурдии и Ниве! Это как? — Да, походу ты прав. Он старательно Адашьяна не искал. — Потому у лифта и вскинулся, когда за дело обещал взяться лысый из эсбэшки Игорька. Он-то мог найти враз. Так может, и бомбу кинул КаэРщик? Чтобы князя отвлечь. А тебе он чихнул, что былая любовь сейчас на вилы угодит. — Н-да. Возможно, — Евгений кусал губу. — Ты повёлся и поехал разводить дипломатию. Но Серёга не учёл, что Рубик ссыкун и до конца будет в сейфруме сидеть. И на тебя не выйдет. А Ирка издёргана. А дочка кипит от злости — их все бросили, смотрят, как на чумных! Я более чем уверен, что виц попросту не знал про твой арест — раз. Что Серёга графчика какое-то время держал у себя, и запросто мог ему мозги почистить — два. Потому и дом вздёрнули, чтобы улики сгорели. Если бы Сокольский не поднял хай, вы бы оба сгинули — и концы в воду. Колонель выругался. Он постукивал кулаком по краю деска. — Короче, Жень. Серёга и Игорёк — подлецы. Те ещё. И каждый ведёт свою игру. В новый год Рок просрал, но паренёк неглупый и учтёт на будущее. — Несомненно. Странно, что Адашьян нигде не всплыл. — Возможно, жив, но вряд ли полностью дееспособен. Помяни моё слово — к лету «ЦМ» либо отойдёт под внешнее управление, либо в Рубид прискачут наследники. — Реально. Послежу. А с тобой что? — Со мной ничего. Я отхожу от этой истории и мстить Бодэ не собираюсь, там шансов нет. Довольно, что Ишутову в зенки глянул. — А его-то ты как откопал? — Так он в Хларау живёт. Верстах в пяти от форта Ольгерд, где ему дружка найти запросто. Свежее очко заехало, понимаешь. Это они с Тишем Макса приобщили под лёшкиной отравой. — От падлы, — крутанул башкой Женя. — Ишутов действовал по приказу Бодэ-джуниора. Это он мессанул МП, когда обгашил Тишку, — Влад запрокинул голову. — Ёлки, Жень, ты бы его видел на том хуторе! Он так перессал… Кошмар. Как будто мертвеца увидал. — Ну тебя долго в покойниках числили. — Но он-то мог выяснить в Хларау, что Стахов жив! — Не до того, видать, было. Бодэ приезжал в Рамидию, если не слышал. — Ха! Я его видел! — Ох ты. Как? На приёме? — Представь, нет. На улице с краю Нивеевки. Меня Рокотов вызвал к одному прохуренному доктору, а поселил на оперхате. И вот вертаюсь я до этого сарая, а напротив террианские каталы торчат, и при них шпунтели с такими хавальниками, что слепой прохурит — охрана. — Я в аффиге, — простонал Градский. — Что он там забыл? — Кумечу, по местам половой славы катал. Так вот, Жень, поднялся к себе, поставил рацушку подогреться, глянул в окошко. Из подворотни выкатываются три пса с каменными мордами и колобок в плащике, играющим, что прожектор в гадюшнике. — Да, эту моду в паблах долго сосали. — И ключ, Жень. Ключ! Я сперва не воткнул, а потом как молнией ударило — Бодэ, сука такая! Я за пистоль, все мозги упали. — Тормозуху тебе пить надо, резкий, — заметил колонель. — А пистоль, как пушинка, Жень. Потом тётка, что меня возила-вела, баяла, что акум сняла по команде Сержа. — Ну понял. Пока ты рыл запаску, Лёша укатил. — Не было у меня запаски. — А что за клиника? — Доктора Батюшкова. Невропатолога. Он сказал, что моя хреновина в башке стимулятор логики, типа того. Что Елисеич хотел сделать из меня курсера для корабля. — Н-да, — Градский откинулся назад. — Могу, конечно, проверить по Сети, но отродясь не было у этого доктора своей клиники. Врач-то он известный, но не слишком богатый. Кто-то провернул очень дорогую операсьон, Владик. И вряд ли это Серёга. Он её подкорректировал. Чтобы ты не прибил Бодэ. Организовать за пару недель клинику, оборудование, персонал… Это бешеный кэш, Влад. Кто-то ставил всё на красное. Даже Серебрянскому такая штука, похоже, не по плечу.

***

К поминальному обеду Влад вышел в полевой форме. Другой у него не было. Столы поставили покоем, как полагается. Стахов хотел сесть со своими парнями, но брат легонько толкнул его к стулу с высокой спинкой. На вытертой обивке еле угадывается изображение дерева с круглой кроной. Ну что же, формально глава фамилии — Владислав. Выпили за помин души воина Виктора, съели по щепотке кутьи. Кутья из ханьского риса с местной ягодкой крилинькой вместо изюма. Виноград-то на Альмараке растёт, да чуть южнее. В Ниве — белый, в Лазаре и восточном Светломорье — красный. Но он уже не земной, меняется вкус винной ягоды под лучами Альмара. Спецы говорят, белый лучше, красный хуже. Хуже чего? Рубидеры всё равно считают его лакомством и пьют вино из него. А вино с Терры не зашло и единственную партию продали в конце концов за бесценок. Вино на столе белое, красного в этом доме не любят. Разве что для гостей могут специально купить, оно же не стоит годами, а уксусу и так найдём подешевле. Драгуны притихли, Ликин им, видно, сказал пару ласковых насчёт того, как в приличном доме себя вести. Уж больно коршуном смотрит капрал. Ион спокоен, сух и мрачен. Олеся и впрямь похожа на маленького испуганного оленёнка. Или не ожидала совместных поминок? Привыкайте, мадам, тут не Терра с её сословными школами. Тут Рубид. Беден ли ты, богат ли, смерть равняет всех. Все рубидеры. Дети новой земли под лучами Альмара. Дети новой земли под лучами Альмара, Отчего вам не спится, не спокоен ваш сон? Надо много трудиться, надо поздно ложиться, До рассвета встаёт тот, кто в землю влюблён. Дети новой земли под лучами Альмара, Отчего столь тревожно вы смотрите вдаль? Злые руры не спят, всё готовятся к бою, День и ночь их заводы льют для гауссов сталь. Дети новой земли под лучами Альмара, Как же жить вам в тревоге да вечном труде? Как завещано Господом, как отцы завещали, Труд упорный ведёт к нашей славной мечте. Есть ли время уснуть под лучами Альмара, Есть ли время вздохнуть без тревог и забот? Каждым днём на полях, каждым днём за станками Приближаем мы этот счастливейший год. Так пела когда-то в клесвицком ресторане «Север» несравненная Тамара Жемчужная, с которой у Влада был короткий роман. Любовь двух уставших от жизни и всё понимающих людей. Она была бардессой: сама сочиняла, сама пела, собирая аншлаг из неизбалованного клесвицкого общества. Но как-то раз она рассчиталась и навсегда покинула Хларау, не оставив нового адреса. Видно, решила начать жизнь заново. — Виктор любил и понимал собак, — сказал Владислав. Так принято, каждый вспоминает что-то хорошее о покойном. — Классный был парень, — отозвался Аркаша. — Добрый такой. — Он о море много знал, о рыбаках, — добавил Ольшин. — Дело ведал туго, — буркнул Мелешко. Грубое лицо механика чуть кривилось. Он проспал, не защитил напарника, упустил убийцу. Игорю было тяжко. С Серёги какой спрос? Он дальше сидел, да его и соплёй перешибёшь. А вот у Игоря на душе псина рыжая выла. — Прикрыл меня пару раз, когда в самоход бегал, — вспомнил Юра Тимков и украдкой глянул на Иона, но тот молчал, покручивая в пальцах рюмку. Серый день тёк в окна столовой. — Помянем, — сказал Михаил Ликин. — Помянем доброго человека и справного драгуна. Земля тебе периною, Витька, покой и память наша вечны. Все выпили водки, выдохнули, закусили. Лариса сделала знак Фёдору, чтобы подавали суп. Поминки переходили в обед.

***

Пронзительным и солнечным утром 26-го марта (вот подлость, ты в отпуску — дождь, тебе на службу — тепло и ясно) они прощались с родными возле урчащих на холостом ходу «крокодилов». Олеся висела на Ионе, сунула нос в серую шерсть воротника, целовала в чуть опухшие губы, просила беречься и одеваться по погоде. Прощание Владислава было проще. Леон просто пожал руку, сказав: — Ну бывай, Слав. По прошлому не рыдай, по мелочам не морочься, нас не забывай. С Ларисой они обнялись. Машины были под завязку загружены копчёностями — они лежат дольше — и наливками. «Крокодилы» тронулись. Две женщины и высокий мужчина в чёрном мундире долго стояли на стене, пока колонна не исчезла в лесу. — Вот и ушли наши мальчики на фронтир, — грустно сказала Лара. — Там всегда фронтир, Олесенька. Ты мессуй ему чаще, детка. — Обязательно, — Оливка утёрла слезу. — Лариса Георгиевна, а как мне до госпиталя добраться? Алина Оттовна к девяти велели. — Иди, переоденься, Олесенька, и давай уже на «ты» зови, без отчества. Ишь, хозяйку нашла. Сейчас скажу, отвезут. Но к поезду привыкай, пригодится.