и тогда солнце поглотит нас

отчаявшееся из-за согрешений своих детей солнце готовится к тому, чтобы зайти за пустынный горизонт. поднимаются ветры – лёгкие, такие, которые считаются для него давно забытым бризом. цитадель возвышается яростными скалами где-то на юго-востоке, отсюда она плохо прослеживается, но хесус, питающий к ней лишь тихо шипящее над ухом раздражение, не берёт на неё ориентир. держит в поле зрения, конечно, пустошь ведь разгонит любые инстинкты до максимума; они все в ней уже не совсем люди. впрочем, в этом предзакатном дурмане, в её лоснящемся небе, накрывающим дальние бугры песка махровым одеялом, в пронзительной и едва уловимой тишине, он может назвать её своей матерью. родство может быть найденным и может быть подписано кровью, отзвуками пепла и пороха, шармом убогости и безнадёги. главное в этом – их неразрывная связь; челюсти пустоши, что вцепляются в каждого, кто случайно заденет её бескрайние границы. и всё же он не знает ещё никого, кто смог бы ей отказать. хесус привычно выбирается в огромную яму безымянных солдат ближе к вечеру. бойцы цитадели в такое время уже загнаны в клетки, как цепные псы, а падальщики и другие твари набираются сил перед ночными вылазками. сейчас главный охотник здесь он – и это прекрасно чувствуется в лёгкой дрожи по середине позвоночника. наверное, это то, ради чего он пытается бороться за жизнь. может, за возможность ощутить на кончике языка медный привкус целебной воды. и всё же, чем он ближе к дороге ярости, тем сильнее мерзкое гудение в его висках. он понимает нашёптывания его прародителя – его там что-то ожидает. и это что-то не является достойным запасом еды или практически уцелевшей тачкой для плодотворного обмена, нет, другой подарок судьбы, что обернётся для него новыми шрамами. что-то подобное случалось с ним около четырёхсот дней назад. или ночей. он не помнит. апокалипсис научил его становиться одним целым со своей сущностью и видением мира. апокалипсис научил его забывать всё привычное устройство действительности и верить нитям судьбы. апокалипсис научил его идти до конца и тянуться до неизведанного всем своим естеством; в их мире подаётся только отчаянным и жадным. так, сквозь несколько метров, лёша натыкается на сборище из нескольких цитадельских машин, на вид изломанных и никуда не годных. он глушит свою ржавую перентти недалеко от совсем раздавленного чарджера, всматривается в боковые зеркала, что чудом держатся все эти тысячи дней, и медленно вылезает из тачки – своей малышки – на рыхлый песок, в котором под его поступью должно быть крошится ещё и стекло. хесус воровато осматривается по сторонам, вслушивается в гладь прохладного воздуха и, не найдя лишних поводов для беспокойства, продвигается ближе к чужой машине. может, сегодня он сможет откопать пару значительных ресурсов. может, сегодня ему не придётся отлавливать дикую изворотливую живность в надежде на то, что бездонный подол ночи не задушит его во сне. он мерно осматривает весь импровизированный автопарк, краем глаз цепляясь за свою выбирающуюся из общей картины машину на краю горизонта в привычном движении. к счастью в паре тачек находятся неплохие внутренности, которые можно будет вогнать за воду или бензак, но гул в висках нарастает, и даже вдыхая воздух не сквозь пропитанный песочной плёнкой шарф чувство подвоха не отступает. он мечтает о том, чтобы в последней машине не было ничего. он мечтает о том, как услышит треск двигателя и возьмётся за руль. он мечтает о том, как вернётся на одно из насиженных мест и проведёт удивительно меланхоличную ночь, и забудет о всех наитиях и чувствах до конца своих горестных дней. хесус медленно подбирается к последней машине, заваленной на бок, и нащупывает на поясе потрёпанный хеклер, потому что к этому его приучило время и шрам от пулевого на бедре. он забирается на дверь, что жалобно скрипит под его весом – тачки, всё же, у цитадели чаще всего хреновые – и заглядывает внутрь. на секунду его покидает дыхание. он видит выбеленное тело, пошедшее редкой крошкой от сбившегося покрытия, посеребрённый рот, до сих пор приоткрытый в оскале и капли крови по торсу без привычных шрамов татуировки. после – громко выдыхает. мёртвый полураспадник. одним бойцом больше, одним меньше, и если это тонкий намёк небесных светил, то он готов принять его, как объятия града пуль на рассвете, пышущем радиацией. хесус протискивается сквозь тупые остатки стека по краям дверного окна, задевая локтем тело где-то под адамовым яблоком, и шарится по пассажирскому, в надежде найти цитадельские объедки боя. потерпев не столь омрачающую его неудачу, он выбирается обратно, натыкаясь уже на чужую голую грудь и готовится мельком проверить то, что осталось от бампера, и поскорее сбежать от бесконечного, сбивающего его гула, когда замечает на себе одичавший взгляд из-под полуоткрытых век. живой полураспадник. ещё окрылённый посмертной бойней, недокормленный своим отцом-яростью, словно дикий волк кровавым куском плоти. полураспадник, вытянутый из вальгаллы и от её прекрасных белокурых воительниц с дурманящими напитками в кубках и яствами на грудях, вытянутый жестокой пустошью, не щадящей никого. вытянутый им. чёрт. пока он спрыгивает с двери и сбивает боковое зеркало неповоротливым локтем, бледное тело вновь учится управлять своими конечностями. в тот момент, когда он змеем шипит ругательства и перекатывается по мерзкому песку, вновь невольно ставшему рингом, дверь тачки резко открывается. наружу рвётся бешенство, что заложено в отравленном полыхающей кровью теле, злость за лавры, что можно было ощутить лишь кончиками пальцев, за дев, мягкость которых оседает лишь на кончике пытливого языка. хесуса валят на землю, стоит ему только встать в быстром движении. на лицо и грудь сыпятся удары, смазанные, рваные, но отчаянно сильные, и ему кажется, что на короткие в своём страхе мгновения он перестаёт дышать. его спасают нераскрытые травмы полураспадника. может, открывшееся в нём вновь дыхание опухолей и скоротечности жизни. тот теряется на одном из вдохов, смотрит пустым взглядом, и хесус пользуется моментом, выворачивая чужую руку, брыкаясь ногами и подминая противника под себя. может, дело в том, что глупые мальчики учатся силой и слепой яростью кнута, забывая о том, что в реальном мире длина плётки неиссякаема. полураспадник под ним практически сразу же начинает извиваться ужом, пытается задеть его хотя бы ногами, но этой короткой секунды заминки хватает для быстрой потери запала, когда всё его неокрепшее тело теряет чувствительность от чужой сильной хватки. наверное, тот хватает ртом крошку песка, вкушая кровь тех, кому не посчастливилось попасть на дорогу искушения ярости, вкушая плоды своих деяний, деяний своих братьев и кого-то свыше. – как зовут? – хрипло спрашивает хесус, стискивая чужие запястья в хватке дикого зверя. это – его территория, кто бы что не обозначал в своих высоченных укрытиях с воздухом, не покрытым тенью загнивания. здесь всё – его место силы. под ним раздаётся молчание, что, однако, не разрезается гулом. он рад, что эта осознанность не отвлекла его раньше, и это не самый лучший подарок, что можно найти в глубоких сугробах пороха и смерти, но хесус принимает судьбу; это единственное, что может быть к нему благосклонно. в уверенности в выверенной и выписанной его потом и кровью иерархии пустошей он достаёт оружие и стреляет прямо над чужим темечком, всего несколько раз, но сердце льётся отчаянием жадности за каждый потраченный патрон. он зарабатывал на них страшными вылазками, а это – совсем не его уровень. – фр… – наконец сипит боец и хесусу нравится представлять, что вместе с кашлем у того выходят крупные капли крови, как плата за всё то, что ради него жертвуют – фрат. и он даже не пытается понять происхождение этой клички; последние годы вместо остаточных знаний прошлой жизни его голову пожирает только приземистое желание выжить. – сейчас я тебя отпускаю, и ты не брыкаешься, понял? – хесус смотрит на него насмешливо, обозначая для них обоих место в новом для бойца столбце рангов, зная, что тот чувствует его превосходство на интуитивном уровне, и дожидается чужого короткого кивка, – если всё пройдёт хорошо, то я тебя подлатаю. может, верну домой. последняя фраза действует так, как должна была. у всех бойцов не было семьи при рождении. у каждого из них появлялся любимейший тиран в отрочестве. этот – не исключение в этом отрезке жизни. всё же, хесуса смущает его повиновение. может, дело в том, что он чувствует себя недостойным врат великой вальгаллы и всей своей жизни, раз он был так близко и всё же не угодил внутрь, не был захвачен златным светом? хесус не знает и, если честно, не хочет разбираться в деталях взращивания чужого оружия. когда они поднимаются, медленными, выверенными движениями, и полураспадник вдруг дёргается, он вновь спускает спускает курок. поворачиваясь, фрат выглядит так, будто потерял всё в этой жизни. он вновь осматривает бойца, пытаясь оценить возможные повреждения, и наконец замечает общую угловатость, совсем детский загнанный страх в глазах и, если присмотреться поглубже, лёгкий пушок по периметру лица и сглаженные углы челюсти. он громко сглатывает. перед ним нихрена не полураспадник; щенок, впервые выпущенный из будки. всё становится ясно. это его первая дорога, первая ярость, первый достойный противник. хесус язвительно ему улыбается, выражая презрительное понимание. пустошь страшна, особенно если не уметь держаться в одиночке, без личного гарпунщика, без личного командора. однако им всех приходилось учиться. однако не всем им везло зародиться в радиоактивном безобразии без мерного прошлого, не всем повезло жить без призраков, подвывающих в затылке. в таком преимуществе смешно проигрывать. они доходят до его машины в спокойствии. полураспадник прихрамывает впереди, сипло дыша, а лёша звучно тащит местами порванный мешок с ценным грузом. это его колыбельная пустоши; то, что играет в голове вместо бесконечных мелодий из прошлого. это привычно и выверено, и никогда не предаст слишком сильным мазком воспоминаний по войлочным силуэтам, что некогда были важными, что тщательно изгоняются из всех тайных мест его исцарапанной войной души. когда они приближаются к тачке, хесус обходит бойца. тот выглядит чёрным пятном на всей сущности его вселенной, и он совершенно не понимает, что от него можно ожидать. может, его руль сорвут и им же пробьют голову насквозь. может, он сможет получить за целое мёртвое тело бойца снисхождение падальщиков. может, сможет отдать его поселению где-то на севере для восполнения естественного желания доминировать над чем-то некогда устрашающим, а взамен получит крохи еды. может, оставит его себе, как забавную зверушку. они стоят в тишине и начинающемся урагане пустыни тянущиеся липкой неосознанностью секунды. после – хесус командует ему рукой, чтобы тот забирался на пассажирское. сам он вваливает немногочисленные пожитки на задние сиденья и, когда слышит истеричную возню где-то впереди, выпускает смешок. малец ему даже нравится, скорее напоминает своей жаждой к жизни и пытливостью к благосклонности удачи самого себя на рассвете жизни. все они так или иначе разочаровываются – на хесуса падают войны и привычная затхлость в тяжёлом воздухе, на бойца – невозможность управиться с машиной, подогнанной под другого человека. они все болтаются на окровавленных чашах весов, что держат их родной шар в бесконечности вселенной. – я её сердце, – шипит он, вваливаясь на водительское – без меня она лишь груда отборного металлолома, – и, шарясь по панели перед ним в замысловатых движениях, наконец заводит. в быстром движении по неровности песка он показательным движением гладит своё оружие. следом смотрит на щенка. тот зажимается в угол, блещет угловатостью несоответствий и, кажется, в нём сквозь оболочку воина тысячелетий прорывается позабытый всеми ребёнок. под его тяжёлый взгляд фрат отворачивается к окну. их поездка не длится слишком долго, хесус знает эти места так же хорошо, как местонахождения своих шрамов. он не помнит то, как находил их так же, как и причины всех своих ранений и критических потерь крови. они останавливаются на мнимой возвышенности, там, где территория практически ничья, там, где за ними наблюдают лишь созвездия древних богов и колесниц, грозясь отравить их своим осуждением, натравить на них смертоносные вихри. каждую ночь лёша им молится, каждые три дня он приносит им кровь – свою или чужую – и верит, что пока в нём есть пристрастие к этим странным первобытным ритуалам, боги будут благосклонны. может, он старомоден. он видел смуглокожих девчонок с насмешливыми уродствами, чьи руки были по локоть в масле и что молились богам машин, он видел дряблых стариков и хранителей тайн прежнего мира, что молились трубам цитадели, он видел лазурных мальчиков и пышногрудых девиц, что молились оружию и похоти. он видел их всех единожды, и образы их бесчестно смывались временем, и может способствовали этому языческие боги, что были их временем и естеством, но что были забыты и перечёркнуты в плашке истории. так или иначе они все потерялись в этой войне, разделились по совершенно неслаженной системе. в этих радиоактивных несостыковках было слишком много ошибочности; может, несмертный джо – его отец или дальний родственник. может, фьюриоса могла бы подарить ему сына. он не знает и, признаться честно, не помнит. он помнит только то, что на небе, которое в эти дни мерно отравляет их излучением, появлялись тучи, а из них шли дожди. он помнит, что когда-то куски плодородной земли не считались благословением. он помнит, что новые организмы были обучены грамоте, читали свои детские книжки, а не бросались в ужасы войны, словно к груди матери. к своему ужасу он помнит, что когда-то не был один. к своему ужасу он понимает, что в эту морозную благодать в его локаторе, вживлённом в голову, появляется вторая точка, полыхающая жизнью. вне машины холод ночи падает очередным крестом на плечи, под которым стоять становится слишком тягостно, и он опускается рядом с только закрытой дверью на мягкий песок, который заученным движением пропускает сквозь пальцы, будто вороша прошлое. интересно, сколько здесь в нём крови врагов самой земли? парень, успевший доковылять до места напротив него, смотрит загнанным взглядом куда-то между его лицом и стеклянным куполом неба. возможно, пытается понять, относится ли он к местным каннибалам, или, может, к кому похуже. ему в целом везёт. лёша просто ищет себе пропитание и достойный товар. возможно, пытается выцепить отблески цитадели, что маячит единственным ориентиром, кроме, конечно, вознесения в вальгаллу. – отсюда её не увидишь, – коротко сообщает хесус, выхватывая из нагрудного кармана куртёжки мятые остатки непонятной пищи. малец лишь сильнее зажимает колени в тисках рук. он выглядит забавно – впервые выброшенный из привычных реалий, остудившийся, как и вся пустыня, от огненной жажды разрухи и убийства, со взглядом загнанным, но не теряющим первобытной ярости на задворках. он выглядит брошенным – хесус узнаёт себя в первые дни осмысленных блужданий по остаткам мира, и руки его крошат остатки еды прямо в песок, расплывающийся под ним радиоактивным морем. они сидят так ещё около получаса. хесус смотрит в пустынное от облаков небо, привычно нащупывая ковш медведицы в странной медитации, пока ссадины от их бойни ноют приятным чувством, а после краем глаз анализирует поведение щенка, думая, можно ли ему будет урвать несколько часов сна. решает, что можно. тот вряд ли решится перечить ему, сейчас он его новый командир – отец – и после закрытых перед его носом божественных ворот, вскормленный в дикой вере, щенок будет доверять ему всю свою жизнь, лишь бы он вновь смог обернуться из своей опустошённости в ярость. забавно, думает он, укладываясь на импровизированную лежанку из одежды. спутники на небе мигают слишком часто и непрозрачно. где-то совсем далеко, на грани, ловится вой одинокого животного. малец вскоре начинает ворочаться практически под боком в явной мерзлоте. забавно, думает хесус, терпеть столько совпадений из прошлой жизни за раз. и прикрывает сжираемые тревогой веки.