и тогда солнце поглотит нас

ему снится озеро в окружении пестрящих зеленью деревьев. за его спиной – плакучая ива, что заставляет внутренности сжиматься от странных воспоминаний. возможно, где-то на обратной стороне ствола он сможет найти вырезанные старым ножом инициалы. он не хочет пробовать. его ноги ощущают мерную гладь. она искрится, окутывает его мягким одеялом бирюзовой идеальности, тянет опуститься внутрь с головой. он сжимает рукой почву вместе с изумрудной травой, и она не осыпается обратно надеждами. ему спокойно, так, как не было никогда раньше. на его худощавом торсе нет ожогов. нет двух поперечных шрамов под рёбрами, руки его чисты и ими не стыдно пройтись по кромке спасительной воды. захватить немного с собой. омыть лицо, наслаждаясь желанной прохладой и тягучим успокоением. его не трогают северные ветры. за его спиной не стоят призраки прошлого. в затылок не сипит страшные очерки смерть. ему хорошо и, что самое главное, он не одинок. это чувствуется. в глади рисуется чужой силуэт, совсем рядом, стоит только отвести руку чуть вправо. перед ним стоит женщина, схожая с ангелом. фигура – выточена из хрусталя, волосы – смоль по плечам. она меланхолично улыбается и это, наверное, самое прекрасное, что он мог бы увидеть за последние несколько лет. женщина садится рядом и заправляет ему непослушные пряди обратно в высокую непривычную причёску. гладит по щеке. сцеловывает одинокую горькую слезу. она говорит: – не бойся. – ты не один. – судьба о тебе позаботится. – я буду ждать тебя на млечном пути. стоит ей отстраниться, как её уносит вихрь туманности. всё вокруг темнеет, вода становится дёгтем, отчего-то сладким на вкус, но неумолимо утягивающим на дно. он тянется вверх, пытается выхватить её у судьбы, пытается выхватить себя из лап укрощения. над ним нависает силуэт. угловатый, выбеленный. он светит ему финальным режущим по зрачкам коридором жизни. он искрит неразрешённой яростью. тянется к нему, вталкивает ещё глубже в бездну. а после наклоняется и вцепляется в него ядовитым удушьем, будто собирается упасть в трясину следом. будто не может позволить себе остаться. он проваливается обратно в реальность слишком неожиданно. лёгкие его тут же хватают спасительный воздух, что с трудом проходит внутрь, и надышаться получается только сквозь долгие секунды пекла. он понимает, что его руки дрожат в предвкушении. он понимает, что это первый его сон за сотню дней. он понимает, что впервые за долгие годы утраты видит её. реальность накатывает постепенно. сначала – привычной мигренью, чуть погодя – жарой, наверное, утра, в заключение – ворчанием чуть дальше спины. хесус вспоминает, кто он сейчас. хесус вспоминает, кому доверил тыл. и резво поворачивается на руках. щенок пытается разобраться с песком, что успел окутать всё его неокрепшее туловище паутиной. его тело, не привыкшее к резким сменам температур, выглядит жалким, что отражается и на его лице. он смешливым движением пытается соскрести мерзкую крошку со своих губ и языка. у него не выходит. хесус только сейчас понимает, что на мальце из одежды только рваные штаны из лёгкой ткани, и ему, в целом, не то чтобы не всё равно. он бесшумно приподнимается на локтях и смотрит на чужака, будто свысока, ждёт, словно змея, когда же его добыча обратит на него внимание. когда же добыча одарит его испуганным взглядом, чтобы в следующий момент быть поглощённой со всеми костями и сколами неровностей. чтобы стать тихим сытым порыкиванием. нет, он его конечно же не убьёт. не распотрошит, не расчленит, чтобы прожарить хрустящую плоть на костре и наконец-то поживиться мясом. и даже не продаст падальщикам, что сами с удовольствием насладятся молодым телом, чтобы получить свои крохи еды. он решает всё в слишком быстрые мгновения – они отправятся в топливный город. там он восполнит все свои траты на этого мальчугана, может даже поживится новым оружием. после – пригонит его на бои. чтобы тот увидел, на что готовы обыкновенные, обиженные матерью-пустошью уродцы ради смешного приза, что щенки цитадели могут выплавить сами себе на обед. он не может объяснить себе, почему так хочет научить фрата жизни, словно он его отец, в котором сквозь годы проснулся какой-то новый инстинкт, почему он хочет приручить его, словно в его жизни наступил тот момент, когда быть одному слишком уже страшно. словно ему интересно, какие ещё эмоции может выдать эта мордашка. словно ему интересно, как ещё он попробует бороться за жизнь. может, стоит ради эксперимента выкинуть его из тачки прямо на ходу – ровно в середине нигде, в набухающем узле опухоли пустыни. оставить его там, задыхающегося, без намёка на оружие. дать наводку паре мерзких знакомых, а после наблюдать за гонкой на смерть с ближайшего возвышения, зная, что он будет замечен отличительной точкой. красной тряпкой для исхудавшего быка. а после – вернуться и пригреть щенка в полночи вселенной. заставить смотреть на звёзды, рассказать байку о прошлом. заставить привыкнуть, подтолкнуть незримые головные сетки к тому, чтобы те спутались безвозвратно. а потом? потом… его поток бездушных мыслей прерывается чётким ощущением тяжёлого взгляда где-то в районе его напряжённого лба. он падает в реальность, словно в колодец изобилия, и в ней они уже неопределённое время полусидят-полулежат в застывших позах и выражениях лица, и всю кармичность картины нарушает только бегающий туда-сюда песок. хесусу кажется, что он может собираться в импровизированный перекати поле, в качестве компенсации отсутствия живности. он не думает, что малец вообще знает, что это такое. – мы едем в топливный, – на грани слышимости говорит хесус. фрат напротив продолжает смотреть недоверчивым щеном. он поднимается и, не оборачиваясь, плетётся к тачке. пока залезает на водительское замечает сбор хлама, оставшийся на заднем. на это отзывается часть его внутренностей, уже привычно разморённая голодом, словно пустынной жарой перед предсмертным оазисом, и хесус криво усмехается. его оскал спугивается мальчонкой, что приземляется на пассажирское, скрипя кривоватым сиденьем. эмоции опустошаются, он вновь вспоминает, где он, и даже воспоминания о чужих хладных губах заваливаются ржавым хламом более животных мыслей. они с некоторое время бороздят волны пустыни покалеченными моряками, когда фрат подаёт голос. – как ты здесь оказался? – неожиданно спрашивает он, старательно держа взгляд на боковом стеклышке. на профиле его лица слишком легко читается скорбь по своей машине и свисту ветра где-то за пределами личной вселенной. – застал старый мир. пропустил все войны за власть и нынешнюю валюту. прибился к падальщикам, но быстро решил, что лучше будет банально отрезаться, – хесус говорит сухими фактами, не желая выставлять внутренние гнойники напоказ, – последнее время борозжу местную пустоту. думаю, может отправиться вдаль на запад. чуть погодя добавляет: – слышал, что там могут быть другие островки жизни. фрат на это понятливо хмыкает. про себя не берётся рассказывать – скорее всего даже не помнит детства, доходит до хесуса. впрочем, все судьбы полураспадников похожи. голодное младенчество, пропахшее чужими мутациями, после – попытка попасть на платформу, обритость и идеальная белизна вместе с криком «запомним». выверенная в абсолют рота, у хесуса были такие же солдатики в детстве, и подобные воспоминания вызывают только кривоватую усмешку. они вновь окунаются в режущее на части молчание. солнце напекает откуда-то сверху, опекая их своей радиацией, и хесус думает о том, как скоро малец может умереть. о том, что перым его достанет – шарики опухолей, мрачный голод или он сам. внутренне делает ставку на последнее и решительно кладёт на гильотину бессмертного будущего все свои сновидения следующих дней. вскоре топливный город попадает в зону видимости кляксой на и так испорченном рисунке. хесус надеется, что увидит, как фрат начнёт задыхаться, стоит ему только пересечь порог города. как исказится его лицо, когда он услышит крики агонии и жажды на арене. в какую сторону изменится его лицо, если хесус поставит его на ринг ради безделушки, которую выбросит ровно после победы бойца. в том, что тот перегрызёт горло сопернику он уверен, и не совсем может сказать, по каким именно причинам. чем они ближе к этой рудной свалке, тем чаще он смотрит на бойца. пытается высмотреть в его лице остатки эмоций, подсказки-намёки, что резво сожрутся его подпаленным разумом. малец лишь выглядит предельно собранным, словно он заранее готов ко всему тому, что для него приготовили. словно у него в голове не радар, а радио, что наконец-то словило нужную волну. он оставляет свою тачку за парой напылённых холмов, достаточно близко для того, чтобы его исхудавшее тело могло выдержать импровизированную пробежку и, может, пару выстрелов без возможности прицела. уже на входе их ждёт страшная затхлость, отдалённые вопли сознания и дикие взгляды, такие, будто их вечные души осуждающее испепеляют их со стороны. – жди здесь, – бросает он фрату, как только замечает пару знакомых. в тайне он надеется, что все эти мужчины в обносках сами выбросят его на арену, потому что руки его даже мысленно не поднимаются к этому действу, но он предпочитает не задавать себе вопросов. поэтому он с самым глубоким в течных условиях вздохом погружается в топливный смрад улочки, проедая себе дорогу к джоуи, что насмешливо отталкивает разукрашенную в чёрный даму. они не то чтобы приятели – в пустоши таких не бывает; ты можешь встретить человека, которому слагал баллады о звёздах, из которого вытрахивал душу и, может, с которым вы зарождали нового опухольного ребёнка, и не произнести ни слова. не позволить себе ни единого кивка и взгляда, а после устроить сцену, сошедшую с картин новозаветных художников, лишь бы догрызться до чужого отравленного созвездием гидры плода. ты можешь встретить того, кто отдал тебе последние крохи мясных остатков, и всадить ему пулю в лоб, только за тем, чтобы забрать поломанный лом. ты можешь… хесус выныривает из воспоминаний в который раз за день, что оливает его внутренности странным ощущением. они ему не нравятся, как, впрочем, и любые другие чувства, не привязанные к физическим. поэтому он заглушает гудящую голову звоном металла из своей сумки, и сжимает кулаки лишь сильнее при виде чужого оскаленного лица. джоуи ему не нравится чуть сильнее, чем все его остальные знакомые из пустоши. он знает цену товару и знает полезные лазейки в чужих сделках, он умеет драться и в минуты составлять планы отступления, и много чего ещё, но ничего из этого по отдельности или в совокупности не делает его хорошим человеком. он мерзок и мелочен, прожорлив и жаден, и хесус никогда не может доверить ему не то что спину, а даже полу-профиль своего лица. но в эти долгие минуты он лишь смиренно приближается к рослому мужчине. по его выражению лица видно, что он что-то высчитывает в голове: может – количество дней, которое они не виделись, скорее – сколько прибыли он получит до того, как солнце окончательно войдёт в зенит. хесус смиренно открывает перед ним мешок, открывая содержимое, и это ощущается как первый шаг к петле на площади, полной насмешливых взглядов. когда-то они могли быть там вместе. плеваться превосходительством на других, играться с пламенем апокалипсиса; могли доверить друг другу двигатели заместо частей сердец, могли не бояться ночевать рядом. хесус не любит вспоминать, все люди в его голове пахнут гнилью или предательством – не важно чьим именно, но они стабильно видятся каждые три сотни дней в разных локациях, и он стабильно ловит себя на том, что джоуи должно быть любит пожирать его дыхание и сущность. по крайней мере так он поступил в последний их общий день в пустоши, тогда, когда хесус ещё мог назвать его практически всеми мерзкими словами, обозначающими привязанность, когда он мог сказать, что тот ему симпатичен. сперва он винил в чужом предательстве их общую матерь, после – себя, затем – джоуи; он не знает, что из этого является точным каратом правды, но он знает, что существовать с последним отчаянно легче. поэтому он не любит джоуи, и ему кажется, что это единственное правильное чувство, которым теперь можно к нему относится. и дело в том, что джоуи действительно плохой человек. и дело в том, что он стал плохим не по своему желанию; он схож со всеми полураспадниками, одинокими в своей ярости и в желании убивать. но всё его естество пропитано червоточинами, что взирают гнойниками раскуроченных ран на каждого, кто подбирается слишком близко. они пугают. хесус до этого никогда не задумывался о том, чем именно, но все эти чужие шероховатости, страшные детские истории и былины о полу-смерти посреди их пустыни-матери отталкивают на инстинктивном – единственном верных для них – уровне. поэтому, когда он получает свою плату за практически откровенный хлам, и джоуи смотрит ему прямо в глаза, словно проедая путь к остаткам разума, и он ловит в них волну, импульс, схожий по виду с тем, что он чувствовал в грудине на протяжении всех последних десятков лет, в тот самый момент, когда колени его подгибаются на развороте, а с арены доносятся яростные крики начала бойни, что он слышит, сидя в вакууме, он понимает. он не любит джоуи, потому что они похожи, практически идентичны. он не любит джоуи, потому что джоуи – это другая версия его, брат-близнец, выплюнутый искусством времени и звёзд совершенно не в то время. он не любит джоуи, потому что джоуи не скрывает всех их общих пороков, и если джоуи что-то хочет, по-отчаянному грязно, нелепо, возвышенно-животно или низменно-искренне, он берёт и забирает то, что по праву предложила ему отравленная реальность. он не любит джоуи, потому что не предай его джоуи, не будь у него лишнего шрама на бедре, не будь его осколок двигателя раздавлен в дальних следах пустыни, всё это стало бы наследием самого джоуи. всё это стало бы бременем другого времени для хесуса. поэтому хесус срывается на арену, точечно осознав, где же скрыта зеница его вины, в чём же был подарок отравляющей пустоши. там, среди смрада и гула, среди толпы людей, пожирающей саму себя, заворачивающейся в уроборос, среди крови на решётках стен по краям арены, он видит его. распалённого, подтянутого и бесконечно яростного, только его с этого момента цепного пса. его лицо подёрнуто сбитостью и новыми ссадинами порока, и противник его медленно поднимается с земли, разворачивая по пальцам нечто сверкающее и острое, и хесус в этот момент наконец пробирается сквозь чужие потные, прилипшие друг к другу в химозности тела, и оказывается возле решётки, будто по ту сторону клетки. фрат мелькает спиной с кровавыми надписями – хесус наконец понимает, где он прятал свой двигатель – и целится в чужака. они носятся вихрем, боец хромает на одну ногу и скула его являет их камерному отравленному миру практически самое свежайшее в пустоши мясо, а глаза противника окрашиваются в оттенок его рук – по-мерзкому бордовый – и в этот момент кажется, что призом для него будет лишь часть чужого тела, что можно будет поглотить за считанные секунды, насытив себя на ближайшую бесконечность дней. хесус видит всё мылом; в ушах звенит и хрустит, может, это ломаются перепонки, а может, кости кого-то под ним; но он не может медлить. хесус кричит, и в крике его отражаются слишком много эмоций разом, но фрат – его щенок – мигом бежит на гласный зов, прыгает по прутьям, отдавливает чьи-то последние пальцы, и выхватывает у него из рук пряное лезвие. так идёт лучше. фрат стоит напыщенным и бледным, злостным и трепещущим, он сияет пылью и копотью, вновь становится на своё место, получает приказы и им же следует, поэтому, сквозь секунды времени, он врезается в противника всей своей полумёртвой тушей, всеми остатками органов и шариков опухолей, словно отгрызает ему руку, а после и горло. они окропляются красным и вязким; мир вокруг мигает, и хесус вновь теряет себя в общем гуле. ему видится, что фрат хищником цепляется за чужое лицо и снимает его заточенными клыками, лишь чтобы после насладиться бурностью мышц. ему кажется, кажется, кажется, и толпа слишком резво выносит его за пределы этого мира, так, что вся его сказка отекает молитвой, когда он остаётся в предельной тишине. его спасает фрат. он выбирается с бока арены, плетётся практически через силу и в руках держит какую-то безделушку, которая не подойдёт ни одной тачке в этом посмертии. хесусу в целом плевать. он хватает полураспадника за руку. держит слишком крепко, но тот, будто вновь ловя чужие мысли в свою сетку реальности, не сопротивляется. и хесус тянет его к их машине.