впущу, если постучишься.

— Блять, Кира, хватит уже это, — крупно плачет Аня, пряча лицо в руки, — Это ненормально, ты больная! Кира только усмехается, веки на секунду прикрывая. — Я тебе тогда ясно сказала по-моему, — делает паузу Медведева, подходя к своей девушке ближе, — Успокоишься — позвонишь. Какого хуя ты мне на телефон трезвонила, если не успокоилась нихуя? — повышая тон, говорит девушка. Анна только смотрит глазами своими заплаканными и всхлипывает. Кира сжимает челюсть и, хватая ветровку с вешалки, начинает обуваться. — Кира, нет, не уходи, — подбегая к Медведевой, истерически плачет Аня, пытаясь зацепиться за её ветровку. Кира только толкает её в грудь, отчего она падает на пол. Спешно выходит из квартиры, закрывая дверь на замок. Последнее, что она увидела перед тем, как хлопнуть дверью — это Анну, которая вставала с пола, выкрикивая бессвязные слова, что Медведева благополучно пропускала мимо ушей. Слыша всхлипы и рыдания за дверью, Кира вынимает из кармана ветровки пачку сигарет. Чиркает зажигалкой у сигареты, которую держит в зубах. Раскурив табак, она прислоняется к стене. Никотин пронёсся свирепой волной по телу девушки, давая расслабиться разуму и забыть о только что произошедшем. Направляется к своей машине уверенно и прыгает в неё. Едет к Лизе, даже не удосужившись предупредить её о своём скором приезде. Едет к Лизе, которая каждый раз принимает её. К Лизе, в которой Кира находит утешение. Лизе, которая горько плачет каждую ночь из-за младшей. Лизе, которая влюблена в Медведеву до безумия. Для Киры — Андрющенко просто страничка в жизни, которую можно пролистнуть, а если захочется, то вернуться к ней. Для Андрющенко же — Медведева и есть вся жизнь. Любовь младшей к ней фантомна. Она выше всех существующих законов и выше неба; но любовь всегда выходит ей боком. Кира три раза быстро стучит по стальной двери, шмыгая носом. Долго ждать не приходится. Лиза открывает уже через полминуты дверь. Пусть и за окном царит глубокая ночь, ей далеко не до сна. Каждую ночь ждёт Медведеву, отчего на работу вставать по утрам очень сложно. Кира обеспечивает инсомнический синдром старшей. Медведева сразу проходит в квартиру, закрывая за собой дверь незамедлительно. Обувь стягивает, кидает куда-то в угол, да и ветровку начинает быстро снимать. — С Аней поссорилась? — спрашивает Лиза, смотря на небрежные движения младшей. Видит резкий положительный кивок девушки. Еле слышно вздыхает и проходит в свою комнату, потирая руки. Надежд на то, что Кира приехала из-за того, что соскучилась почти не оставалось. Будто находится в диапазоне между отчаянием и надеждой. Медведева никогда не приезжала к ней просто так. Не приезжала от скуки; не приезжала от того, что соскучилась; не приезжала что-то сказать или подарить. Приезжала исключительно в тех случаях, когда ссорилась со своей девушкой. Приезжала утолить свои потребности, а потом снова уехать, оставив гадать, когда приедет в следующий раз. А Лиза принимала её. Каждый раз открывала дверь, когда та стучалась. А всё потому что иначе она не могла. С Кирой плохо, без неё — ещё хуже. Медведева подходит к Андрющенко, тут же подхватив на руки и кинув на кровать, нависает сверху. Грубо впивается в чужие губы, сразу же начиная хозяйничать в её рту. У Лизы даже нет сил отвечать, она лишь сжимает её волосы на другом затылке так сильно, что той становится больно. Слёзы обжигают кожу и катятся по вискам, беззвучно разбиваясь о простынь. Боль пульсирует в висках, растекаясь по венам и пробираясь к самому сердцу, заставляя его медленно разбиваться на маленькие кусочки. Эмоций на лице совсем уже не осталось у Лизы: все говорят, что она будто деревянная, будто чёрно-белая. А Андрющенко и сама это знает. Знает, что единственная её эмоция — боль. Боль, балансирующая с любовью. Она просто хочет, чтобы её любили. Хочет, чтобы грубые движения Киры, которая сейчас нависает сверху, стали нежными и трепетными. Хочет, чтобы поцелуй был наполнен любовью. Но любовь чувствует только старшая, для Медведевой — она не более, чем кусок мяса. Лиза будто знает, куда идёт, но отказывается смотреть на указатели, и от этого чертовски больно. Больно, что единственный выход — сделает ещё больнее, чем сейчас. Кира — будто заноза. Мешает жить, но и вытащить больно. У Андрющенко полное ощущение того, что из неё вынули душу и заставили жить. Заставили давиться своими слезами, не понимая, из-за чего слёзы: от любви или от боли. А может, и того, и того. Поцелуями короткими и грубыми покрывает нежную кожу шеи, оставляя там тёмно-фиолетовые пятна. Лиза только голову закидывает, задерживая дыхание и закрывая глаза. Кира стискивает чужую задницу в руках до сильной боли; жёстко проходится по изгибам с нажимом. И старшей больно даже не от этого — больно от того, что в сердце колет. А в сердце колет, потому что любит. Любит такую, как Медведева. Для неё люди — расходный материал, а такие как Андрющенко — просто тело, которое только трахать можно. Сама не знает, за что любит. Просто не знает. Но любит. Мечтает самой потянуться к этим губам и впиться нежно, а не ждать, пока Кира сама это сделает, и то грубо. Лиза позволяет младшей всё — разрешает метки, разрешает грубо брать, разрешает бить. Она просто хочет, чтобы её любили. Кира даже не знает, насколько аккуратной нужно быть с этой девушкой. Даже не думает о том, чтобы быть хоть чуточку нежной. Не замечает, насколько Андрющенко на самом деле хрупкая, словно хрусталь. Младшая всегда сжимает её тело со всей силы, не подозревая о том, что другая вот-вот рассыпется и от неё останется лишь прах. Прах, который Медведева просто вытерла бы влажной тряпкой и после выкинула бы её. Кира сбрасывает руки со своей головы, поднимая чужие руки над головой Лизы, сжимая запястья так сильно, что последняя глаза зажмуривает. Кира вновь срывает с неё ночнушку, пока Лиза давится своими слезами, зажимая ладонью рот. Плачет каждый раз, когда младшая к ней прикасается. Прикосновения её грубые, но кажутся для Андрющенко сладкими. Просто потому что это лучше, чем ничего. Старшая то и дело молится, что однажды Медведева стянет свою маску и за этой напускной сталью перед Лизой будет скрываться самая чистая, добрая душа. И Андрющенко знает, что будет любить её и такой. Доброй, открытой, любвеобильной. Знает. По-крайней мере, верит в это. Чужому взору представляется голое тело, где единственной преградой были лишь трусы. У Киры нет желания покрыть нежными поцелуями всё тело, очерчивая каждый приятный изгиб. Только сжимает грудь до боли, из-за чего с губ Андрющенко слетает едва слышный стон. Языком своим разрезанным проходится по ложбинке между груди, пока Лиза учащённо дышит, изредка кидая взгляды на младшую. Медведева будто упивалась своей свободой, она могла делать всё, что охота, потому что Лиза ничего не скажет: будет тихо плакать; будет закрывать рот, но всё равно будет молчать. Младшая проходится по впалому животу, постепенно спускаясь ниже. Рукой татуированной ловко стягивает последнее бельё, оставив Андрющенко полностью обнажённой. Сказать, что это заставляет Лизу почувствовать себя смятённой — трудно. Если честно, она чувствует себя обнажённой каждый раз, когда стоит перед Кирой. Пусть и девушка молчливая и, если обронит хоть пару слов, будет уже счастье — старшая всё равно знает, что она о ней думает. Знает, что Медведева читает её как открытую книгу. Пусть и не подаст виду, если Андрющенко это открыто выскажет, но всё же. Кира знает о ней всё. Знает, как больно Лизе раз за разом, и не только физически. Знает, что Лиза всегда впустит её. А самое главное — знает, что Лиза любит. Знает, но как-то всё равно. Никогда даже не пыталась холить и лелеять. Одна рука ложится на бедро, пока другая так и остаётся на груди, играя с набухшими сосками. Андрющенко растирает заплаканные глаза и чувствует, как учащённый пульс гулко отдаётся в её висках. — Кира.. — выдыхает старшая, смотря загнанно. Внизу живота начинает безумно тянуть, уже хочется ощутить пальцы Киры выше, чем на бедрах. Медведева не любит, когда Лиза позволяет себе говорить во время этого процесса. Челюсть сжимает и легко замахивается, отрывая руку от груди. На лице Андрющенко уже красовался алый след от ладони. Рукой младшая скользит выше, медленно раздвигая складки. Лиза лишь губу сильно прикусывает и глаза закрывает, хмуря брови. Она сейчас сойдёт с ума от этих прикосновений. В них не кроется нежности, аккуратности и любви — это режет по больному без ножа, не оставляя ни одного живого места на теле Лизы. На вид тело идеальное — худое, да настолько, что кажется порой уже чем-то нездоровым; кожа белоснежная, фарфоровая; нет синяков, царапин или шрамов. Но на деле в грудной клетке давным давно засел кислотный яд, отравляя все внутренние органы. Сердце уже гниёт, рёбра и солнечное сплетение разъедает яд, а по телу разбросаны множество гематом, которые почти уже черные. Растирая глаза, она стонет от неожиданности, когда Кира лёгким движением языком по клитору проводит. Грудная клетка вздымается , как при лихорадке, а губы дрожью обдаются. Лиза дышит быстро, как при паничке. Чувствует, что Медведева отстраняется от эпицентра желания, и хочет уже печально вздохнуть, но туда сразу же проскальзывают пальцы. Они равномерно размазывают естественную смазку, иногда пальцы внутрь совая, отчего Лиза сразу же вскрикивает раз за разом. В нетерпении она сжимает простыню со всей силы, ожидая, когда Кира уже полноценно приступит к процессу. Она кидает взгляд на Киру, которая полностью сосредоточена на своей задаче — довести до дрожащих ног. Такая красивая, а глаза какие.. Цвета кофе. Да и пахнет она даже всегда кофе, только иногда с сигаретами запах смешивается, отчего Лиза морщится раз за разом — ненавидит этот запах; но Киру это не колышет. Всё равно скуривает по пять сигарет лишь перед тем, как зайти к Лизе в гости. Андрющенко всегда любила рассматривать татуировки Киры. В абсолютно любой момент. Она не позволяла этого, но Лиза всё равно пыталась, ловя каждый раз эстетическое удовольствие. У Медведевой хороший вкус на татуировки. Старшая запрокидывает голову моментально, когда Кира полностью припадает к клитору, делая большие мазки по площади. Почти лениво. Она языком клитор обводит, втягивая в рот: и Лизу чуть ли не подбрасывает на месте от этого. До чего же приятно, до чего же хорошо; и до чего же больно. Хочется рукам своим найти применение. Хочется зарыться в волосы светлые кирины, но она не разрешит. Поэтому Лиза начинает блуждать рукой по своему раскалённому телу — нежно так, будто боясь поранить себя. Огибает грудь, гладя вокруг неё ласково и с заботой. Она представляет вместо своих рук руки Киры. Чтобы они тоже гладили так: нежно, с заботой, аккуратно. Однако Медведева занята совсем другим — языком быстро орудует. Андрющенко глаза зажмуривает, томно выдыхая, когда Кира подключает свои пальцы к тому месту, где жар царит. Медведева всегда такая: не даёт расслабиться или утомиться. Она делает всё то медленно и поверхностно, то быстро и глубоко, и Лиза еле как держится, задыхаясь от процесса. За всё это время Кира уже успела выучить то, как довести старшую до исступления, до состояния крайнего возбуждения: той всегда срывает крышу от рваного ритма. Младшая толкается медленно, ловя эмоцию Лизы: та расплывается в блаженной улыбке, за которой скрывается боль. Недолго думая, Кира ускоряет ритм, делая толчки грубее, быстрее и глубже, из-за чего с губ той вылетает громкий стон. Медведева опять наклоняет голову свою к заветному месту, водя языком по клитору туда-сюда, заставляя Лизу прогнуться в спине, напрягаясь всем телом. Старшая свой рот ладонью зажимает, закатывая глаза от ощущений. Она сейчас в Астрал улетит от того, что творит Кира. Чувствует, что совсем скоро она это и сделает. Кончит. Потому что дышать становится всё сложнее, а ощущения сейчас уже достигнут пика. — Кир, — прошептала она, зажмуривая глаза и после этого вскрикивая, потому что кончила. Хочет уже свести ноги дрожащие, но та всё равно языком юрким водит, доставляя боль. Даже тут мучает её. Сколько уже можно? *** Когда просыпается, то Киры рядом уже нет. Будто и след её простыл. Она вздыхает, потому что так всегда. Кира всегда после этого уходит, даже записки не оставляя. И от этого больно до жути. Но Лиза всё равно её впустит, если та вновь постучится.