я небо тебе подарю

— Феликс, видишь те звёзды? — стоял рядом с сидящим на облаке ангелом Сынмин. — Они смотрят на тебя, сияют своим янтарным хладом, пленят к себе и не понимают, почему на твоё хрупкое сердце все покушаются. Ты всегда хочешь сделать лучше другим, но о себе часто забываешь. Ты спас меня от душевной смерти, а я тебе запрещал любить. — Ты делал то, что от тебя требовалось… — Нет, солнце, я боялся тебя погасить, а в итоге чуть не избавил тебя от крыльев. Я не могу проявить должного сочувствия, но знай, что мы не хотим терять тебя. Чан сейчас с Чанбином… Хёнджина определят в рай, даже не сомневайся в этом. — Я смогу с ним увидеться? — ангел любви не поднимал взгляд, больно было. — Я не знаю… Честно, не знаю, — Сынмин сел рядом и положил ледяную руку на сахарную ладонь Ликса. — Мы сделаем всё возможное. — Хён, хочешь что-нибудь почувствовать? — ангел поднял глаза с застывшим блеском от слёз на них. — Ты думаешь, получится? — Я попробую, но может стать больно. Феликс сосредоточился, закрыл глаза, а через несколько секунд нахмурил брови, пытаясь максимально прочувствовать ауру старшего ангела. В один момент Сынмин громко вскрикнул и схватился за сердце, а когда он убрал руку, то увидел, что в районе груди появилось светлое, слегка пульсирующее пятно. Слеза спокойно скатилась по щеке, ошарашив небесное существо. — Моё сердце… — Оно раскололось. Твоё горе тяжело перебороть, поэтому я еле-еле дотянулся до той нити, за которую нужно потянуть. И эта слеза, Сынмин… Для тебя это самая главная победа за последние несколько лет. — Мне так плохо от того, что ты сейчас переживаешь, — стекла вторая слеза. — Когда ты меня отпустишь, я снова перестану чувствовать? — Наверное. Но с такими чувствами я тебя оставлять не хочу. Я поделюсь с тобой частью своего дара, чтобы ты хотя бы сейчас смог почувствовать тепло. Ликс улыбнулся, в его глазах вспыхнули те самые звёзды — главные свидетели всех несчастий и радостей неба, всех смертей и возрождений. Чанбин говорил, что это падшие ангелы, которые заслужили место в космосе, заслужили совершать великую работу — сиять и вселять надежду каждой живой душе. Сынмин улыбнулся. Почти незаметно, но эта улыбка — дар, который невозможно скрыть. Феликс им делился искренне, со всей душевной благодарностью, с некой болью, но с великой отдачей. В глазах старшего ангела вспыхнули воспоминания, постепенно приближавшиеся к трагедии, погубившей когда-то светлое создание. Ликс отстранился, убрал руки и по привычке почесал бархатные запястья. Ненадолго потеплело, пока яркие огни в зрачках вновь не померкли. — Пускай душа твоя живёт вечно, Феликс, — Сынмин тенью пробежался по веснушкам и вспорхнул. — Ты скоро увидишь его. Я всё сделаю для этого… Пожалуйста, верь мне. Ведь я всегда верил тебе, хоть и не показывал этого. Ты тёплый. Очень тёплый. Никто тебя не потушит. Я клянусь, — ангел положил руку на сердце и испарился в созданной им дымке. Ликс снова поднял взгляд к звёздам, к далёким сияющим созданиям. Запястья так и чесались, хотелось именно сейчас снова откусить до жути сладкий пончик, прикоснуться хотя бы на миг к ладоням художника, вдохнуть запах масляных красок, снова влюбиться. Заново и искренне. Но ангел убил его. Он так считал, ведь именно сила любви погубила хрупкого человека. Никто не мог препятствовать воле неба. Никто, но Феликс это сделал. Сделал всё, чтобы обвинить себя в самых ужасных грехах. Сверкнула Вега, у ангела любви стрельнуло ватное сердце, веки спокойно опустились и сон мгновенно повалил Феликса на сахарные облака.

***

Какое туманное чувство потерянности. Вокруг молочная дымка, куда ни глянь — чистота и покой. Вечный покой. Пальцы холодные цепляются за мягкую материю и исчезают в ней. Чувство, что сердце вот-вот расколется на мелкие осколки, о которые порежется небесное создание. — У него сильный ангел-хранитель. — Похоронитель. Звучали отдалённые чудесные голоса. О ком они говорят? Кто это говорит? Где я? Почему я здесь, а не дома? У Хёнджина выцвела радужка, туман совсем немного рассеялся, а за ним показалась чья-то хрустальная рука. — Прикоснись, душа, — шепнул спокойный голос, и тонкие пальцы юноши коснулись чужой ладони. — Тебе холодно. Что ты сказал напоследок? Напоследок? Художник хотел сейчас же вскрыть свою грудную клетку и вырвать ледяное сердце, чтобы оно больше не стучало так жалобно. Теперь забирают его. — Феликс, — тихо-тихо, словно в художественной мастерской, произнёс Хёнджин. Взгляд вонзился в белоснежное полотно, его хотелось разрисовать. Хрустальная рука дрогнула и тут же исчезла, будто её ошпарили кипятком. Наступила гробовая тишина. Это точно был храм. Небесный храм. А сколько здесь душ? А сколько страданий? А сколько любви? Любовь принесла мне жизнь. Она же её и разрушила. Она вдохновитель и похоронитель в одном лице. Она меня построила заново, а затем безжалостно сломала навсегда. Я тянулся к любви, а она рушила передо мной все дороги и надежды. Тогда достоин ли я её? Достоин ли я его? — Пройдёмте в зал избрания, — из неоткуда появились тёмные крылья, они служили ориентиром. — Мне больно… — Падшим ангелам бывает гораздо больнее, — такое спокойствие в голосе пробивало на слёзы. Но чувств нет. Только боль и ничего кроме неё. Юношу привели к золотым воротам с крыльям, прямо как на кольце, блестящем сейчас на хрупком пальце. Он представлял себе, что Феликс живёт в таком спокойном и красивом месте. — Здравствуй, Хёнджин, — с лёгкой улыбкой на лице произнёс незнакомый ангел с хрустальными руками. — Меня зовут Со Чанбин. Я буду твоим проводником в рай. Не беспокойся ни о чём, ангелы хорошо постарались для того, чтобы ты оказался в лучшем месте. Ты хочешь что-то спросить? — Да… Я смогу увидеться с моим ангелом? — с надеждой в голосе спросил Хван и опустил голову вниз, боясь ответа. — На данный момент этого никто не знает, — спокойно сказал Чанбин и обошёл постамент, чтобы подойти к душе художника. — Как распорядятся Боги, так всё и будет. Но сразу скажу, что во многом всё зависит от твоего желания увидеться с ним. А желание было, и оно было сильнее, чем думал сам Хёнджин. Чувства ангела усиливали связь, ощущения были невесомыми, за них было тяжело цепляться вначале. Сейчас каждый осознавал, что нужно для благополучия. Они нужны друг другу.

***

— Любовь, пробудись, — шёпотом, чтобы не спугнуть, позвал Кристофер и прикоснулся рукой к крыльям лавандового существа. Феликс легонько встрепенулся и поднялся, опустошённым взглядом огорчив Чана. Как же ему было плохо сейчас… — Сколько я спал? — осторожно спросил ангел и почесал розовые запястья. — Где-то два человеческих дня, — устало ответил старший. Им всем пришлось несладко. — Не бойся только, хорошо? Хёнджин будет в светлом месте. — Я знаю, — болезненно улыбнулся Ликс. — Мне поклялся Сынмин. Надёжнее его клятв нет ничего. — Потому что после той смерти он не клянётся просто так… Кристофер опустил голову и протянул руки к Феликсу. Ангел любви аккуратно накрыл его крыльями и уткнулся лбом в плечо хёна. Они были как братья. Проживали все печали и невзгоды вместе, не боялись слёз, но боялись утрат. Чан потерял любимого человека при жизни, поэтому он мог понять боль Ёнбока. Он не мог принять себя, но всегда принимал каждого, кто обращался к нему с безмолвной просьбой об утешении. — Тебя никто не винит, Феликс, — шмыгнул носом Крис и чуть отстранился, чтобы взглянуть на бледное лицо напротив. — Только ты это делаешь. Никто не хочет видеть тебя разрушенным, потому что ты сотворил наши души заново. Боги благодарны тебе не меньше, чем мы. — Что они забрали у тебя? — внезапно спросил ангел. — Одну звезду, — взор устремился в ясное небо. Сейчас звёзды скрылись, но Чан точно помнил, в каком созвездии и на каком месте располагалась его сияющая любовь. — Нет… — в глазах Феликса отразился самый сильный страх. — Лучше бы забрали меня, — любовь упала на колени, закрыв полупрозрачными ладонями глаза и горько заплакав. Как же больно видеть слёзы самого светлого небесного существа… Всё на свете способно ломаться, но разве можно таким мучениям подвергать высшее чувство — любовь? — Не говори так больше никогда, я прошу тебя, — сквозь дрожь в голосе умолял Крис, пытаясь сдержать душевный крик. Именно сейчас нужно быть сильнее своих внутренних слабостей. Нельзя ставить свою боль выше чужой. Точно не сейчас. Точно никогда. Точно не рядом с хрупким созданием. — Прелесть, ты с нами. Ты здесь. И это заставляет всех нас не отказываться от крыльев. Их наличие ещё ни о чём не говорит. Они должны должны нести нас вперёд. Так вот именно благодаря тебе я буду оберегать их и закрывать тебя ими от мрака, что так старательно пытается поглотить тебя. Феликс взял руку Чана и сосредоточил все свои тёплые чувства на нём. Крылья поднялись вверх, у старшего ангела вспыхнул вишнёвый свет на кончиках, на душе стало так спокойно, как будто все потери развеялись по ветру и исчезли в тот же миг. Умиротворение — небывалое чувство. Как же давно его не было на небесах… — Я тебе очень благодарен, — Ёнбок заглянул в вишнёвые глаза и растворился там. — И я тебя попрошу об одном… Храни звезду в своей душе, там она засияет ярче. — Пойдём, — Чан потянул ангела на себя, заставляя того встать с колен. — Я должен выполнить свой долг. Феликс сразу понял, о чём говорит хён. Было уже не так тяжело, но всё равно не давало покоя чувство чужой гибели, чужого разрушения. Оно ощущалось как собственное, как самое родное.

***

Белая мантия из самого мягкого шёлка, такого не земле не сыскать. Струящиеся рукава с золотой вышивкой и надписями на неизвестном божественном языке. Эти одеяния появились с тем туманом, который встречал юношу за воротами с крыльями. — Здесь будет всё, что пожелает твоя душа, — произнёс Чанбин и мягко улыбнулся, взмахивая рукой и создавая вокруг прекрасный сад. Точно такой же, как на порванной картине художника. — Извините, мой ангел оставил мне кольцо, — Хёнджин бережно провёл по маленьким крыльям пальцем. — Значит ли это, что я могу с ним как-то связаться? — Кольцо, — вздохнул юноша и честно посмотрел в прозрачные глаза. — Не теряй его. Это всё, что я могу тебе сказать. Он сам придёт к тебе, если ты будешь готов принять его. — Я готов… — Тебе может так казаться, пока ты его не увидел. Истинные чувства пробудятся в тебе. Не пугайся их, они тебе неподвластны. Хёнджин не успел заметить, как старший ангел исчез, оставив после себя лёгкую тишину. Вдали сада раздался звонкий смех, и подол белоснежного платья промелькнул среди персиковых деревьев. Чужая шляпка с зелёной ленточкой, видимо, слетела с головы и сейчас лежала на тропинке. Юноша шагнул вперёд и рукой провёл по зелёным листьям. Всё казалось таким реальным, но неземным. Чанбин сказал, что какое-то время понадобится на полное восстановление души, поэтому с другими обитателями неба пересекаться не получится. Художник должен создавать свой рай сам. Но он знал, что без одного великолепного создания не получится погрузиться в покой. Из небольших кустов выскочил серый котёнок, посмотрел в сторону Хвана и уселся перед ним. Картина начала восстанавливаться. То, что было разрушено, вновь приобретало свои краски. — У тебя такие же голубые глаза, какие я тебе рисовал, пушистик, — Хёнджин аккуратно взял маленькое создание на руки и погладил. — Интересно, как тебя назвала хозяйка? — Сонни, где же ты? — недалеко послышался голос девушки. — Сонни? Он даже тут мне покоя не даёт, — парень тихо посмеялся сквозь боль в груди. — Я по тебе уже скучаю, чудная белка. — Ой, здравствуйте, — девушка неловко сделала небольшой реверанс, придерживая подол кружевного платья. В её руках была плетёная корзина с тремя персиками. — Я сегодня растеряла всё, что только можно. В этом прекрасном саду так легко можно заблудиться. — Сонни, видимо, тоже решил прогуляться, — Хёнджин протянул котёнка вперёд. — Извините, как вас зовут? — Мне не успели дать имени, к сожалению, — дама приняла пушистика, и тот спокойно устроился в корзинке. — Вы можете называть меня как хотите. — Тогда я буду звать вас Ханной. В честь своего друга, который не дал мне вас никак назвать. — Мне нравится! Говорят, в вашем саду цветут самые лучшие персиковые деревья. Я настолько увлеклась собиранием сладких плодов, что теперь не вижу смысла своей жизни без этого занятия. — Вы можете назвать это своей любовью? Я, например, полюбил кофе с сахаром только после встречи с моим ангелом. Наша любовь казалась мне такой сладкой, пока не наступил горький момент смерти. Наверное, иногда нужно уметь остановить себя, ведь даже у него есть аллергия на сладкую вату, из которой он состоит… — Я не замечала в саду ни одного несвежего персика. Мне кажется, вы хорошо ухаживаете за садом, раз здесь всё цветёт круглый год, — девушка хотела поправить шляпку, но поняла, что её нет на голове. — Вы случайно не видели моей второй пропажи? И Хёнджин молча пошёл по тропинке, в голове прокручивая слова, сказанные Ханной. Он и вправду хранил свою любовь в сердце, старался её оберегать, ухаживать за ней. Она приносила свои плоды, но Хёнджин не всегда принимал их, думая, что это чувство недостаточно созрело в нём. Феликс отдавал всего себя. Он чуть не отдал свои крылья художнику. Чуть не испарился из-за него. Сейчас они оба на небе. Ангел и его прозрачная душа. Ни в коем случае не призрачная. Ёнбок не принял бы такого названия. Для него художник всегда будет жить. Не на земле, так в раю. Не с ним, так без него — в прекрасном саду и с другими обитателями небесного храма. Но они не отпустят друг друга никогда. Точно никогда и точно не в этой вечности. Даже если Феликс станет звездой в дальнем космосе, Хёнджин будет смотреть только на него. Хёнджин будет рисовать только его и никого больше. Потому что ярче ангела любви только Солнце. А Феликс уже был его воплощением.

***

— Мне дали разрешение свыше, — Чан несильно жестикулировал руками, обращаясь к Чанбину. — Феликс, ты готов будешь услышать от него слова, способные ранить тебя ещё больше? — Он отдал свою жизнь из-за меня. Я ничего больнее уже не получу, — ангел вздохнул и опустил голову вниз, чтобы проморгаться и смахнуть напрашивающиеся слёзы. Хёнджин не должен их видеть. — Даже если он ко мне не выйдет, я пойму. — Он выйдет, — уверенно произнёс проводник в рай. — Он сказал, что готов. Я не совсем уверен в его словах, но отказывать его просьбе я не могу. — Мне его позвать? — спросил Крис, придерживая Феликса за дрожащие плечи. — Спокойно, любовь, не погибай, прошу, — шепнул хён и погладил ангела по крыльям.

***

Как же было свободно дышать в этом саду. Свежесть ароматов приятно заполняла пустые лёгкие и тут же испарялась. Ханна шла рядом и собирала спелые персики в корзинку, а Сонни мурчал, прикрыв голубые глаза. — Ваша любовь отзывается где-то среди деревьев, — девушка посмотрела в сторону, протягивая руку вдаль. — Вы сможете меня к ней отвести? — с надеждой в голосе спросил Хёнджин. — Вам поможет мой пушистый друг, — котёнок выпрыгнул из корзинки и, виляя хвостиком, направился на выход из сада. — До свидания, искусство! — До свидания, — художник поклонился и направился за Сонни. Они шли недолго, но каждый шаг давался юноше с трудом. Как будто его что-то останавливало, не давало упасть в руки своего ангела, не давало достать наконец краски и сотворить новый шедевр. Хёнджин был недоволен своими картинами, пока в один день не изобразил Феликса. Тогда он смотрел на своё искусство другим взглядом. Окрылённым взглядом. Живым. Котёнок остановился, на руки его взял вишнёвый ангел и улыбнулся. Хван впервые за всю дорогу поднял взгляд вверх. Невероятной красоты юноша стоял сейчас перед ним. Крылья винного отблеска первые бросились в глаза, открытая душа излучала великую искренность и доброту. — Вот мы и встретились с тобой, Хван Хёнджин, — ангел снова легонько улыбнулся. — Глупо было бы спрашивать, как ты себя чувствуешь, верно? Вам обоим не хватало тепла какое-то время. — Я просто хочу сказать ему важные слова, — Хёнджин тоже дрожал, ему было страшно и холодно сейчас. — Вы же не наказали его? Он ни в чём не виноват… Он говорил, что ему нельзя любить меня так же, как я люблю его, иначе кто-то из нас пострадает. Неужели любовь всегда приносит такую боль? — Любовь — нет. Её могут принести только люди. Я не имею в виду тебя, Хёнджин. Сколько людей в тебя не хотели верить? Скольким людям ты перестал доверять после того, как они в лицо сказали тебе о том, что твоё искусство ничего не стоит? Скольких ангелов ты повидал? И сколько из них смогли тебя спасти? — Феликс… Я знаю только его. Неужели был кто-то ещё? Те люди в академии, которым нравились мои наброски. Это вы их послали? — Ты сам их к себе позвал, тебе нужны были крылья для полного погружения в работу. Насчёт Ёнбока, его никто не наказывал, ему не делали выговор, не ставили перед божественным судом. Он тоже хочет увидеть тебя. Ты можешь сказать ему только три слова, — Кристофер перестал гладить котёнка и опустил его на облака, отпуская обратно в сад, который позже исчезнет в дымке. — Не ты будешь контролировать себя, а твои чувства. Порой они сильнее, и именно сейчас наступил этот момент. Готов ли ты увидеть его? — Готов. Чан развернулся, направляясь к золотым воротам. За ними стояло самое прекрасное творение небес. Самая светлая душа. Самый хрупкий ангел. Ворота открылись. Их взгляды встретились, они были прикованы друг к другу. Они не смели отрываться, не смели сделать лишнего движения. Но слёзы сами начали сочиться по бледным щекам, попадая на полуоткрытые губы. Феликс хотел шагнуть вперёд, но Чанбин аккуратно остановил его за предплечье, качая головой и про себя говоря: «Не сейчас, иначе вы оба рассыпетесь.» Художник пытался выдавить из себя те самые три желанных слова, но вместо «я люблю тебя» тихо промолвил: — Ты же обещал. Холодное сердце навсегда разбилось вдребезги. Осколки разлетелись, вонзаясь в прозрачную грудную клетку любви. Ангел упал на колени, пустым взглядом продолжая смотреть в душу Хёнджина. Он обещал. Он снова обещал. Это он убил своего любимого человека. Разве ангел любви способен на такой поступок? Разве он способен разрушить того, кто был ему дороже неба, дороже лаванды, дороже сахарной ваты? Разве он достоин крыльев за своей спиной? Хёнджин пришёл в себя и положил руку на грудь, пытаясь почувствовать стук своего сердца. Тишина. Гробовая тишина. А перед ним умирала его любовь. На его глазах ангел превращался в хрустальную скульптуру. Он не сиял, как раньше. Лишь иногда вокруг него вспыхивал огонёк надежды, а в глазах сияли звёзды. В глазах сияла вечность, а в груди — витраж из осколочной мозаики. — Я не это всё время хотел сказать, — мёртвым эхом пронёсся шёпот. — Феликс… Феликс! Хёнджин хотел подбежать к ангелу, но в место, где раньше находилось сердце, вонзилась молния. — Подожди, — снова тёмный ангел, снова до ужаса спокойный голос. — Но он же страдает! Он погибает! Пустите, прошу! — бился в истерике художник, ощущая в грудной клетке жгучую боль. — Я соберу его слёзы, только пообещай, что ты изобразишь его на полотне ровно четыреста сорок четыре раза. Ты, как и он, заслужил всех самых прекрасных чувств на свете. Я никому не позволю его потушить. Я поклялся Феликсу, что он увидит тебя, что он полюбит заново. Я отдам ему всё небо вместе с космосом. Я отдам за него свою жизнь. Ты уже сделал это, и я тебе безмерно благодарен. Твоя земная смерть — его небесная жизнь, — Сынмин образовал в чужой груди новую клятву, нарушить которую не смог бы даже Бог. А Бог всегда сдерживает клятвы и другим не позволяет отказываться от них. — Закон неба нерушим, твоё сердце принадлежит не тебе. Оно теперь его. — Я обещаю. И Феликс тут же опустился всей ватной душой на облака. Крылья накрыли его, потому что он достоин их. Они будут защищать его так же, как Хёнджин будет защищать любовь. Молния из сердца вылетела вверх, сверкнув возле Сириуса, и исчезла в бесконечном сиянии. Сынмин кивнул Хёнджину, позволяя тому подойти к своему ангелу. Рука коснулась мягких белоснежных волос, а губы прикоснулись к сахарному виску. — Я верю тебе, Хёнджин, — сказал Сынмин, присаживаясь рядом. — Ведь ангел любви когда-то доверил тебе свои крылья, — палец прикоснулся к кольцу, и из него вылетели звёзды, образовавшие своим хороводом собственное полотно. Художник обязательно сотворит четыреста сорок четыре новых портретов своего вдохновения, своего искусства. Феликс приоткрыл глаза и медленно улыбнулся. Такой мягкий и такой стеклянный. Почему именно он должен так страдать? Снова его доброе сердце принимает в себя новый выстрел. Свинцовая боль потихоньку спадала, так как ангел тьмы выполнил своё обещание. Он избавил любовь от ужасной боли, стёр ей слёзы, хотя ему было легче их приносить, словно дождь. — Я люблю тебя, — прошептал ангел, рукой касаясь щеки художника. — Я не говорил тебе этого никогда, потому что я боялся. Боялся за тебя, а в итоге сделал только хуже как всегда… — Мы теперь вместе, — Хёнджин руками притянул к себе сахарного Ликса и осторожно обнял его, чтобы не поранить крылья. — Ты не сделал мне больно. Феликс, ты сделал то, что от тебя требовалось. Я теперь навечно вдохновлён тобой. Теперь навечно влюблён. — Я тебе покажу свои качели, там открывается лучший вид на рай и на космос. Я для тебя сотворю новую жизнь. Я всё сделаю для тебя, Джинни, — ангел чуть отстранился, заглядывая в любимые глаза, которые больше никогда не окрасятся в тёплый кофейный цвет. Как же прекрасна любовь. Она способна создавать, придавать силы и чувство свободы, поднимать с колен. Не умеет она разрушать. Это её разрушают. Необдуманные поступки и действия, грубые словы и эмоции, жестокие руки и злость. Хёнджин готов прямо сейчас поцеловать каждую веснушку своего родного ангела. Как бы он не винил себя в смерти юноши, Хван всегда будет твердить ему, что это не так. Потому что это чистая правда. — Я живу тобой, — художник погладил Ёнбока по крыльям и носом провёл по его веснушкам. Он был бархатным и пах лавандой. — Я теперь каждую секунду говорить буду, как люблю тебя, — лёгкий поцелуй в губы заставил осколки в сердце выстроиться в приятную картину. Больше не было больно. Больше точно не будет.

***

Как много светлых душ было среди пушистых облаков. Хёнджин наслаждался рисованием, сидя в собственном персиковом саду. Ханна редко приходила к нему и молча смотрела на работу художника, улыбаясь краешками губ. С обитателями неба разговоры складывались в загадки: кто-то не помнил, как умер, кого-то смерть увлекла за собой, не спросив разрешения. А ведь она никогда не спросит, просто молча задушит и отправит в мир иной. Ангелы иногда открывали ворота и устраивали небесный пир со всеми прелестями, каких на земле никто не видал. Феликс звал Хёнджина к себе, и сегодня снова настал этот момент. Любовь ветром прошлась по веткам деревьев, налила персики свежими красками и засияла в глубине сада. Эту улыбку невозможно забыть, поэтому на каждом четвёртом полотне она великолепно появлялась. — Джинни, — Феликс обнял юношу за шею и поцеловал в нежную щёку, — я люблю тебя. — А я живу тобой, — художник мягко улыбнулся, убирая кисточку в сторону и касаясь ладони ангела. — Ты уже сотую картину заканчиваешь, и каждый раз получается новый шедевр, не повторяющий предыдущий. Ты кроме меня никого не рисовал… — Потому что никем, кроме тебя, я не вдохновляюсь так же сильно. — Смутить меня только ты можешь, — Ликс закрыл ладошками лицо. На его запястьях всё ещё отливали розовой ватой маленькие полоски. — Пойдём ко мне, я скучаю уже на распределении душ. Чанбина отправили к людям на целый месяц, представляешь! Хёнджин умилялся с того, как возмущается сияющее создание. Юноша взял кисточку снова, макнул в жёлтую краску и оставил небрежную линию под глазом Феликса. — Эй! — громко вскрикнула любовь. — Место на полотне закончилось, и ты меня решил разукрасить? — Ты просто забавно бурчишь, — Хван рассмеялся и устремился на выход из сада, всё так же держа ангела за руку. — Вот покажу я тебе свою работу, так ты самый первый уснёшь! — С тобой точно не получится уснуть, — Хёнджин оглянулся, замечая вскинутые вверх брови на лице Ёнбока. — Я бы просто смотрел на тебя, не отрываясь. — Я люблю тебя, — пробубнил Феликс, разливая в своей груди сладкий кофе. Витраж вспыхнул в районе сердца — приятное чувство. Именно чувство, ведь рядом с любовью появилась его родная душа. До шуршащих лёгких, до первого поцелуя, до невесомых покалываний внизу живота, до невыносимости мыслей, до скрежета в сердце и до самой смерти они любили друг друга. Нет ничего жестокого в их погибели, души не покинули их тела, однако ничего общего с реальностью у них не осталось. Зато осталась великая любовь, так не в этом ли вся прелесть рая?