Три души

Запись в бумагах Симона Каддахми Павел Вениаминович сегодня был не в духе: накричал на меня на пустом месте, надолго заперся в кабинете и наедине с собой поносил всех почем свет стоит, а подчинённые вокруг втягивали голову в плечи. Вызвал меня к себе, начал распекать за разное, а в конце выдал: — И оставь наконец Петра Алексеевича! Что это такое, да как ты смеешь? Уважаемый господин, столько сделал для нашего города, а его прадед знаешь кто? Хоть я не произнес ни слова, от одного взгляда моего Павел Вениаминович разъярился пуще. — Чего глядишь волком? Я-то не поглядел на твою родословную, пригрел, на ноги поставил, а оно как вышло — аспида вырастил! Старик припоминал свою доброту так часто, что впору было удавиться. Однако он и вправду был единственным, кого не смутили ни моя кровь, ни прадед мой Чёрный Князь. — Павел Вениаминович, а вы сегодня приглашены на званый вечер к Л.? — спросил я. Старик потерял дар речи от возмущения и минуту только махал на меня руками и пыхтел, а когда обрел голос, велел заняться другими делами. Он клятвенно пообещал: едва узнает, что я расспрашивал кого о Л., вышвырнет прочь. — Об отце подумай, о сестре наконец! Предупреждал тебя, дурака, на коленях перед тобой едва не вставал, упрашивал: «Не лезь ты в это дело», и что? — Подите вы к черту, — ответил я и вышел от него. Он вопил вслед так, что крыша над полицейским отделением зашаталась, однако я и не подумал остановиться. Если я потеряю всё, если буду умирать с голоду, но разоблачу злодея, разве это не высшая справедливость? Разве Умракан не являлась чем-то большим, чем одна моя человеческая жизнь, разве не стоит за ней судьба целого народа? Отца и Эльмиру предупрежу, чтобы уезжали к дяде Архану и оставались до тех пор, пока я не отправлю мерзавца за решетку. Раз он убил беспомощную старуху, то их точно не пожалеет. Моих сбережений на первое время хватит, а после я уж как-нибудь смогу их прокормить. Хлев чистить буду, но смогу. Проклятый старик, ни о чем ты меня не предупреждал в тот раз, перед той страшной ночью, всё так же бухтел об уважаемых господах. Ты один и виноват, что так вышло, на твоих руках окажется ещё немало крови, пока выгораживаешь своего любезного друга Петра Алексеевича, за которым кровавый след тянется от самого прадеда. Будьте вы прокляты, лизоблюды и помощники убийц. Дневник господина Л. Какой же хитрец этот Тобольский! Никак к нему не подступиться, с какой стороны ни подойди. Он выглядел добродушным и даже угодливым, когда я нанес визит к нему в номер и осведомился, всё ли в порядке и не нуждаются ли он и его общество в чем-либо. Он сердечно поблагодарил меня, однако на дальнейшие осторожные расспросы о цели визита отвечать не стал, сославшись на неотложные дела. Я приглашал его отобедать, однако Тобольский отказался, пожаловавшись, что не имеет ни единой свободной минуты, а паства его нуждается в нем. Он произнес «паства», будто был пророком. Странный господин, глаза так и бегают. Подозреваю, что он мошенник, и все приехавшие с ним люди скоро сильно поиздержатся. Я выставил бы его под каким-нибудь благовидным предлогом, однако меня терзает несметное число вопросов. Откуда он, столичный житель, смог узнать про Мануза? Что сподвигло его объявить нашего местечкового демона новым богом? И уж тем более заявиться сюда, хотя в данном случае мне хотя бы ясно побуждения паломничества в самое обиталище Мануза. Ничего не оставалось, кроме как пойти на риск и пригласить его на званый вечер. Уж там-то мои удивленные гости накинутся на него всем скопом, я сделаю его центром этого вечера. А в конце выведу на чистую воду при всём честном народе. Письмо от госпожи V. господину Т. Как же вы утомили меня, дорогой мой. Неужели после всего, что случилось, вы готовы отступить? Уж не знаю, чем так испугал вас господин Л., посему повторяю: он глуп, впечатлителен, внушаем, обвести его вокруг пальца проще, чем ребёнка. Его «убийственный взгляд» не более чем ваши собственные фантазии. Л. ветеран самой позорной из всех русских войн, представьте, как он там навоевал. Огрели по голове в первом же бою, и ваш герой вернулся несолоно хлебавши. Он лишь досадная помеха на нашем пути, и уж если вы так оробели, то не переживайте, уж я-то найду к нему верный подход. А вы соберите останки мужественности и следуйте нашему плану. Дневник господина Л. Сколько зарекался я не иметь дела с дамами, однако не прошло и пары дней после расставания с Аглаей, а я почти влюблен и почти счастлив. И снова шепчет кто-то невидимый на ухо, что не так я и плох, и женщина может желать меня таким, каков я есть, со всеми моими причудами и изъянами. Отчего всегда так выходит, что после самой темной моей ночи наступает всегда рассвет? Я разругался вдрызг с лучшим своим, единственным другом, прогнал Аглаю, узнал о смерти Шуйского, который хоть и недолго, но был моим товарищем. И словно в утешение мироздание подарило мне волшебную ночь. Перед ней случился званый вечер. Закарчук так и не явился к гостям, хоть я напоминал ему через слуг, то ли от неловкости за вчерашнее, то ли от обиды на меня, одним видом совращающего его дочерей. Я и сам старался не встречаться с семейством Закарчуков после того объяснения, слуги приносили мне еду прямо в комнату весь день. Первый гостей я встречал рассеянным и задумчивым, однако стоило появиться графине, которую я и не чаял увидеть, как сплин мой прошел словно по волшебству. Она, как и задумывал я, стала украшением вечера. Статная, похожая на нимфу с картин ранних итальянских мастеров, с аккуратно уложенными золотыми волосами, в изящном платье парижского покроя и неброскими, однако дорогими украшениями, графиня, как и всегда, выделялась среди остальных моих гостей. Будь проклят горе-сыщик, который прервал прошлый прием. Из развлечений у меня были: живые картины, которых изображали артистки местного театра; танцовщица из столицы, которую пригласил ещё Закарчук (как он будет кусать локти!); «пузеля», заказанные мной из Англии. И, разумеется, графиня, которая, несмотря на статус, была со всеми мила и приветлива, однако гости чувствовали "дистанцию огромного размера". И когда наконец утомленные и довольные, господа собрались в гостиной и принялись за шампанское и десерты, и тогда я представил им господина Тобольского. — Не желаете ли поведать нам о вашем сообществе? — спросил я скучающим голосом, и взоры всех гостей обратились на него. Надо признать, что господин Тобольский имел внешность, какая обычно нравится женщинам. Я хотел бы написать «приятную», однако было что-то скользкое в его правильных чертах, в бегающих глазках, и эти усики, его напомаженные усики, заостренные на конца, необъяснимо раздражали меня. Не все мужчины с усами становились моими врагами, однако среди врагов усачи преобладали. Услышав мою просьбу, господин Тобольский нервно повел плечами и крутанул шеей, словно воротничок натирал ему, но вдруг сделался спокоен и заговорил голосом ровным и гладким: — Да, я председатель сообщества почитателей верховного герёза Мануза. — Безумие! Кощунство! — послышалось со всех сторон. — Вы можете счесть меня безумцем, можете еретиком, — отвечал он с усмешкой, —однако на входе в гостиницу, где остановилось наше сообщество, заметил я оберег против герёзов. И такие же, насколько мне известно, висят над входами в самые уважаемые дома достопочтимых горожан. Да и разве вера в демонов попирает верность Господу нашему? Вспомните: в былые времена люди поклонялись существам с головами волков и крокодилов, а эллины считали, что на горе Олимп существует великое множество богов. Что же кощунственного в утверждении, что, кроме ангелов и бесов, существуют иные, древние силы? Холодок прошел по моей спине. И в самом деле, обереги от герёзов настолько слились с нашим бытием, стали неотъемлемой частью любого жилища, что мы уже и не рассматривали их как что-то дикое. Тем не менее в глазах приезжих все мы немногим отличаемся от удзугов, они и мастерят для нас эти обереги. Дом любого удзуга весь обвешан амулетами, листками с молитвами или заговорами, а иные пишут их на стенах домов снаружи или изнутри. — Но разве это — божество? — произнесла графиня, внимательно слушавшая его. — О чем вы, ваше сиятельство? — спросил он, подобострастно улыбаясь. — Разве этот самый Мануз — не демоническая сущность? Судя по местным легендам, коих я слышала в достатке за время отдыха, Мануз что-то вроде черта, разве нет? Тобольский принял вид одновременно огорченный и чуть оскорбленный. — О нет, ваше сиятельство, — пояснил он с легкой прохладцей. — Здешних герёзов нельзя мерить христианскими мерками добра и зла, ведь они существа из иного мира. Представьте себе такое существование, где всё измеряется не христианскими трактования добра и зла, а совсем иными помыслами и заповедями? Гости зашептались удивленно, взбудораженно. Я же парировал: — Зачем же представлять, когда есть иудеи и магометане, буддисты и язычники? Тобольский обратил свой плутовской взор на меня; отчего-то мне показалось, что он знает обо мне нечто, чего не должен. — О нет, драгоценный Петр Алексеевич, человеческие религии суть одно, что лишь доказывает — бог един в разных лицах, как его ни называй. Однако если существует нечто, находящееся за гранью нашего фундаментального представления о добре и зле? Что скажете? Перед глазами моими вдруг вспыхнула картина, которую я пытался забыть столько лет, которая сводила меня с ума, пока я не упрятал её в самый далекий угол памяти. Открытые врата во владения Мануза и сам он, восседающий на троне и ожидающий просителя. На совсем краткое мгновение я испытал страх, позорный, животный, но затем вновь овладел собой и произнес холодно и равнодушно: — Увы, разум мой не в состоянии представить себе нечто настолько богопротивное. Да и мыслимо ли отвергать существование мира, в котором всё устроено так ладно? И вот ещё что смущает меня: раз вы почитаете иного бога, не отвергая существование нашего Господа, вы получаетесь самый настоящий язычник! Из тех, что приносят жертвы кровавым божкам или что-то подобное... И снова мне показалось, что он понял нечто, и что мой страх не остался незамеченным. Однако вслух Тобольский лишь произнес с неловким смехом, разведя руками: — О чем вы, Петр Алексеевич, как можно, я добрый христианин. Название моего общества означает лишь, что я изучаю мифотворчество удзугов и нахожу его совершенно удивительным и достойным всяческого внимания культурного человека, и почитаю прежде всего верования исконных народов этих мест. Кстати, не желаете ли присоединиться к нам? Памятуя о вашем прошлом, я уверен, что вы могли бы поделиться с нами бесценными знаниями. — Отчего же именно я, а не кто иной, родившийся и выросший в Лихом? — саркастически спросил я, уже чувствуя всем своим существом, как люди в гостиной затаили дыхание. Признаться, подобной наглости от него я не ожидал. — Ну как же, Петр Алексеевич, — отвечал он, оскалившись, — каких только про вас слухов не ходило по всей России. Злые языки говорят, что происшествие ваше вовсе и не происшествие даже, а счастливый случай. Настоящее чудо, когда вы, не имея ни гроша за душой, стали за краткое время единоличным наследником состояния своих тетушки и дядюшки. Неужто там, под землей, — он едва заметно кивнул вниз, — вы совсем никого не встретили, даже не ощутили мимолетное присутствие чего-то иного? И вновь на краткое мгновение я ощутил холодный ужас от нахлынувших воспоминаний, я вернулся в свою нищую несчастную юность, в тот момент, когда меня, измученного юношу, тащили на заклание. Но тут на выручку пришел иной Петр Лихеев, состоятельный владелец имения, socialite* и любимец женщин. (*светский лев, англ) — То была страшная ночь, — сказал я, чуть нахмурившись, так, чтобы меж бровей пролегла трагическая складка, которая так трогает сердце барышень. — Мне невыносимо говорить о том. Злодеи завлекли меня обманом и угрозами, они пугали меня смертями близких людей, они мучали дорогую моему сердцу барышню прямо на моих глазах. Я не мог усомниться в их намерениях, ведь они были повинны в смерти моего дяди! В наступившей тишине громко ахнула Анна Владимировна; и тотчас же зашумели, заголосили другие. Тобольский внимал с непроницаемым лицом, лишь приподнял бровь. — Да, той ночью баронесса фон Хаузер, она же мошенница Фогельгезанг призналась, что она убила моего дядю — чтобы помучить меня. Не было никаких демонов, никаких чертей, и ангелов тоже, если вы решите спросить меня. Лишь двое чудовищ в человеческом обличии, в руках которых я оказался той ночью. Никакое сокровище не сотрет ужасных воспоминаний, никакие деньги не вернут мне тех, кого любил и почитал я как родных отца и мать. Будь возможность обменять вот это всё, — я обвел руками зеркальную гостиную, — на то, чтобы вернуть их, я не сомневался бы ни мгновения. Договорив, я перевел дух и и печально, глубоко вздохнул, добавляя к своему страстному монологу ещё больше тоски и грусти. Графиня неотрывно смотрела на меня, точно так же глядел Тобольский, но исподлобья, искоса. — И всё же, Петр Алексеевич, чего желали злодеи? Для чего им непременно понадобилось затаскивать вас в самую глубину? Что они говорили, они упоминали Мануза? — Ах оставьте мальчика, он же сказал вам, что воспоминания эти мучают его! — накинулась на него Анна Владимировна и ткнула в плечо своим тяжелым сухим кулачком. Позже, когда волнение гостей улеглось, когда я начал провожать их понемногу, графиня подошла ко мне. Она отослала жестом компаньонку, а сама спросила негромко: — Я не знала, что ваши мучители лишили вас обоих ваших приёмных отца и матери… А что же стало с родными? Простите, бога ради, если я бестактна. — Не переживайте, право, всё давно отболело, да я и не помню их. Я стал сиротой довольно рано… — Лицо её так светилось, что я, охваченный вдохновением, предложил: — Желаете, ваше сиятельство, я покажу вам их портрет? История его удивительна, я расскажу вам её на месте… Глаза графини блеснули странно, чуть дрогнули уголки рта, и она произнесла, опустив ресницы: — Возможно, как-нибудь… Анна Владимировна напоследок едва не задушила меня в своих объятиях, растроганная и трясущаяся, как студень, расцеловала синими губами. — Мальчик мой, мальчик, как же ты страдаешь… Аркадий Иванович гордился бы тобой! За разговорами с сочувствующими женщинами я упустил Тобольского. Вот он был, а вот и нет плута. А ведь я намеревался задержать его и порасспросить подробнее обо всех его великих знаниях. Был у нас в Лихом уже один такой, что ходил да расспрашивал об удзугских верованиях. А после выколол мне глаз и едва не сгубил в адовом подземелье. Наконец, облобызавшись и распрощавшись со всеми гостями, я поднялся по лестнице, свернул к кабинету, а там, из озорства поставив подсвечник на пол, прошел в полутьме несколько шагов, протянул руку — и притянул к себе графиню, которая ожидала меня, следуя инструкциям моего слуги, которого я отправлял к ней. Обнял её, шелестящую дорогими тканями, пахнущую чем-то сладким и цветочным, прижался губами к волосами. Она замерла в моих объятиях, и в это томительное мгновение мне пришла в голову мысль, что она по меньшей мере раза в два младше меня. Графиня вздрогнула, когда я отстранился. — Что такое? — прошептала она. Свеча давала слабый отсвет на её прекрасные прозрачные глаза, и они казались желтыми, как у кошки. — Пожалуйста, выслушайте меня. Она нетерпеливо мотнула головой, капризно спросила: — Бог мой, что? Я уже отправила экипаж, вы упустили время для предупреждений. Держа в своих руках её прохладные ладони, глядя в еле различимое лицо, я произнес: — Вы ведь знаете обо мне довольно много? Знаете не только о моем печальном прошлом… Мне не хотелось бы играть с вами в Печорина и княжну Мэри и подавать какие-то надежды… Графиня топнула ногой и вырвала руки. — Умоляю вас, Петр Алексеевич!.. Я замужем и всем весьма довольна, и о вас наслышана предостаточно, чтобы не воображать себе невесть что. А теперь поцелуйте меня наконец! Она была высокая, едва ли не вровень со мной, и когда я покорно потянулся к её губам, то поймал себя на мысли, что она словно создана для меня: и своей красотой, статью, и дерзким характером. И ростом, ведь наконец мне не надо было наклоняться за поцелуем, и шея её была совсем рядом, и вырез платья. После бесконечной прелюдии я наконец оторвался от неё, такой нежной, теплой и разморенной, подобрал подсвечник и повел её в спальню. Тогда я даже не вспомнил, что всего пару ночей назад там спала Аглая. Однако больше она туда и не вернется. Ночь выдалась бессонной и по-хорошему утомительной, я вовсе не ожидал от графини такой развратности. Она с радостью соглашалась на то, о чем я поостерегся бы спросить и даму полусвета, ей доставляло удовольствие то, на что у меня не хватало смелости с Аглаей. Пусть она была очаровательно неловкой в каких-то вещах, но тем более я уверялся в мысли, что старый муж не дает этой страстной женщине и десятой доли того, чего она жаждет. Я задремал только под утро, уставший, словно вернулся в юность. Во сне моем снова были свет и зов, но я был счастлив, и они не смогли пробиться ко мне. Пробудившись, я первым делом обнаружил, что постель с её стороны пуста. Я уселся, озираясь, и в свете алого утреннего солнца наконец заметил графиню. Закутанная в мой халат, стоя на холодном полу босыми ногами, она высматривала что-то в большом окне, которое выходило на горы. — Вы с ума сошли! — воскликнул я. — Вы замерзнете… Она снова нетерпеливо мотнула головой, словно прогоняя надоедливую мошку. — Лучше скажите мне, что за белая вершина виднеется вдалеке, а внизу под ней что-то черное, как будто замок. — Это Зимние скалы, — сказал я, накрывая одеялом плечи, поскольку в комнате действительно было промозгло. — Здесь когда-то обитал князь из рода удзугских правителей. Это он договорился с моим прадедом, что переходит в подданство Российской Империи. И этим, возможно, спас множество жизней горцев, уберег их от судьбы черкессов, абазинцев и прочих. Однако многие местные до сих пор считают его предателем. Эта крепость заброшена сейчас, она считается проклятым местом. Не менее проклятым, чем Лихеевка, где когда-то, по преданию, приносили человеческие жертвы, — добавил я, усмехнувшись. Нелюдимому, угрюмому Пете Лихееву был бы противен мой цинизм, но мне нынешнему, проведшему ночь с прекрасной графиней, нравилось притворяться кем-то иным, счастливым и беспечным, в чьем прошлом не было ни предательств, ни смертей, ни страшных Врат и прожигающего насквозь взгляда врага рода человеческого. Петя Лихеев, еле живой после избиений, бессонной ночи и дуэли, из постели рассказывал Наденьке Беспаловой о своих бедах, беспомощно и жалко изливал ей душу. Я нынешний с легкой усмешкой рассказывал о зверски убиенных людях, чтобы развлечь женщину, которая не любила меня и которую не любил я. Она чуть повернула голову через плечо, я увидел тонкий профиль на фоне растрепавшихся золотых волос, окутавших её голову будто нимб у святой. — Я должна идти, — произнесла она голосом усталым и чуть охрипшим. — Меня хватятся, сегодня я должна быть на званом вечере у этой… как её… — Боже мой, останетесь, поспите здесь ещё немного, в теплой постели, — попросил я. — Весеннее утро здесь хуже столичной зимы, выйдете сейчас и словно попадёте под ушат холодной воды. Останьтесь, я скажусь занятым, ваша компаньонка сообщит всем, что вы больны, и у нас будет ещё целый день. Я велю принести сюда еду, наполню большую ванну, вас оденут и уложат вам волосёы. Мои люди не из болтливых. Я могу отправить слугу с поручением в тот дом, где вы остановились, хотите? Графиня чуть улыбнулась. — У моей компаньонки есть все указания. Она повернулась ко мне вся целиком, с лукавой усмешкой на губах, отбросила халат, представ передо мной нагой, как Ева. В свете слабого солнца она походила на античную статую, настолько прекрасным было её тело. — — Пожалуй, здесь и правда холодно, а я устала, — капризно произнесла графиня, снова забралась в постель и прижалась своими ледяными ступнями к моим ногам. — Но я умираю совершенно, так хочу спать. Не тревожьте меня сейчас. Она и в самом деле уснула, положив голову мне на плечо, а вслед за ней задремал и я. После был целый день, что мы провели, не вылезая из постели, нам подали трапезу прямо на одеяло, на специальном столике, и она смеялась, забрызгав постель яблочным соком, а потом мы снова были вместе, и снова засыпали в объятиях друг друга. Поздним вечером, когда графиня, уже одетая к улице, с уложенными волосами, придирчиво разглядывала себя в зеркало, что держала служанка, оставшаяся от Аглаи, я вдруг спросил графиню неожиданно для самого себя: — Когда я смогу вас ещё увидеть? Графиня посмотрела на меня растерянно. Под глазами её залегли тени — та ночь не прошла даром, и увидевший её в тот миг поверил бы, что она больна. Мгновение мы смотрели друг на друга в смущении, но затем она взяла себя в руки и произнесла чопорно: — Не думаю, через пару дней я возвращаюсь в столицу. Вы очень гостеприимный хозяин, Петр Алексеевич, я весьма развлеклась на ваших вечерах. Поклонившись, я чуть коснулся губами её дрогнувшей руки и произнес светским тоном: — Ваше сиятельство, вы оказали огромную честь, посетив мой скромный дом. Она улыбнулась снисходительно, убрала пальцы, попрощалась и наконец покинула мой дом, оставив на моей постели запах своих духов и несколько золотистых волос. Удивительная женщина, идеальная женщина, я почти влюблен — потому что в ней есть та самая хрупкая пропорция холодности и симпатии. Едва ли не аскетичная снаружи, она совершенно бесстыдна в постели, и я могу быть с ней таким же. Однако она возвращается в свои столичные гостиные к бесчувственному супругу-графу, а я, мелкий дворянин, зарабатывающий себе на пропитание презренным трудом, остаюсь здесь, в городе Лихом, где горожане вешают над дверью оберег от демонов. И всё же ночь эта была нужна мне, чтобы развеяться, убрать из головы все свои темные мысли, чтобы забыть напрочь о ссоре с Закарчуком, его нелепой и несчастной дочери и о то ли воскресших, то ли привидевшихся мне дядюшке с тёткой. И Тобольский, вот кого я не дожал, не припер голубчика к стенке. Но как же ловко он выкрутился и весь дальнейший разговор повел вокруг меня. Хитер, подлец! Но и я не лыком шит. Отосплюсь и завтра как раз и навещу дорогих гостей, справлюсь об их удобствах и дальнейших планах. Возможно, кто-то из них окажется сговорчивее, чем monsieur Тобольский.