Три души

Из записок генерала Лихеева …Только на рассвете разглядел я, что ноги его, кривые, в драных штанах, не похожи на людские, а согнуты дважды, как коровьи или лошадиные. И зеницы не округлые, а растянуты поперек, как у козы. Он стянул шапку, и увидел я мохнатые ослиные уши и костяные шишки, словно рога, по всей макушке между свалявшихся кудрявых волос. — Ты обманул меня! Ты чудовище, ты Сатана! — вскричал я, отшатнувшись, и перекрестился трижды. Он отвечал с усмешкой, отвечал теперь правильным языком, совсем не похожим на его безграмотное лопотание ночью: — Разве я говорил, что я человек? И разве не сдержал я своё слово? Ты пережил эту ночь и разбил мятежников наголову, так чем ты недоволен? Ужаснейшая мысль пришла мне в голову. — Какова же будет моя плата? — воскликнул я. Дьявол в облике мальчишки расхохотался мне в лицо; когда дрожащей рукой я выхватил пистолет, он опустился на четвереньки и огромными скачками, по-заячьи, сбежал от меня и за считанные мгновения скрылся среди деревьев. Так какова же будет моя плата?.. Дневник господина Л.  До чего безумный день, будто я вернулся в старые недобрые времена нищей юности. О нет, много лет назад я был счастливцем, хоть и не понимал этого. Не было денег, но не было и обязанностей. Не было женщины рядом — и опять же никаких обязанностей и обязательств. Вплоть до той страшной ночи нисхождения к Манузу я был свободен как ветер и переживал по таким невинным мелочам! Стоило мне вернуться в Лихеевку с Закарчуком, как Аглая, ожидавшая там, сообщила, что в самую мою большую, «грановскую», гостиницу прибыло великое множество приезжих из столицы, судя по их разговорам, членов какого-то ученого сообщества, и их никак не возможно разместить в одном месте. Она держалась холодно, как всегда с ней случалось в приступе ревности, но дело было неотложным, и я не стал потакать её мимолётным прихотям. Закарчук со вздохом последовал за мной назад в двуколку, но его отозвала Наталья. Она хлестнула меня недовольным взглядом, и я ощутил некое беспокойство. Эти две женщины недолюбливали друг друга, сколько их помню, и если они в чем-то пришли к согласию, дело плохо. Наскоро раздав указания Аглае, я поспешил в гостиницу. Бедные лошади едва успели попить воды. Едва войдя в просторную залу на входе, где обычно собираются приезжие перед заселением, я увидел людское море. Воздух был спертым и звенел от их галдежа, мой бедный управляющий никак не мог справиться с огромной толпой. — Господин Лихеев, у нас никогда не было столько гостей разом, — простонал он. — У нас и кроватей столько нет, пяток номеров стоят пустые и все затянуты паутиной. Я предлагал некоторым господам переселиться в гостиницу возле источников, однако им непременно надо находиться всем вместе. Я вгляделся в приезжих: судя по одежде и говору, это были столичные жители. Разумеется, у кого ещё наличествует драгоценное время для таких праздных дел, как наука. И вдруг я заметил пожилую, старомодно одетую пару в стороне от остальных; они медленно шли прочь от остальных, к лестнице на второй этаж. Мужчина оглянулся через плечо, лицо показалось мне знакомым. Но когда я осознал, на кого он похож, то словно ощутил удар под дых. Понимание было таким сокрушающим, что я, забыв обо всем, поспешил к ним через скопище приезжих. Меня пытались остановить, окликнуть, я задевал плечами новых постояльцев, но наконец настиг пару, запыхавшийся, и еле выговорил: — Вы!.. Вы!.. Как? Что сказать ещё, я не сообразил, и выглядел бы дурак дураком, если бы обознался. Но вот они обернулись снова — и я отшатнулся, ахнул. Даже спустя столько лет, а может, потому что его портрет я видел почти каждый день, я узнал дядю. Он уже не казался мне древним стариком, как в детстве, а его спутница, тётушка Алефтина Егоровна — увядшей каргой, я почти догнал их по возрасту, но это были они, они, мертвые уже двадцать лет. Пусть я не видел гибели тётки, но дядя точно погиб, Кристина сама призналась, что мучила, а после задушила его. Неупокоенный призрак его делил со мной кров... По крайней мере, такое видение являлось мне пьяными ночами, и в моих записях тех лет он описывается как совершенно реальное существо во плоти. Однако столько воды утекло с тех пор, ныне я окончательно уверился, что то был плод моего воспалённого сознания, одурманенного выпивкой. И тем не менее, останься они оба каким-то чудом в живых, это никак не объяснило бы, почему они не изменились ни на йоту. — Вы? Но как?.. — пролепетал я. Они обменялись хитрыми взглядами, дядя поправил лацкан моего пальто со своей привычной отеческой улыбкой. Я отшатнулся, надеясь какой-то частью сознания, что эти миражи, призраки. Они продолжали стоять, глядя на меня, в полном молчании. Меня окликнул управляющий — я оглянулся и увидел, что на него наседает господин в высоком цилиндре, размахивая тростью. Всё это было неважно. Я снова обратился к дяде и тётушке: — Кто вы? То есть… Почему вы живы, почему вы скрывались столько времени? Как это всё возможно? Они не отвечали, только переглядывались и улыбались. — Господин Лихеев! — услышал я совсем близко, и тот самый бравый господин в цилиндре оказался подле меня. — Возмутительно! Я слышал о ваших гостиницах только хвалебные отзывы, особенно о "Норах-Герез", однако уже почти час не могу добиться, чтобы здесь разместили моё славное общество! — Общество? — пробормотал я. — Что за общество? — Общество почитателей Мануза, верховного демона Норах-Гереза, — ответил он с достоинством. Мной полностью завладел ужас, всё это слишком походило на дурной сон, чтобы быть явью. — Разве вы не ученые? — спросил я, ворочая непослушным языком. — Разумеется, мы изучаем все древние легенды и сказания, что связаны с ним, — чопорно сказал господин. — И на основании подтверждения его величия поклоняемся ему. Мне стало дурно; я развернулся, не обращая внимания на возмущенные оклики, протолкался ко входной двери и, выбравшись под солнце, без сил прислонился к столбу, подпиравшему козырек над крыльцом. Мысли спутались, сердце бешено колотилось, я не понимал, что делать, угрожает ли мне опасность, каким образом вокруг меня происходит всё это, откуда мертвецы и почитатели Мануза? Если бы сию же секунду разверзлась земля, и оттуда полезли герёзы всех мастей, я не удивился бы. До чего же мерзкое чувство, когда не осознаешь, на каком свете находишься. Это в юности всё ощущалось реальным, чёрный призрак с длинными членистыми ногами и единственным глазом жил у меня в углу, а под фундаментом Лихеевки на блистающем троне восседал Мануз... — Господин Лихеев! — Управляющий вышел вслед за мной. Вид у него был несчастный и растрепанный. — Господа учёные недовольны, а их председатель даже стукнул меня тростью. Присмирите их уж как-нибудь. — Стукнул? Тебя? Как он посмел! Его слова вызвали во мне приступ гнева и привели в чувство. Какая разница, подумалось мне, мертвецы ли, призраки. Когда я был окружен убийцами и демонами, то сумел доказать свое право на жизнь и вернулся с победой. Так чего же я боюсь теперь, когда я стал умнее, богаче, когда столько людей у меня в подчинении? Какое зло может причинить мне покойник, который и и при и жизни не отличался крепким здоровьем, и который смог победить только женщину и двоих детей, и то лишь при помощи городского безумца? — Сколько номеров готовы, и сколько нет? — Двадцать три готовы, и из пяти сегодня выезжают постояльцы, но вечером. Ещё для пяти не хватит свежего белья, они стоят пустые… — пролепетал он. — Почему пустые? — В двух устроили кладовку, а в остальных мебель пришла в негодность уже с полгода как… — И ты не сообщил Аглае Петровне? — Я давно говорил ей, — произнес он с несчастным видом. — Она велела оставить их в таком виде, чтобы не тратиться на новые кровати. Сказала, постояльцев так много всё равно не бывает. Как же это было похоже на Аглаю! Благодаря ей доходы мои приумножались, однако заставить её потратиться что-то было смерти подобно. И теперь благодаря ей я оказался в глупом положении. — Послушай меня внимательно. Пусть номера приведут в приличный вид, насколько возможно — выкинут хлам и рухлядь, уберут грязь и пыль, и обязательно протрут окна. Отправь слуг в "Горные воды" и в "Шолпан": пусть обнесут все номера, которые сейчас свободны, возьмут оттуда постели, кресла, занавески, свежее белье… И снаряди пару человек со мной, я передам кое-что из Лихеевки, у меня осталось с тех времен, когда там был постоялый двор. Лицо его прояснилось, он ринулся было внутрь, но боязливо оглянулся на меня. Я сопроводил его назад в залу, на встречу с обществом почитателей Мануза. — Сколько мне ещё ждать?.. — прямо с порога накинулся на управляющего господин в цилиндре, размахивая тростью и явно намереваясь снова пустить её в ход. Я перехватил её и вырвал из его руки, а затем обратился к собравшимся громким голосом, чтобы перекрыть их гомон: — Господа! Я владелец гостиницы "Норах-Герёз", и я рад приветствовать вас в нашем славном городе Лихом, который основал ещё мой прадед. Я глубоко сожалею о том, что вам доставили столько неудобств. Столько гостей у нас ещё не было, и нам потребуется некоторое время, чтобы разместить вас со всеми подобающими удобствами. В качестве извинения я хотел бы накормить вас в моем ресторане, ведь вы наверняка голодны после долгого пути. Оставляйте свои саквояжи здесь, мои люди присмотрят за ними. И проходите вот сюда, направо. Затем я обернулся к господину, который неловко пытался вернуть себе трость. — Послушайте, уважаемый… как вас? — Тобольский, Александр Валерианович, — ответил он высокомерно. — Да как вы смеете!.. — Ещё как смею, — вполголоса ответил я. — Ещё раз поднимете руку на моего человека, и этой тростью я отхожу вас, как провинившегося школяра. Ночуйте на улицах, уезжайте прочь, жалуйтесь на меня в столичных гостиных, все всё равно. Он побагровел, но смолчал. Я вернул ему трость подчеркнуто вежливо и продолжал: — Если вы согласны на мое единственное условие, то обещаю сделать всё от меня зависящее, чтобы вы ни в чем не знали неудобств. Эта досадная ситуация случилась лишь потому, что городок наш маленький, и редко когда гости из Петербурга осчастливливают нас своим обществом, тем более такие важные персоны. Обращайтесь по любому поводу, в любой неприятной ситуации, какая бы помощь вам ни потребовалась. А сейчас позвольте сопроводить вас в ресторан вслед за вашим достопочтимым сообществом, вы, полагаю, председатель, уважаемый Александр Валерианович? Он угрюмо кивнул. — Отлично, у меня как раз припасена бутылочка хорошего коньяка для важных гостей. Пойдемте? Домой я вернулся за полдень, за пару часов разобрал остатки гостиничного прошлого Лихеевки, до которого не удалось добраться архитектору, избавился от нескольких ковров, покрывал, занавесок, пары зеркал и одного крепкого, но старомодного трельяжа. Позже, уставший и голодный, я велел принести мой обед в кабинет, отправился туда — и обнаружил Аглаю за моим столом, с недовольным видом она перебирала бумаги. — Почему не поехала со мной? Там сущее бедствие, и во многом по твоей вине, Аглая, — упрекнул я. — Что ты делаешь здесь, разве я просил помочь мне с документами? Она подняла на меня глаза, полные слез. — Стоит ли мне понять вас так, что между нами всё кончено? — сухим, будто летний ветер, голосом произнесла Аглая. — О чём ты? Я недоволен тем, что в моей главной гостинице бардак, и что ты без спроса приходишь сюда, но я не собираюсь рвать с тобой. — Я узнала обо всем, — сказала она, и я вдруг понял, что до моего прихода она приготовила целую речь и теперь выдавала реплики через паузу, как артистка. — Так поведай и мне последние новости. Потому что я, Аглая, ничего не знаю. Что в моей гостинице творится — не знаю, что в твоей голове творится — также. Какое действие написано далее в твоей пьесе? Можешь выдать весь монолог, раз вообразила себя новой Марией Ермоловой. Ничуть не смутившись, она продолжала деловито: — Ты изменял мне не раз, я всё прощала… — Боже, Аглая, какой бред, ну когда я изменял… — Однако это слишком даже для моего безграничного терпения, Петя. Ты соблазнил девочку, ребенка!.. До какой подлости надо дойти, до какой развращенности… — Что? Что ты несешь, Боже, — оборвал я её. — Какая девочка? — Он тоже всё знает, — выпалила она вместо ответа. — Как же низко ты обошелся с собственным другом. Голова моя второй раз за день пошла кругом. — Ты про Закарчука? Про Татьяну? Всевеликий Господь, что с вами всеми приключилось сегодня? — вскричал я и, оставив её, направился в то крыло дома, где обитал Закарчук с семейством. Что я сделал такого, какой мог подать повод? С утра, перед поездкой на воды, я виделся с ней, когда уже сидел в двуколке. Что-то такое она передала Закарчуку от Натальи. Я поправил ей пару выбившихся прядей из прически, но по-отечески и перед самим Закарчуком, на его глазах. И от того весь сыр-бор? Неужто все вокруг и в самом деле сошли с ума? По просьбе Натальи левое крыло дома отгородили от моего всеми возможными способами, разве что столовую не сделали, трапезничали мы всей семьей по-прежнему на моей стороне, да Машенька часто засиживалась в библиотеке. Дверь между нашими крыльями обычно не закрывалась, но я взялся за ручку с опаской, повернул её и оказался в гостиной, которая раньше представляла из себя две больших меблированных комнаты. Всё семейство Закарчуков собралось там, сам Архип с Натальей и Татьяной на диване, а напротив в кресле заплаканная Машенька. Увидев меня, она мгновенно стала красная как свекла, закрыла лицо руками и выбежала из комнаты. Наталья окликнула её, но услышала мои шаги и оглянулась. Клянусь Богом, я даже у Рогозы или Кристины не припомнил бы такой ненависти во взгляде. — А вот и он, полюбуйтесь-ка, — провозгласил Закарчук. — Ну-ка, братец, спой нам, что здесь никакой твоей вины. — Даже если есть, — произнес я осторожно, — то в чем же? Наталья всплеснула руками, Закарчук побагровел от злости и вскочил. — Что же ты за человек такой! — возопил он. — И человек ли или тварь какая, что вместо друга моего из-под земли выползла? Ты мне скажи, тебе мало твоих вот этих… мадам, что ты к моей дочери полез? Я вопросительно посмотрел на Татьяну, но она выглядела безмятежной и слушала филлипики отца с видом петербургской светской львицы, оценивающей новомодный спектакль. Вот тут-то я понял, о ком же говорила Аглая. — Машенька? Это же нелепица, Архип. Она мне самому как дочь, — произнес я растерянно. — Ах, значит, по отечески целовал? — прорычал он и кинулся на меня. Я биться с ним не хотел, и один Бог ведает, чем бы всё обернулось, но на крики Закарчука подоспели слуги, и они успели оттащить его от меня. — Да чтоб тебе пусто было! — бросил я ему, злющему и растрепанному, в красное лицо. — Чтоб тебя так же огульно обвинили, медведь ты дремучий. От кого ты услышал, что я твою дочь обесчестил? Неужто от неё самой? Он ещё сильнее озлился, стал рваться из удерживающих его рук и нести что-то совсем нечленораздельное. Татьяна наблюдала за происходящим действом в немом восторге, а Наталья, поднявшись с дивана, подошла ко мне с холодным достоинством и протянула небольшой альбом с причудливым тиснением на переплете. — А если от неё самой, Петя? — спросила она таким ледяным голосом, что меня пробрал озноб. — Если наша девочка описала всё, что ты с ней сотворил? Голос её дрожал,она явно желала дать мне пощечину. Однако, к её чести, она отошла, как я принял книгу. — Пойдем, Архип, — обратилась она к Закарчуку. — Как ты распустился, прекрати, это недостойно. Оставим его на время, а после вернёмся и послушаем, что он скажет про «огульное обвинение». В полном смятении я рухнул на освободившееся кресло рядом с Татьяной, не обращая на неё внимания; она же вытянула шею, стараясь заглянуть в тетрадь, но после грозного окрика матери послушно поспешила вслед за родителями. Я остался один в гостиной и под треск поленьев раскрыл тетрадь ещё подрагивающими руками. Злость моя начала остывать, и на холодную голову я наконец-то вчитался. Здесь моё недоумение возросло многократно. Глазам предстала странная смесь из ежедневных событий жизни Машеньки и непристойных сцен. Чаепития, походы к портному и обиды на сестру чередовались с любовными похождениями, совсем не подобающими юной девушке. Тот случай, когда я заглянул в библиотеку, но сразу не заметил её, предстал едва ли не объяснением в любви с объятиями и двусмысленными намеками. Но я и пальцем её не коснулся тогда! Учеба стрельбе была описана весьма подробно, все мои реплики и похвалы приведены дословно, однако тут же упоминалось, как Маша подглядывала за мной, когда я стрелял, когда купался. И в конце совершенно безумные строки: я якобы постучался к девочке и расцеловал её, и назвал «любимой». По мере чтения у меня зарделись щеки, чего не случалось со времен отрочества. Неужто это странная месть, однако какой смысл ей мстить? Зачем она, неискушенная девочка, которую я помню ещё младенцем, сочиняет целый роман с бесстыдными подробностями вместо того, чтобы лично сообщить отцу о моих якобы бесчинствах? В то, что Машенька, недалекая и наивная, написала поддельный дневник и оставила его на видном месте, чтобы отец нашел и прочитал, я не верил. Да и за что бы ей так ненавидеть меня? А может, затея с дневником — происки Натальи? Она давно желала съехать из Лихеевки, но могла ли её неприязнь дойти до того, чтобы поставить под удар честь дочери? Невольно на ум пришли мои собственные страдания по Кристине, которые я старательно записывал в своё время, и которые теперь так стыдно перечитывать. И лишь я подумал об этом, как всё встало на свои места. Бедная Машенька. Я вскочил и бросился в свою половину дома; Аглая всё терзала мои бумаги с оскорбленным видом. — Выйди из-за стола, — велел я. — Ваши крики были слышны и здесь, — ответила она с презрительной усмешкой, и я рассвирепел. — Немедля убирайся из-за стола, и из моего кабинета, и никогда не смей сюда заходить! — крикнул я. Она испуганно выпорхнула прочь, а я отпер нижний ящик стола и вытащил на божий свет свои старые записи. На счастье, я перечитывал их совсем недавно и запомнил, что и где записано. Когда я вернулся к семейству Закарчука, дверь в их половину оказалась заперта. Я принялся молотить в неё, пока с той стороны не услышал голос Натальи. — Чего вам угодно? — Я желаю бы поговорить с вашей дочерью, желаю, чтобы она прямо мне в лицо рассказала то, что говорила вам. Какое-то время она не отвечала ничего, словно решилась дара речи от моей наглости, и я уж было решил, что она ушла, но наконец Наталья произнесла: — Моя дочь так и не созналась в том, что вы с ней учинили. — Что же получается, вы сами себе придумали черт знает что? А горящий куст с вами не говорил? Она вскипела: — Не богохульствуйте! Записи моей дочери говорят за неё. — А я решил было, — произнес я со смехом, — это вы написали сами, подделав руку Машеньки. Что вы мне мстите, всё никак не можете простить сами знаете что. Из-за двери послышался приглушенный возглас ярости, какой-то шум, и я засмеялся уже искренне. Когда Наталья заговорила со мной вновь, голос её дрожал: — Да как вы смеете!.. Вы порочный, бесстыжий… Я поэтому и не желаю жить рядом с таким, как вы!.. Я повысил голос: — А я не желаю слушать бездоказательные обвинения в свой адрес! И намерен отстоять свою невиновность. Когда я уже решил, что она удавилась на месте своей злостью, Наталья произнесла: — Говорите. — Ваш муж меня едва не задушил, вы обвиняете меня в самом подлом злодеянии, в развращении девочки, и я должен оправдываться через запертую дверь? — Подождите, — процедила она сквозь зубы. Я прождал бесконечно долго в коридоре-переходе в сгущающихся сумерках, когда наконец уловил обострившимся слухом шаги, скрежет ключа, и Наталья, держа подсвечник, распахнула дверь. В гостиной снова сидели притихший Закарчук и Машенька, поникшая и несчастная. Татьяны, слава Богу, не было, но я готов был биться об заклад, что она подслушивала за портьерами. — Что у вас в руках? — настороженно спросила Наталья. Я, не удостоив её ответом, прошел к Машеньке и преклонил колено перед ней. — Эй, а ну отойди от неё! — прикрикнул Закарчук, но я и его проигнорировал. Машенька подняла на меня покрасневшие глаза под слипшимися ресницами, вжалась в кресло. — Я нижайше прошу прощения, Мария Архиповна, — торжественно сказал я испуганной, недоумевающей девочке. — Прощения за то, что прочитал строки, которые не были предназначены для моих глаз. — Что? Что? — пролепетала она. — Когда ваша матушка вручила мне дневник, я не сразу понял, чей он, а после было уже поздно. Но я и подумать не мог, что ваши матушка с отцом могут допустить подобное и отдать приватный дневник их дочери чужому человеку для чтения. — О чем ты? Признавайся, злодей! — велел Закарчук, но я продолжал смотреть на Машеньку. Её щеки порозовели, красный от слез носик сморщился, будто она снова хочет заплакать. — Мне очень лестно, — продолжал я, — что вы полюбили меня, хоть вашей любви я и не достоин. Я слишком стар, я несвободен, меня, с какой стороны ни глянь, не назовешь подходящей партией для юной барышни. Она глядела на меня так, словно я только что прошёлся колесом, распевая: «Боже, Царя храни!» — Вы не презираете меня? — спросила она тоненько, и меня захлестнула жалость. — Я? Презираю? Что вы, отнюдь, я лишь смею надеяться, что вы не презираете меня. И что простите отца и мать, которые только из заботы о вас прочитали ваши сердечные тайны и приняли всё вами написанное за правду. — Но я же писала там такое… — прошептала Машенька, опустив голову. — Я правда не хотела, чтобы кто-то поверил, ведь это было только для меня. Я писала, и как будто всё это происходило со мной взаправду, простите, простите... — О чем вы говорите? — прорычал Закарчук. — Ты опять пудришь мозги моей девочке? Я поднялся, повернулся к нему лицом и велел: — Машенька, расскажите им, как было дело. — Я не могу, — пискнула она. — Расскажите правду, ведь это лучше, чем если вас будут считать обесчещенной, а меня — коварным злодеем. Глаза её вновь наполнились слезами, и она произнесла запинающимся голосом: — Маменька, папенька… Это всё неправда. То есть не неправда, это такая у меня книга пишется. Там всё как будто и по-настоящему, но у меня… у меня там любовь с Петром Алексеевичем, как во французских романах. на самом деле Петр Алексеевич меня не обнимал, не целовал и никогда бы на такую, как я, и не посмотрел бы. Во время последних слов слёзы наконец брызнули из её глаз, но безжалостный Закарчук вскрикнул: — Как это? Как это — любовь есть, но на самом деле не любовь? — Это так, дикое ты чудовище, что в том дневнике были одни фантазии Марии Архиповны и ни капли правды, — ответил я. Она закрыла лицо руками. Наталья и Закарчук переглянулись, они, похоже, никак не могли поверить, что их любимое невинное дитя превратилось в женщину. — Да он же её на наших глазах задурил, - воскликнула Наталья. — Подсказал ей, как оправдаться. Архип, ты разве сам не видишь? У неё же записано всё по дням было, по часам! — Да, по дням и по часам, и по этим часам я могу доказать свою невиновность, — парировал я. — Вспомните день, когда я учил Татьяну и Машеньку стрелять. Я не могу знать, куда отправились вы с дочерьми и как провели этот вечер: за мытьем посуды ли, или вы в самом деле отправили Машеньку к себе. Но мы с Закарчуком после того уехали на виноградники и остаток дня дегустировали вино, которое хотели закупить для ресторана. Помнишь, друг? И отлучиться на длительное время, чтобы урвать поцелуй твоей дочери, я не успел бы никак. Он глянул ошалело, хлопнул себя по лбу. Наталья стала похожа на испуганную сову: уж кто, как не она бранила мужа по возвращении. Я тем временем снова обратился к девочке. — Послушайте, Мария Архиповна, — произнес я ласково. — Вот вам стыдно, а я по юности ещё и не такое придумывал себе. Моя любимая женщина надо мной только посмеялась. Вот, возьмите. Я протянул ей лист своего дневника, который вел, будучи ненамного старше и ни на йоту не умнее. — Прочтите, пожалуйста. Она приняла у меня лист, вчиталась — на счастье, почерк у меня был разборчивый всегда, сколько бы я ни выпил, — и краска залила её лицо. — Что это такое? — пролепетала она. — Все мы мечтали о разном по юности. Вот видите, я прочитал ваш дневник, а вы — мой и мои постыдные тайны, и мы квиты. Так вы не ответили — прощаете меня? Она закусила губу, вздернула подбородок и, возвращая мне лист, отвечала твёдро: — Я вас прощаю. Я быстро поднялся, откланялся и вышел; за моей спиной ругались Закарчук с Натальей. Оставалось надеяться лишь, что Машенька перестанет себя корить за то, в чем она никак не была виновата. Пусть меня коробила мысль, что милая некрасивая девочка, которую я считал почти дочерью, которую я баюкал, которая, сидя у меня на коленях, ела сладости, теперь желала меня как мужчину, однако жалость и сострадание пересиливали остальные чувства. Стоило Кристине догадалась о моих намерениях жениться, она высмеяла меня, но то был мой личный позор, а она была моим врагом. Какой же любящий родитель мог подвергнуть своё дитя такой пытке, вытряхнуть наружу, напоказ, её сокровенные чувства? Молодые барышни существа трепетные, они накладывали на себя руки и за меньшее. Аглая ждала меня на кушетке около дверей кабинета; при виде меня она поднялась, пытливо вгляделась. Я прошел мимо неё в кабинет, она поспешила за мной. Под её пронизывающим взглядом я отпер ящик стола, положил туда бумагу, снова запер. — Что это? — Ошибки молодости, — ответил я. — Что ты делаешь здесь, когда я запретил заходить в мой кабинет? Аглая сплела вместе пальцы, вид её сделался жалким. — Я ждала тебя… — Зачем? Все дела на сегодня закончены, а ты со мной порвала. Что смотришь? Собирай свои вещи и съезжай, только на сей раз не возвращайся. — Но девочка… Машенька… — произнесла она с трудом. — Что девочка? У девочек в голове одни фантазии, а у этой ещё и на бумаге. Расспроси её отца и мать. В глазах Аглаи сверкнули слезы. Бог мой, как я устал от женских страданий этим вечером! — Разве я обвиняла тебя? Я лишь играла в ревность... — Как ты могла даже мысль допустить, что я обесчестил бы юную девушку, дочь своего брата? Поистине, чем гнуснее ложь, тем привлекательнее она для добропорядочных людей. А теперь оставь меня, ради Христа. Клянусь, ещё слово, и я сам уеду в ночь. Она стала белой, как простыня, но смолчала, развернулась и вышла, не закрыв за собой дверь. Отчего влюбленная женщина, которая должна видеть во мне лишь лучшее, верит самым чудовищным наветам? Наденька поддалась лжи Кристины, теперь Аглая безоговорочно уверовала в то, что я соблазнил Машеньку. Довольно с меня подобной «любви», клянусь больше не иметь дела с женщинами! *** Приходил пристыженный Закарчук, похожий на побитую собаку. Однако сразу же перешел в наступление: — Что это ты дал моей дочери почитать? — Мой дневник, чтобы она больше не стыдилась. — Твой? И что же там было написано? — Медведь ты неотесанный, — в сердцах ответил я. — Машенька сказала, что всё неправда, так чего тебе надо ещё? Ничего нет в тех записях, что твоя дочь не читала бы в своих романах. Он затоптался на месте, пробасил: — Откуда такие мысли у молодой девушки? — У всех молодых девушек такие мысли! Ты-то сам тот ещё ходок был в свои годы, думаешь, не помню? Волочился за всем, что в платье одето. — Но я-то мужчина, — смущенно сказал Закарчук. Потом, вспомнив что-то (подозреваю, наставления жены), произнес с укором: — Всё-то ты знаешь о женщинах, Петр Лексеич. А мои дочери глядят, как ты живешь во грехе, и потому у них срамные мысли и появляются. — В каком грехе? По дому бегаю без штанов, вертеп устроил? Ты уж прости меня, братец, что я живу как того желаю! — озлился я. Однако он неожиданно не стал кричать в ответ, а спросил вполголоса: — Значит, ты вот так жить хочешь? Я ничего не смог придумать складного в ответ. Так жить я не хотел, а почему так всё устроилось у меня, я не смог бы сказать и сам себе. Он постоял ещё немного, барабаня пальцами по столу, и спросил наконец: — Шуйского помнишь? Я нахмурился, вызывая в памяти смутный образ. Тот мальчик из моего послевоенного прошлого, что сначала по-детски восхищался мной, после стал соперником в любви и врагом, зачем снова захотел вести со мной дружбу. И крайне обиделся, когда я ему в ней отказал. — Василий Шуйский? Который в столицу уехал? — Он самый. Убили на днях, какой-то проходимец подкараулил у ворот дома, когда он из кареты выходил, и ножом под ребра пырнул, а после был таков. Трое детей остались и супруга в положении. Мы помолчали немного в память о нем. Пусть он был дурным человеком, однако некогда мы дружили, и добро от него я тоже видел. Сухо пожелав мне спокойной ночи, Закарчук вышел. А я лишь сейчас, дописывая эти строки, сообразил, что так ничего и не рассказал ему о дядюшке с тётушкой и поклонниках мануза. Да и было ли это взаправду? После всех происшествий голова идёт кругом. Навещу-ка я завтра гостиницу и расспрошу хорошенько господина Тобольского.