Три души

Дневник господина Л. Какое бесконечное счастье жить под одной крышей со своим сыном, своей кровью. Пускай поначалу он артачился, вставал в позу, утверждал, что ничего не желает от меня, однако стоило лишь спросить, как обстоят дела с финансами, чтобы его гонор чуть поутих. От Кристины он сбежал, прихватив немного денег, а молодость и беспечность сыграли свою роль: когда я нашел его, он второй день обходился лишь чаем. Я поселил его в своей бывшей спальне: он удивился модной обстановке и проговорился даже, что ожидал увидеть полную безвкусицу, как обычно в провинциальных домах, однако мой особняк походил на лучшие дома Москвы и столицы. Чувствуя детскую гордость за Лихеевку, я мысленно вознес хвалы чересчур старательному архитектору. День за днем я постепенно узнаю Евгения, пусть он и не становится ближе. Я не понимаю его враждебности, пусть и испытываю невольное чувство вины к своему ребёнку, о котором до поры вовсе не знал. — Вашу лицемерную любовь и признание меня законным сыном тоже оставьте при себе, — заявил он с порога. В конце концов мне пришлось буквально умолять о том, чтобы представить его светскому обществу как моего сына. Потому я никак не могу поверить, что у него корыстные мотивы в отношении меня, что бы ни утверждал Закарчук. Он горд, он несчастен, он обижен — и он не желает от меня ничего, дарить свою любовь приходится едва ли не силой. Однажды вечером мне удалось разговорить его, и он бросил мне в лицо обвинение в том, что я не преследовал Кристину после её побега. — Помилуй, я только-только сам вступал в право наследования, только лишь начинал жить… — Вы же утверждали, что любили мою мать как никого и никогда, — сквозь зубы проговорил он. Я лишь развел руками. Как объяснить ему, что жизнь моя не ограничивалась этой любовью? Что, как бы я ни любил Кристину супротив здравого смысла, как бы ни мечтал о её возвращении и о том, чтобы она, убийца и развратница, полюбила меня в ответ, однако жизнь затянула меня, завертела, и понемногу эта любовь осталась лишь в дальних, самых потаённых мечтах. Как рассказать о Настеньке, которая медленно угасала на моих глазах, о Закарчуке, которого после нападения Рихарда несколько месяцев мучили головные боли (в то время как моя мигрень исчезла вовсе), об имении моего отца, которое осаждали любопытствующие зеваки, и отлучись я хоть на полгода — разобрали бы по камешку и обнаружили проклятый вход. Как мог я оставить всё и потратить последние деньги, оставшиеся от тётушки, не на новую счастливую жизнь, а на погоню за моей жестокой любовью, ещё и безо всякой надежды на результат? — Вы нашли бы её. И узнали бы обо мне, и забрали бы меня от неё, — продолжал он с детским упорством. — Бог мой, Евгений… — только и мог вымолвить я. Ошеломленный, пристыженный против воли и здравого смысла, я попытался выведать у него, как он жил с Кристиной. Евгений отвечал скупо и через силу; так, я узнал, что довольно часто она оставляла его с другими людьми, своими случайными знакомыми, когда сама отлучалась для очередных авантюр. — Это люди… — сказал Евгений, и осекся, и прикрыл глаза, и, лишь сделав глубокий вздох, закончил с внутренней болью: — Они обращались со мной дурно. — Неужели твоя мать совсем не любила тебя? — воскликнул я, потрясенный. Он горько усмехнулся в ответ. — Отчего же, иногда на неё находила такая блажь. Тогда она называла меня Рихардом и была, пожалуй, чересчур нежна. Я вздрогнул, услышав имя врага. Несомненно, в чертах Евгения проглядывала кровь Фогельгезангов, и рыжие кудри его напоминали мне об этой проклятой породе, но это было слишком извращенно даже для Кристины. — Она говорила тебе, кто такой был Рихард? — Да, — отвечал он с жестокой улыбкой. — Это мой дядя, которого вы убили. И здесь мне нечего было возразить. Да, я не прирезал его, как намеревался, и дух он испустил в зубах адского существа, подземного демона, однако всё это произошло, потому что я не желал послушно умереть ради Кристины и Рихарда. — Всё верно, — ответил я. — И я нисколько не сожалею о том, что сделал с твоим дядей, считай меня чудовищем или нет, он меня не щадил. Но сейчас ты наконец со мной, и я никому не позволю причинить тебе вред. Он глядел настороженно, как пойманный волчонок. — Вы сказали, что любите её. Если она попросит вас вернуть ей меня, вы откажете? — Бой мой, Евгений, как я могу распоряжаться судьбой взрослого мужчины?! Да к тому же… Та любовь, если что-то от неё нынче осталось, была наивной и детской, но даже тогда не ослепляла меня и не лишала воли. Тебе достаточно сказать мне, и когда она появится на пороге, её тотчас же арестуют! Кажется, ответ его удовлетворил, и пусть с тех пор Евгений оставался холоден со мной, он уже не был столь враждебен. Он объяснил, что в Норах-Герез подался вслед за обществом Тобольского, о котором узнал от матери, с желанием спрятаться от неё как можно дальше и в тайной надежде хотя бы взглянуть на меня. Все его рассказы полностью объясняли то, что разузнал Закарчук, и развеяли мои сомнения. Не таким я представлял себе своё отцовство, однако надо быть благодарным и тому, что есть. Я намерен добиться его любви и уважения, чего бы мне это ни стоило. Одно лишь омрачает нашу жизнь: неприязнь Закарчука к Евгению, порой чрезмерная. Друг мой не принимает никаких объяснений и до сих пор подозревает, что Кристина послала его с тайной целью, ищет скрытые мотивы в любых его поступках и словах, даже самых невинных. Доходит вплоть до публичных унижений, и как бы я ни взывал к его человечности, ни пояснял, что сын мой достаточно настрадался, чтобы терпеть ещё и его насмешки, всё бесполезно. Сначала он клянется, что прекратит своё безобразное поведение, но стоит ему завидеть Евгения, как в Закарчуке просыпается бес. Я подозреваю, что он переживает за честь Танюшки, однако Евгений и не глядит в её сторону, а что до Машеньки — и подумать смешно, чтобы его заинтересовала бедная девочка; она же так и пожирает его глазами. Закарчук боится, заглянув в дневники своей дочери, обнаружить там однажды кое-что более непристойное, нежели невинные поцелуи и робкие объятия. Прости меня, Боже, за такие слова. И всё же — будь благословен Закарчук, он взял на себя всю заботу о гостиницах и купальнях, пока я, счастливый отец, вожусь со своим новообретенным сокровищем. Видимо, не настолько я пропащий человек, раз заслужил такого друга. Дневник Марии З. Всеблагой Господь, как же я счастлива! Я нравлюсь ему, несомненно нравлюсь, я ловлю иногда внимательный взгляд его синих прекрасных глаз. Вечером того же дня, когда Петр Алексеевич объявил, что Евгений отныне живет в Лихеевке, я сидела на качелях и перечитывала старую французскую книгу. Я совсем зачиталась и не заметила, как Евгений подошел и встал поодаль, любуясь отцветающими садами. Заметив, что я смотрю на него, он улыбнулся ласково и спросил, что за книга у меня, и попросил её на время. А когда я передавала её ему, ненадолго задержал свою руку на моей и снова улыбнулся, глядя мне прямо в глаза! На следующий день и вовсе случилось невозможное. Мы с Танюшкой во дворе играли в камушки: бросали их в мишени, по которым обычно стреляли Петр Алексеевич и папенька. Надо было попасть в главный красный кружок, и у меня выходило ловчее, чем у Танюшки, и она злилась так, что сама стала цветом как эти кружки. Там нас застал Евгений, крайне удивившийся тому, что две барышни возятся с камушками на заднем дворе. — Чем заняты милые дамы? — спросил он, обращаясь к нам, однако глядел на меня, только лишь на меня. Танюшка начала строить ему глазки и важно ответила, что мы всего лишь гуляем. Я же честно сказала, что так как у нас нет пистолетов, приходится обходиться камнями. — Зачем же таким нежным созданиям пистолеты? — удивился он ещё больше, и я рассказала ему, как его отец, Петр Алексеевич, однажды учил нас стрелять и как ловко у меня это получалось. Евгений нахмурился: похоже, он крайне удивился подобному. — Девушки не должны брать в руки ничего тяжелее любовного романа, — произнес он так убежденно, что я невольно рассмеялась. Танюшка цыкнула на меня, однако он снова не обратил на неё внимания. — А я хотел бы набраться смелости и пригласить вас на прогулку, чтобы вы показали мне всё здесь, — сказал Евгений Петрович. — Но вряд ли вы согласитесь, ведь я смешон в ваших глазах… Я принялась уверять его, что смеялась вовсе не над его словами, а над собственной страстью к книгам, и что я непременно всё покажу и расскажу ему. Мы разговорились, и я ни разу не запиналась и не смущалась, как было с Петром Алексеевичем. То ли Евгений Петрович был замечательным собеседником, то ли я наконец избавилась от проклятого косноязычия, однако мы договорились до того, что спустя полчаса обнаружили пропажу Танюшки. Я извинилась перед Евгением Петровичем и отправилась на её поиски. После долгих поисков я обнаружила её на половине Петра Алексеевича, в библиотеке: она перебирала книги на полках, листала их и вновь небрежно ставила на полки. — Что ты ищешь, Таня? Я могу помочь тебе, — обратилась я к ней. Она обернулась, и глаза у неё были воспалённые и блестящие, и мне показалось, что она еле сдержалась, чтобы не бросить в меня книгой. — Ничего! — ответила она гнусаво, в нос. — Я обойдусь без твоей помощи! Уходи! — Что я сделала тебе? — спросила я с удивлением. Хотя, разумеется, я догадывалась, от чего она в таком неистовстве. — Иди, показывай Евгению… Петровичу… Лихеевку, — произнесла она, прерываясь и задыхаясь, словно сдерживая рыдания. — Но я же не сама вызвалась, Таня, это он отчего-то попросил меня, — произнесла я, пораженная её состоянием. Танюшка всегда была рассудительна и хорошо воспитана, и маменька постоянно приводила её в пример мне, когда я начинала капризничать или злилась на что-то. — Да как смеешь ты быть недовольной его вниманием! — воскликнула Танюшка, вся раскрасневшаяся и взволнованная, и вовсе непохожая на себя. — Что с тобой? — спросила я испуганно, а она лишь надула губы и долго не желала отвечать. Наконец, после долгих уговоров и ласковых расспросов она призналась: — Как же вышло, что тебе и Пётр Алексеевич руку целовал и на колени перед тобой становился, и Евгений Петрович теперь за тобой ухаживает, а на меня даже взгляда не кинет! А я ведь красивее тебя, и умом посильнее буду, и воспитана лучше. — Но Пётр Алексеевич ведь крёстный тебе, разве можно… — проговорила я, однако Танюшка надула губы, и глаза её заблестели сильнее, будто она вот-вот заплачет вновь. Отчего-то мне совсем не стало обидно, наоборот, после завистливых слов Танюшки я ощутила себя совершенно счастливой. Боже, неужели это и в самом деле происходит со мной? А кроме того, она была в таком расстройстве, что мне хотелось лишь утешить сестрицу в её горе. — Зачем же ты плачешь, тебя ведь любит Мишенька Ермолаев, вчера, пока учил тебя на пианино играть, вздыхал как безумный. Я уж решила, что с ним вот-вот сделается падучая. Танюшка улыбнулась сквозь слёзы, но тут же покачала головой. — Да кому он нужен, этот Мишенька, и разве папенька разрешил бы ему жениться на мне? Он совсем бедный и мне не нужен. А вот Евгений Петрович такой красивый, а я для него словно пустое место… Пришлось мне уверить её, что она несомненно красивее и лучше меня, и Евгений Петрович не разбирается в женщинах. Только тогда она успокоилась, однако упросила меня выбрать ей какой-нибудь модный французский роман, чтобы она тоже могла говорить о книгах с молодыми людьми. Вечером же я тайком от неё иду на прогулку с Евгением Петровичем! Стемнеет, и никто не увидит нас, и мы сможем прогуляться тайком от чужих глаз. Неужели вот она, моя судьба? Неужто надо было пройти через такие страдания, чтобы я наконец обрела долгожданное счастье? Любовь и вправду волшебное чувство — влюбляются в душу человека, а вовсе не в локоны или глаза с поволокой, и пусть мне жаль Танюшку, однако у неё будет ещё немало поклонников, а у меня сейчас есть Евгений Петрович! Нужно будет обязательно расспросить его, понравилась ли ему книга и читал ли он того писателя, Достоевского, которого все вокруг обсуждают. Мне вот он совершенно не понравился, однако я готова притвориться. Дневник господина Л. Жизнь моя так круто и стремительно поменялась, что я не успеваю осмыслить, сплю ли я или бодрствую. Вот я живу с Аглаей, бездетный и спокойный. Мгновение — и я свободен, однако у меня обнаружился сын, в городе объявились почитатели Мануза, и на стенах моего дома появились языческие знаки. Тобольского я обнаружил в гостинице, он выходил из своего номера, когда я накинулся на него и припер к стене, ухватив за ворот. — Доброго утра вам, господин Лихеев, — поприветствовал он меня придушенно, улыбаясь так, словно мы встретились на прогулке. — Вы как обычно, сначала машете кулаками, потом ведете светскую беседу? — Что за варварство, Тобольский, как вы с вашими последователями смеете осквернять мой дом удзугскими знаками? Вид у него сделался недоуменный. — Позвольте, Петр Алексеевич, какие удзугские знаки и с чего бы мне осквернять ваши гостеприимные стены? — Не держите меня за дурака, кто ещё мог это совершить? Он повел шеей, как будто ему всего лишь жал воротник, и, осторожно положив руку сверху на мою, которой я удерживал его, произнес успокаивающе: — Откуда же мне знать, позвольте, я всего лишь столичный хлыщ, как изволят у вас выражаться. Если вас интересует моё мнение, так если знаки удзугские, то местные это и намалевали. Разве ваш прадед не присвоил себе исконно удзугские земли со святилищем на них, и разве удзуги не могут заявить на них свои права? — Да как вы смеете? — сквозь зубы сказал я, краем глаза увидел движение и невольно обернулся на того, кто мог помешать моей беседе. Но едва я увидел его, как пальцы мои разжались, и Тобольский с недовольным ворчанием выскользнул из моих пальцев и поправил воротник. — Господин Лихеев, я хотел бы выразить своё недовольство вашим поведением и беспочвенными обвинениями… — Заткнитесь, — пробормотал я, не сводя глаз с покойного дяди, который спокойно прошел мимо нас в глубину коридора. Он что-то возмущенно бубнил мне вслед, а я бросился вслед за дядей. За прошедшие дни я уверился, что это был сон, морок, однако он вот, в своём потрепанном плаще, с седой шевелюрой, что делала его голову похожей на старый одуванчик. — Постой! — крикнул я вслед. — Погоди, куда ты? Он уже стоял на пороге своего номера, и он открыл дверь, когда я догнал его и ухватил за плечо. — Поговори со мной! — взмолился я, тяжело дыша, потому что сердце бешено колотилось. — Не смей уходить, не смей снова меня бросать… Он даже не взглянул, но распахнул дверь шире, и на меня дохнуло жаром; невольно взглянув, я увидел такое, что ноги мои подогнулись. Дядя положил руку на плечо, и под тяжестью его прикосновения я рухнул на колени. Со стоном попытался я отодвинуться от страшной двери, однако не мог шевельнуть и мускулом, пригвожденный тяжелой его ладонью. Он наконец взглянул мне в глаза, открыл рот, но слов не было, лишь в ушах моих зашумело, зазвенело, послышались человеческие крики и звериный рёв. Тут сознание покинуло меня. Очнулся я на полу, и надо мною, вот ирония, стоял Тобольский с озабоченным видом. В ушах всё ещё слышался звон, и я смог произнести лишь: — Дядюшка… Тобольский наклонился и вдруг закатил мне такую пощечину, что голова дёрнулась, а в ушах зазвенело уже иначе. Однако голова моя прочистилась, и я даже сумел приподняться на колено. Он протянул мне руку, участливо произнес: — Давайте помогу вам встать, господин Лихеев. — Как вы смеете!.. — пробормотал я заплетающимся языком и вместо того, чтобы взяться за его ладонь, оперся о стену. — Помилуйте, что я сделал? Всего лишь привел вас в чувство, а то вы, как мне показалось, то ли перебрали лишку, то ли не в себе, а то всё разом. — Где он, где? — спросил я, озираясь по сторонам. — Кто? Господин Малахов? — Да! — воскликнул я радостно, потому что наконец-то кто-то увидел его, кроме меня. — Малахов, откуда вы знаете его? Тобольский выглядел совершенно обескураженным. — Какой Малахов, о чем вы, Пётр Алексеевич? — Вы же сами только что сказали… Только что… — сказал я и пошатнулся, а Тобольский, самым унизительным образом обхватив меня, повел к выходу, причитая, что я совершенно не берегу себя. На свежем воздухе я пришел в себя окончательно, через силу поблагодарил его за помощь и, сев в экипаж, отправился домой. Щека горела, и я подозреваю, что Тобольский сделал это нарочно, однако странное видение лишило меня всякой воли, а пощечина в самом деле отрезвила. И пусть я так и не добился признания, однако в подобном состоянии я не мог твердо стоять, не то что допрашивать. В Лихеевке кучер помог мне сойти с повозки, а после подхватил дворецкий и повел в мою комнату. — Вас дожидается Аглая Петровна, — сообщил он мне, проводя мимо гостиной. — Сказать, что вы не в состоянии её принять? — Отчего же, я сама желаю услышать это, — произнес женский голос, и Аглая появилась в дверях гостиной. — Вы столько времени не могли принять меня, Пётр Алексеевич, неужели и сейчас не найдется? Вглядевшись в моё лицо, она сменила тон и велела дворецкому: — Посади господина Лихеева на диван и скорее принеси красного вина. Вот сюда, — она сама помогла усадить меня в гостиной, обложила подушками и, когда дворецкий ушел, опустилась на колени, вглядываясь в моё лицо. — Ты совсем зеленый, тебе дурно? И что у тебя со щекой? — Неважно, — пробормотал я, закрывая глаза. — Аглая, если ты пришла выяснять отношения, то поверь, сейчас не лучшее время… — Я и в самом деле хотела узнать… Нуждаешься ли ты во мне сейчас? — О чем ты? — простонал я. — Разве я не разорвал с тобой, разве я не сказал тогда?.. Аглая остановила меня жестом, выставив ладонь. Она исхудала, даже как-то высохла с тех пор, как я видел её последний раз, под глазами обозначились темные круги. — Всё было. Однако больше полумесяца я пытаюсь встретиться с тобой по делам хозяйственным, а ты отговариваешься тем, что занят. Ты не желаешь меня больше видеть? Тогда зачем держишь на этой должности, прогони уже окончательно! — Бог мой, Аглая, я в самом деле был весь в хлопотах. А сейчас со мной случилось нечто такое, что я до ночи, наверное, не смогу прийти в себя. Будь добра, оставь меня… Подошел дворецкий, принес бокал вина, и Аглая взяла его в свои руки. Однако мне отдать его она не спешила. — Я знаю, что то были за дела, — произнесла она с изменившимся лицом. — Знаю, отчего теперь Архип ездит везде, а ты здесь, носишься со своим новообретённым сокровищем. Однако я не могу… — Да что ты за женщина! — вскричал я, злость придала мне сил. — Да, у меня есть сын, я счастлив и всё время отдаю ему, и единственный раз, когда я выбрался из поместья по другим делам, едва не обернулся для меня бедой. Есть сын, а двадцать лет назад была любовная история. Разве я виноват, что до жизни с вами у меня были иные женщины? Почему я сейчас страдаю за то, что совершил совсем молодым, как ты смеешь осуждать меня? Лицо Аглаи побелело, по бледной впалой щеке прокатилась одинокая слезинка. Она произнесла дрожащим голосом: — Разве я в чем-нибудь упрекнула тебя? Я всего лишь хотела поговорить о ресторане, потому что есть такие деликатные дела, которые я не могу обсуждать с Архипом, только лишь с тобой… — Оставь это, я знаю, какие дела ты хотела бы обсудить со мной, и ответ мой будет прежним, — отрезал я. Она вспыхнула, вся пошла красными пятнами, замахнулась и плеснула вином мне в лицо. А после, поставив бокал на подлокотник моего дивана, вышла, взметнув подолом платья и оставив меня, ошалелого и бессильного, в одиночестве. Однако вино, пусть и не принятое внутрь, привело меня в чувство не хуже пощечины. Я наконец встал, позвал дворецкого снова, переоделся и помылся, и наконец-то к вечеру занялся делами. День выдался на редкость тяжёлым, и, перечитывая свои строки, я сам не верю, что всё это случилось со мной. Были ли дядя? Водит ли меня Тобольский за нос или мне уже мерещится разная чушь? Ещё и Евгений куда-то запропастился, но разбираться с ним моих сил уже нет. Пускай день этот минет как дурной сон. Запись в бумагах Симона Каддахми Он явился ко мне поздно, под покровом ночи, словно вор. Отец уже начал подниматься с постели, и он встал на стук и впустил его, и представил мне растерянным тоном: — Симон, к тебе… господин Тобольский? Тот вошел тут же, плечом оттеснив отца, осклабился при виде меня над бумагами; я как раз засиделся, разбирая дела, накопившиеся за время моей беготни за Л. — Какой вы старательный следователь, господин Каддахми, — произнёс он, оглядываясь в поисках стула: второй и последний в моей комнате был весь занят книгами, и присесть можно было разве что на разобранную постель, которая также вся была завалена вещами. Что поделать, я не ожидал ночных визитов. Отец поспешно вышел, оставив нас, и Тобольский, бесцеремонно сграбастав книги со стула, отправил их на мою постель, добавив беспорядка и ничуть не смутившись им, а сам уселся на освободившееся место, закинул ногу за ногу и сцепил перед собой пальцы. И, указав на меня этими сцепленными пальцами, довольно проговорил: — Если слухи не врут, вы и вправду энтузиаст своего дела, настоящий русский Огюст Дюпен. Дворецкого разоблачили, уличную банду поймали, батюшку на чистую воду вывели — виданое ли дело, матушку свою топором да на части… Кто такой этот самый Огюст Дюпен, я понятия не имел, вероятно, французский сыщик, однако мне претило, когда меня называли «русским» в каком бы то ни было контексте. Это лишь добавило неприязни к Тобольскому, про которого я слышал, что он возит столичных гостей по дальним ашабам, а местные за деньги показывают им фокусы. Павел Вениаминович рассказывал, что это известный в столице и в Москве мошенник, однако велел его не трогать, очень уж хотелось и ему посмеяться над питерскими болванами. Я бы на его месте арестовал подлеца сразу же, как и причастных к его делишкам, однако спорить с Павлом Вениаминовичем после всех его разносов не решился. Пускай так, пусть хоть весь мир в тартарары, а я должен выходить отца и сохранить за собой место, а потому я буду нем, послушен и исполнителен. — Вы можете сразу переходить к делу, господин… не имею представления, как вас по имени-отчеству, — произнес я сдержанно-вежливо. — Александр Валерианович. Мне по сердцу ваш настрой, Симон Стамирович! К делу так к делу! Сплетенными пальцами он обхватил колено, подался ко мне через стол и проговорил громким заговорщическим шёпотом: — Слыхал я, вы желаете подловить Лихеева… Это было так неожиданно, что я вздрогнул. — Отнюдь, — справившись с собой, возразил я. — Я подозревал господина Лихеева в ужасном злодеянии и некоторое время занимался этим. Однако, — сказал я, для пущего веса поднял стопку бумаги и с силой опустил на стол, — сейчас у меня достаточно иных дел, куда более важных. — Важнее, чем убийство фариат? — усмехнулся он, и слово это в устах русского звучало невыносимо — словно и это они у меня забрали. Наглость его задела меня, и я решил отвечать в подобном же тоне. — Вам-то что за дело? Вы приезжий, вас дела местных занимают настолько, насколько они наполняют ваш карман. Но сквозь пальцы на ваши аферы мы смотрим лишь до поры, поверьте. Не лезьте туда, куда не положено. Тобольский состроил обиженную физиономию, выпятил губы. Я поймал себя на том, что хоть он и хорош собой по меркам местных красавиц (и, пожалуй, молоденьких удзуженок, среди которых русские мужчины в последнее время считаются более выгодной партией, чем соплеменники), я ощущаю к нему почти физическую брезгливость, и это чувство нельзя объяснить ни его развязностью, ни его плутовством. И лишь я подумал это, он протянул руку и потрепал меня по плечу, а когда меня передёрнуло от отвращения, рассмеялся над этим, как над забавной шуткой. — Считайте меня сочувствующим вашей тяжелой судьбе, Симон Стамирович. Тяжелой не только потому, что ваша духовная наставница представилась. Я ведь слышал и печальную историю, что приключилась с вами и с … — Не смейте даже произносить её имя! — в бешенстве выкрикнул я. Как же этот человек умеет выводить из себя! — Я велел вам перейти к делу, а вы сидите здесь, тянете ко мне свои руки, рассыпаетесь в фальшивых сожалениях. Говорите, что вам нужно, или подите к чёрту. Он расстроенно цокнул языком. — Так я же с этого и начал, Симон Стамирович! У вас совершенно очаровательный горский темперамент и присущая только этому народу непосредственность, и жаль, что вы не унаследовали от матери еврейскую хватку. Я пришел к вам с предложением помочь в деле Лихеева. — Каким же образом? — настороженно спросил я. — У вас есть русский свидетель? — Вижу, как у вас загорелись глаза! Увы, свидетеля его злодеяния нет, да у вас, помнится, был один, но не помог? Нет, я желал бы свести вас с одной особой, которая сообщила бы всяческие остренькие подробности из прошлого господина Лихеева, а их у него было видимо-невидимо. — Тобольский сложил пальцы правой руки щепоткой, поднес к губам и смачно причмокнул. — Вам понравится. С этим вы можете пойти к нему, припереть к стенке и заставить признаться в чем угодно, ну не прелесть ли? На мгновение меня охватили надежда, азарт, злая радость. Однако я напомнил себе, что это Тобольский, скользкий тип, который может втянуть меня в опасную игру. А кроме того, разве я не дал себе зарок оставить Лихеева и жить своей жизнью? И разве достойно шантажировать человека его тайнами, пусть даже и такого мерзавца, как Л.? — Благодарю, — произнес я через силу, опустив глаза на бумаги. — Но я, пожалуй, откажусь. Как я говорил, у меня достаточно иных дел, коими я занят по горло. Лицо у него сделалось недоуменное, будто я только что прошелся колесом по комнате. — Но разве вы не горите желанием прижать негодяя? — Я горю желанием поработать, — сквозь зубы ответил я. — Другой возможности не будет, вы пожалеете. — Вы угрожаете мне? — Я предупреждаю. — Подите к черту, Александр Валерианович. Тобольский поднялся, нарочито неторопливо, развел руками, фальшиво удивляясь моей вспышке гнева, откланялся, приподняв цилиндр, и убыл. Я же остался сидеть за столом, растерянный, опустошенный и сгорающий от стыда за свою несдержанность. Вероятно, страх за отца, злость за собственную беспомощность и антипатия к Тобольскому собрались воедино, и потому я так вспылил. Как же он смеётся надо мной… И зачем ему нужен Л. за решёткой? Поразмыслив, я решил, что если такой скользкий господин имеет зуб на Л., то это ли не высшая справедливость? Даже если сам он не сокрушит репутацию мерзавца, то сумеет причинить ему изрядно вреда. И тут же я отругал себя за то, что заранее радуюсь будущему беззаконию. Пусть все они пойдут к черту, а я продолжу заботиться об отце и сестре, не вмешиваясь в их мерзкие дела. Однажды я уже пожертвовал самым дорогим ради эфемерной справедливости, каждый день она глядит на меня с ненавистью, и я не могу упрекнуть её ни в чем. Дневник Марии З. Проклинаю того, в чьи руки попал этот дневник и кто бесстыдно сейчас читает эти строки! Остановитесь, молю вас Богом, иначе я клянусь, что наложу на себя руки! (многократно подчеркнуто, обведено так, что буквы еле читаемы, залито слезами). Я ненавижу Евгения Петровича и отца его Петра Алексеевича Лихеева! Я ненавижу их так, что желаю им самых адских мучений! Пусть они утонут в Шовде, пусть сорвутся с обрыва и разобьются о камни, пусть сгорит все имение их, и только мы спасемся! Пусть грабители проберутся к ним в дом и убьют их, пусть Мануз заберет их к себе под землю, и там будут мучиться они до скончания веков! Пусть они заболеют неизлечимой болезнью и погибнут в муках! Я никогда, никогда не прощу их, я попрошу какую-нибудь горную ведьму их проклясть, и они будут страдать до конца своей жизни! Ненавижу их, ненавижу, будь проклят весь род Лихеевых!