Три души

Из записок генерала Лихеева Норах-Герез — прекраснейшее место, какое только мог сотворить Господь, и Господом же ему уготовано быть местом для русских. У дикарей нет ни малейшего права жить здесь, среди этих райских кущ. Император велел нам истребить на Кавказе всех, кто способен держать ружьё, так зачем же щадить удзугов? Звери показали свои клыки, и надобно вырвать их подчистую. Всех мужчин от десяти до шестидесяти лет уничтожить, посевы их сжечь вместе со скотом, а беременным женщинам вскрыть животы, чтобы не рожали новых врагов Российской Империи и кресту нашему. Наш священный долг закрепиться здесь огнем и мечом, основать русский город и пойти дальше, пока ни следа не останется от горных варваров. Дневник господина Л. «Что за комиссия, Создатель, Быть взрослой дочери отцом!» Когда я размышлял о собственных детях, то представлял себе кроткое создание с каштановыми лихеевскими локонами и голубыми глазами, что целует родителей в порыве чувств, преклоняет колени для молитвы у семейного алтаря, просит почитать сказку на ночь и засыпает, доверчиво удерживая пухлой ладошкой отцовскую руку. Но с Аглаей я и думать не мог о детях и, когда она со слезами в очередной раз спрашивала, не потому ли я не люблю её, уверял, что вовсе не желаю обзаводиться сопливыми отпрысками. Сколько было в тех словах правды, а сколько желания утешить, я не знал и сам, однако иметь детей от нелюбимой женщины было и в самом деле сомнительной историей. И вот у меня появился сын, и вовсе не румяное послушное дитя, а молодой человек, взращенный ненавидящей меня женщиной. Я стараюсь заслужить его любовь и уважение, и я вижу, как он пытается узнать меня, несмотря на наветы матери. Сегодня он обвинил меня в том, что я слишком любил дочерей Закарчука, в то время как он рос без отцовской любви. — Слышал, что вы обучали девиц стрельбе из ривольверов? — спросил он, когда я показывал ему внутренний двор и мы остановились около мишеней. — Да, но что с того? — Вам настолько не нужен был собственный сын, что вы пытались сделать себе сыновей из чужих дочек, — усмехнулся он. Я был слишком измучен, потому что разрывался между рестораном (Аглая после нашего разговора исчезла, и мне пришлось самому решать кое-какие вопросы, пока не найду ей замену), заботой о сыне и прочими своими обязанностями. И потому вместо обычных своих оправданий и увещеваний я взорвался: — Сколько ты можешь обвинять меня? Разве не видишь, что я всё делаю для тебя? Я забрал тебя к себе, я покупаю тебе всё, что пожелаешь, вывожу в свет, однако никак не могу угодить! — Мне ничего от вас не нужно, — ответил он, насупившись. — Так отчего же ты вечно попрекаешь меня тем, что я не дал тебе отцовской любви и заботы, не забрал от матери и прочих дурных людей? — вскипел я; он ничего не ответил, и я, чуть поостыв, пристыженный, решил умаслить его надежным способом. — Я могу показать моё оружие, я собираю его уже много лет, что-то получаю через знакомых офицеров, что-то мне привозят. Есть редкие экземпляры, каких в России нет почти ни у кого. Кое-что я могу подарить тебе. Глаза его вспыхнули, хоть Евгений и попытался скрыть это под своими привычными презрением и угрюмостью. — Вам надоело возиться с девицами-неумехами? — фыркнул он. — Что же, я не против. Я не стал рассказывать ему о несомненном таланте Машеньки, которая даже в первый раз стреляла лучше, чем некоторые военные, и повел в свою оружейную, где он, как дитя в кондитерской среди тортов, провел целый час, с упоением перебирая пистолеты. Ему особенно приглянулся ривольвер Кольта, и пусть среди моего оружия тот был любимым, я безо всяких сожалений пообещал его Евгению. После визита в оружейную он подобрел и на время перестал ворчать, а только и расспрашивал, что про ривольвер, и требовал обучить его стрельбе. Я клятвенно пообещал, что на следующий день всенепременно займусь с ним этим. Настроение его так улучшилось, что за ужином он был в хорошем расположении духа, пару раз весьма недурно парировал остроты Закарчука, отчего тот так удивился, что молчал до конца трапезы. Евгений был мил и обходителен, и даже Наталья, которая была предубеждена не меньше Закарчука, растаяла и доложила ему кусок пирога. А как его поедали глазами Татьяна и Машенька! Соглашусь с Закарчуком, что такое близкое соседство молодых людей чревато, однако разве плохо было бы, если Татьяна и Евгений поженились? Моё состояние не ушло бы на сторону, мы бы с Закарчуком породнились пуще прежнего. Она мила, хороша собой, в меру умна, даже жаль, что он не глядит в её сторону. Позже, выйдя на балкон подышать воздухом, внизу я услышал разговор, как показалось мне, Татьяны и Евгения. Я отошел вглубь, затаил дыхание и прислушался. К великому моему удивлению, с Евгением беседовала Машенька, и весьма бойко, хотя со мной обычно мямлила и запиналась. К ещё большему моему удивлению, разговаривали они о книгах. Я не так давно показывал Евгению свою библиотеку и предложил брать книги, когда ему заблагорассудится. Он сморщил нос и сообщил, что чтение не любит, чем очень разочаровал меня. Однако Машеньку он расспрашивал с любопытством и охотой. Они пристроились под балконом, я мог их только слышать, и беседа текла невинно. Что же, когда Евгений с Татьяной поженятся, с Машенькой они станут хорошими друзьями. Под журчание Машенькиного голоса я вспомнил о своих заботах и перестал вслушиваться; из задумчивости меня вывели её слова: — Как же стемнело! Давайте поскорее пойдём на прогулку, чтобы вернуться не за полночь. Всё моё благодушие как ветром сдуло. Я громко закашлялся, нарочито шумно прошёлся по балкону к перилам. Услышав досадное «чёрт» Евгения, окликнул: — Кто это? Ты, Евгений? Оба притихли, затаив дыхание. — Слышал твой голос, ты там один? — позвал я в темноту и наконец услышал ответное: — Да, отец, сижу в тишине и отдыхаю. Будь добр, оставь меня. — Но я же обещал тебе ривольвер, какой ты хотел. Сейчас спущусь, дождись меня. С этими словами я поспешил вниз, подхватив по пути лампу и надеясь, что этим двоим хватит ума не сбегать от меня озорства ради, иначе придётся поднимать на уши весь дом. Пусть Евгений и не испытывал к Машеньке никаких чувств, но эта девица со своим напором и непристойными предложениями могла втянуть его в нехорошую историю. А вдруг бы на ночной прогулке их застала Наталья или, не приведи Господь, Закарчук? А вдруг она сама, с её страстью к мужчинам, полезла бы к нему с поцелуями? К моему облегчению, Евгений послушно ждал во дворе; ретивой Машеньки нигде уже не было видно. Вид у него был недовольный, смотрел он настороженно, вероятно, прикидывая, сколько я успел услышать. Однако я с доброй улыбкой лишь показал ему Кольт, который, по счастью, приготовил для него. Он обрадовался как мальчишка и даже поблагодарил меня — в кои-то веки, Господи! Однако беспокойство моё не ушло, нужно поговорить с ним о том, как подобает вести себя с дочерями Закарчука, какие опасности его подстерегают. Пусть ему уже за двадцать, и в свои годы он испытал немало страданий, однако Кристина никак не подготовила его ко взрослой жизни, все годы он лишь следовал за ней, участвуя в её авантюрах. Точно так же, как и я, пройдя войну совсем юношей, по окончании её оказался в незнакомом мне мире, полном опасностей, и едва остался жив. Я должен защитить его! *** Небеса определённо смеются надо мной. Только я рассуждал о детях, не случившихся и нежданных, как приключилась новая оказия. Я пишу это следующим вечером после того, как застал своего сына вместе с Машенькой, и не верю, что за одну ночь случилось так много происшествий, и я выдержал всё. Предотвратив возможную беду, я заперся в кабинете и велел не беспокоить меня, даже если небеса разверзнутся и четыре из семи ангелов божьих вострубят в свои трубы. Однако не прошло и часа, как дворецкий постучал и сообщил, что две особы, явно после долгой дороги, настойчиво просят принять их. Раздосадованный, но заинтригованный визитом в такое позднее время, я велел впустить дам в гостиную, затопить камин и подать им вина с закусками, и сам вышел к ним. Две женщины сидели у огня спиной ко мне, блондинка и брюнетка, но вот они повернулись на звук моих шагов, и я узнал графиню и её компаньонку. Меня охватило нехорошее предчувствие, однако я поприветствовал дам с улыбкой. Компаньонка графини, кажется, её звали Александра, сдержанно ответила на моё приветствие, графиня же была настроена враждебно, прекрасные глаза её метали молнии. Она стремительно поднялась, взметнув платьем, указала на меня обвиняющим перстом и воскликнула: — Вы! Это вы виноваты во всём! — В чём же, ваша светлость? — удивился я, застигнутый врасплох, и в голове зароились, будто пчёлы, разные предположения. Её муж узнал об измене и прогнал её, она стала парией в светском обществе? Она влюбилась в меня, но узнала про Аглаю? Глаза графини наполнились слезами, и она простонала: — Бессердечный! Ты виноват в том, что у меня будет от тебя ребёнок! Сердце моё пропустило удар, мгновение я стоял как громом поражённый. Затем обратился к лакею, который, к его чести, не уронил поднос с закусками: — Оставь это и разбуди кухарку, пусть приготовит что-нибудь горячее. К дамам же я обратился спокойно и вежливо: — Вы, верно, устали с дороги, присядьте снова, выпейте вина. Скоро вас накормят, а пока поешьте колбас, сыра и фруктов, и хорошо бы вы, ваша светлость, и ваша спутница объяснили мне, в чём меня обвиняют. Графиня позеленела от злости и, снова указав на меня, дрожащим голосом произнесла: — Смотри, Сашенька, какой спокойный. Не первый раз к нему приходят несчастные девушки, он привык заговаривать зубы. — Ваша светлость… — начал я, она перебила меня: — Ах оставьте, вы звали меня Катенькой той ночью… Компаньонка нежно обняла её, успокаивая, я же терпеливо замолчал, ожидая, когда волна гнева её утихнет. Пусть я старался избегать последствий, но и в самом деле не первый раз мне сообщали, что носят под сердцем моего наследника. Однако каждый раз оказывалось, что это либо ложь, либо женское недомогание, либо обвинительница действительно в положении, но отец ребёнка вовсе не я. Так я укрепился в мысли, что и сам бесплоден, и что Аглая, такой же пустоцвет, одна достойная мне пара в этой жизни. В такой уверенности я пребывал вплоть до появления Евгения в моей жизни. Наконец усталость и голод взяли своё, и графиня согласилась на закуски и чай, пожаловавшись, что от вина её тошнит. Мало-помалу и ярость её прошла, и из объятий Александры она слабым голосом произнесла, что погибла. — Но почему вы так уверены, что отец ребенка — я? — спросил я. Она вспыхнула как спичка, краска моментально залила хорошенькое лицо; я поспешил исправиться: — Поверьте, и в мыслях не было уличать вас в блуде. Однако вы же замужем, так почему отец ребенка не граф? — Мой супруг постоянно в разъездах, — отрезала она, — в моей постели его не было уже давно. — Но постойте, — удивился я безо всякой задней мысли, — я читал в газете, как сразу по приезде из Норах-Герёза, два месяца назад, вы блистали на каком-то балу с супругом. Она сжала губы так, что они побелели. Наконец разлепила их и велела компаньонке: — Выйди, Сашенька. Когда та покинула нас, шелестя юбками, и мы с графиней остались наедине, на время воцарилась тишина, только огонь трещал в гостиной. — Так что же? В какие игры вы играете со мной? — спросил я, устав от многозначительного молчания. Лицо графини бледнело всё больше, только два алых пятна горели на щеках. Я видел, как она унижена моими словами, однако не мог позволить, чтобы кто-то ещё морочил мне голову. — Я не играю ни в какие игры, — наконец произнесла графиня сквозь зубы. — Граф… Он… Он не провел со мной ни одной ночи с нашей свадьбы. Я не поверил ушам. Быть мужем такой женщины — и не коснуться её и пальцем? — Но почему? У него мужская слабость? Или, возможно, иные предпочтения, и женитьба на вас ему нужна лишь для того… — Это никак вас не касается, — надменно произнесла графиня. — Я пустила вас в свою постель, но не в свою жизнь. — Постель была моя, но… Только не сердитесь за мой вопрос, но неужели у вас нет любовников, кроме меня? Я не думаю, что вы лжете, потому что… зачем я вам? Вы куда богаче, ни в чем не нуждаетесь, вы можете получить любого мужчину, какого пожелаете, так в чем же дело? Графиня посмотрела на меня печально, с мукой во взгляде. Вся ситуация оскорбляла её, и видно было, что если бы она могла, то дала мне пощечину и ушла, но выбора у неё нет. — Однажды моя кузина, — начала графиня негромко, — рассказала, как отдыхала в Лихом, и встретила там человека, дворянина с имением на краю города, с приятным лицом, моложавого и статного… — Она закончила еле слышно: — И он невозможно был хорош в постели. — Вот как, — только и смог ответить я. — А после на одном балу знакомые дамы обсуждали свое водное лечение в Лихом, тоже упоминали вас и так хихикали, и делали разные намеки… Мой муж как-то напрямую сказал мне, что я могу завести любовника, но я долго не решалась… А о вас говорили такое, что я захотела хотя бы взглянуть. Увидела и сразу поняла, что моим первым мужчиной непременно будете вы. — Вот как, — повторил я. При мысли, что я лишил её невинности, какие вещи вытворял с неискушённой девушкой, мне стало дурно. — Но постойте, вы же были согласны на такое, на что не пошла бы и... То есть, я хотел сказать… — Я прочитала разные книги, смотрела картинки, и я расспрашивала кузину, — устало ответила графиня, словно не заметив слово, которое я едва не произнёс. — Я не хотела, чтобы вы догадались, мне казалось это позорным. Что же, это объясняло сочетание неопытности и бесстыдства, которые так привлекли меня в ней. Однако как же низко пал я, потомок генерала Лихеева: его помнят по славным завоеваниям, а я известен в столичных гостиных лишь как дамский угодник. — И что же, слухи не врали? — с неловкой усмешкой спросил я. — Вы удовлетворены? Графиня опустила ресницы, слабая улыбка появилась на её губах. — Вполне, — прошептала она. — Вот как… В свою очередь скажу, что я тоже никогда не догадался бы о вашей невинности… Но тем не менее — как? Я же был осторожен, я не сделал ничего, чтобы у вас случилось это… — О чем вы? — спросила она, нахмурив чудесные золотистые брови. Я почувствовал, что краснею сам. — Вы сами должны были помнить, что я изливался не в вас. — Как вы смеете! — воскликнула графиня и вскочила вновь, как и в начале нашей встречи. — Мы провели с вами ночь и день, и вы… Вы делали со мной это, а теперь вдруг всё отрицаете? Мне захотелось обхватить голову руками и сбежать прочь от этой, по сути, ещё девочки, которая едва ли была старше моего сына. Никогда, никогда больше я не свяжусь с женщиной возрастом младше Аглаи. — Успокойтесь и сядьте, я ничего не отрицаю. Просто я делал кое-что, чтобы уберечь вас и себя, и я не понимаю, как всё же не уберег. Господи, сколько вам лет, десять? И почему вы уверены, что находитесь в положении, с вашими-то невеликими познаниями? Графиня постояла в раздумьях, наконец села с прямой спиной. — Мне двадцать. Исполнилось по возвращении в Петербург, — надменно сказала она. — Моя служанка обычно заботится обо мне, когда… когда у меня крови. Вы же знаете, что это? И она первая заметила, что ничего не случилось, и мне не понадобились… средства. Она знает про вас, мы приезжали вместе в прошлый раз, и она сразу догадалась. Но мы решили ещё немного подождать, и ещё, но и на второй месяц ничего не началось, однако меня часто стало мутить, и мне плохо от вина и от лукового супа, и я стала слишком чувствительна и плачу ежечасно… — Бог мой, — вымолвил я и обнял её; она поначалу хотела уйти из моих объятий, однако осталась недвижима и позволила её утешить. Я был и постыдно рад тому, что моя мужская сила проявила себя, и жалел графиню, которая по моей неаккуратности оказалась в подобном положении. Принесли жаркое, я попросил позвать назад компаньонку, которая несомненно проголодалась и продрогла в дороге. Когда обе женщины подкрепились, я спросил, что же графиня намерена делать. — Зачем же, как вы думаете, мы к вам приехали? — устало произнесла Александра. — Её светлость в отчаянии, граф простил бы ей тайный роман, но не простит бесчестья. Я задумался, наконец в памяти всплыли мой покойный дядюшка и служанка с детьми. — Вы могли бы… могли бы сказаться больной, подговорите своего доктора, пусть отправит вас на курорты, когда уже не получится скрывать ваше положение. Там вы пробудете вплоть до рождения ребёнка, а дальше я отдам его кормилице в дальнем ашабе, где он будет воспитываться какое-то время вдали от чужих глаз. — Вы хотите обращаться с моим ребёнком как с бастардом от грязной крестьянки? — надменно спросила графиня. — Но он и есть незаконный ребёнок, ваша светлость. По прошествии времени я признаю его как собственного, дам ему свою фамилию, и вас никто уже не свяжет с ним. У меня есть хороший врач, когда придет время вам разрешиться от бремени, он присмотрит за вами. Она, казалось, задумалась, но ответила с возмущением: — Нет, вы не понимаете, я не желаю этого ребёнка! Я не хочу его рожать, я хочу избавиться от него как можно скорее! Я слышала, что в горах есть какие-то ведуньи, горные ведьмы, которые могут сделать так, что он родится до срока. Пришел черёд задуматься мне. Хотел ли я ещё одного наследника, того самого кудрявого младенца с розовыми пятками? Разумеется, хотел, пусть Евгений с его сыновьей ревностью и устроил бы мне скандал, узнав о брате или сестре, и графиня была мне крайне приятна. Мог ли я уговорить её дать жизнь ребёнку, мог ли пригрозить, что если она решится на подобное против божьей воли, я открою наш недолгий роман? Насколько низко я готов пасть? — Это может быть опасно для вас, — сказал я. — Я знал женщину, что умерла после того, как сходила к знахарке в ашаб… Ребёнок был не мой, разумеется. — Вы упоминали какого-то вашего хорошего доктора, — произнесла Александра. — Разве он не смог бы решить нашу оказию? Как бы меня ни коробило, что будущего ребёнка она называет оказией и что для этих женщин он лишь небольшая трудность, от которой следует избавиться, я видел страдания и испуг графини и желал облегчить их. Я пообещал, что непременно вызову моего доктора как можно скорее, чтобы он осмотрел графиню и точно подтвердил её положение, и предложил дамам переночевать у меня, а наутро я предоставил бы им прехорошенький дом в окрестностях Лихого. По счастью, Евгений уже спал в своей комнате, иначе пришлось бы объясняться ещё и с ним, и кто знает, смог бы он удержать язык за зубами. Стоило мне отправить барышень спать, как дворецкий, уже еле стоявший на ногах от усталости, сообщил, что явилась ещё одна дама. Я еле вспомнил, что просил Аглаю сегодня прийти ко мне, потому что желал попросить прощения за свои прошлые слова и уговорить остаться на службе у меня. Однако день прошёл, и вечер перешел в ночь, я устал ждать и совершенно о ней забыл. Надо же было ей явиться в такое время! — Извини меня, сегодня с утра была мигрень, и в ресторан я пришла совсем поздно, заработалась до ночи, — произнесла она с лёгкой улыбкой, едва увидев меня. — Как хорошо, что ты не спишь… Выглядела она куда лучше, чем в прошлый раз, и вместо обычного своего черного платья надела лиловое бархатное, которое шло её смуглой коже, карим глазам и чёрным косам. Однако мысли мои сейчас были заняты совершенно другим, я еле осознавал, на каком свете нахожусь. — Что с тобой? — произнесла она с тревогой, вглядываясь в моё лицо. — Ты сам не свой, это твой сын тебя так измучил? — Ты не поможешь мне в моих бедах, Аглая, — произнес я, чтобы пресечь вопросы. — Извини меня за напрасную поездку, боюсь, я не смогу сейчас тебя принять. — Что я могу сделать для тебя? — спросила она с тревогой. — Ты знаешь, как я люблю тебя, всего лишь скажи, чем тебе помочь? Всё, что угодно, я сделаю для тебя. И в этот миг со мной приключилось помешательство, Господь на время навёл на меня безумие, как Гера на Геракла. Было ли это божьим наказанием за саму мысль о грехе, который я пытался совершить? Мне не узнать, и совершённого не отменить, и вину перед Аглаей не искупить. — Скажи мне, не знаешь ли ты женщину, которая может избавить от плода? — спросил я. Она мгновенно побелела вся, и даже губы стали почти белыми, из глаз брызнули слёзы. Я ужаснулся тому, что сказал только что, ахнул, бросился к ней, обнял её, рыдающую, содрогающуюся. Второй раз за вечер я утешал женщину, плачущую по моей вине. — Прости меня, Аглая, я полный дурак, я бессердечный идиот, — повторял я, гладя её плечи и волосы, вытирая её слёзы. — Поверь, у меня нет другой женщины, пока я был с тобой — не было никого. Прости меня, прости… Не переставая плакать, она запрокинула голову, и я ощутил прикосновение её губ, тёплых и влажных, к моим. Так же было когда-то давным-давно, когда я приехал ко вдове местного пьяницы, которого затоптали мои кони, с деньгами и сожалениями, она разрыдалась на моей груди, я поцеловал её, утешая, и остался той ночью. Знал бы я тогда, какими мучениями обернётся эта связь для нас обоих в дальнейшем! Только от поцелуя я опомнился и отстранил её. — Бог мой, нет! — воскликнул я. — Аглая, я идиот, я подлец, я мерзавец, но стану ещё большим мерзавцем, если позволю этому вновь случиться. Это сплошное мучение и для меня, и для тебя. Она упала у моих ног, рыдая, обняла колени, я расслышал задыхающиеся, прерывистые слова: — Умоляю… Не могу без тебя… Вернись… — Бог мой, Аглая, встань, не позорь себя! — вскричал я, насильно поднял её, усадил на диван. — Я чудовище, я подлец с тобой, но я прошу — отпусти меня. Для себя, для меня — отпусти, умоляю. Она перестала плакать и лишь зло сверкала глазами. — Нет, — сказала она наконец. — Не отпущу. — Тогда клянусь тебе, клянусь своей бессмертной душой, пусть её Мануз в ад утащит, я никогда не вернусь к тебе. Не буду с тобой, забудь обо мне! Аглая слушала меня молча и холодно, будто индийская кобра. — Не будешь моим, так ничьим не будешь, — ответила она. Не успел я ответить ей, как дверь в гостиную отворилась, и вошла Александра, компаньонка графини. Она неодобрительно оглядела Аглаю, вид её сделался осуждающим: она решила, что каждый день в моей гостиной рыдают отчаявшиеся женщины. — Я приношу свои извинения, Пётр Алексеевич, — произнесла она негромко. — Однако известная вам особа желает видеть вас. Аглая поднялась одним слитным движением, словно она вся окончательно превратилась в змею, и вышла, потеснив плечом Александру. Я не стал провожать её, а обречённо направился к графине. Она уже приготовилась ко сну, одетая в кружевной пеньюар, и заплетала свои чудесные золотые волосы в косу. — Оставь нас, Сашенька, — велела она. Александра молча вышла, но в спину мне будто холодом дохнуло, я осознал, что потерял её расположение раз и навсегда. Дверь позади закрылась, а графиня поднялась, повернулась ко мне и произнесла тихо: — Мне страшно, Петенька. Обними меня. Как во сне, я подошёл к ней, положил руки ей на плечи. — Поцелуй меня, как тогда, — попросила она. — Но как же… Ты же… — Ах оставь, — произнесла она с досадой, — что бы ни было внутри меня, однако снаружи я такая же, как и той ночью, посмотри. Она приложила мою руку к своему животу. — Словно ничего и нет, видишь? Побудь со мной, чтобы я не боялась. Я поцеловал её, ещё чувствуя на губах тепло губ Аглаи, и мы уснули в одной постели. Сквозь дремоту мне показалось, будто дверь в спальню приоткрывалась, однако мне могло померещиться. Запись в бумагах Симона Каддахми Она явилась ко мне в дом растрёпанная, в помятом и грязном платье, с расцарапанным лицом, и глядела будто помешанная. К груди она прижимала какие-то бумаги. Я принял её, усадил за стол и принялся расспрашивать, не обидел ли кто её. Довести Аглаю до подобного мог лишь один человек, и я преисполнился ненависти к нему. — Это Лихеев? Он бил тебя, бил? Куда он ударил, расскажи? Аглая бросила перед собой листы, хрипло рассмеялась и ткнула кулаком над левой грудью. — Вот сюда, в самое сердце, — простонала она, а после, к моему ужасу, вонзила ногти в свои щёки и принялась раздирать их. Я ухватил её за руки, обнял, она разрыдалась в моих объятиях. Как же вышло, что спустя столько лет после смерти проклятого мужа она снова страдает? — Я пойду и изобью его, вот увидишь, — сказал я ей, убирая с мокрого лица налипшие пряди. — Чего бы мне это ни стоило, я заставлю его пожалеть обо всём. Когда рыдания её прекратились, и она смогла вымолвить хоть слово, то показала на бумаги, разбросанные по столу в беспорядке. — Возьми это и распорядись по своему усмотрению. — Что это? — Это его записки, которые он вел с юных лет. Ты же хотел узнать, что случилось в Лихеевке, куда пропала Малахова? Здесь всё, все его грязные тайны. Потрясённый, взволнованный, я взял в руки один лист: он был измят и кое-где забрызган вином, однако почерк Лихеева был безупречен, и я смог прочитать написанное, что-то о неком Рогозе, с которым он собирался стреляться. Кажется, Рогозой назвался Рихард Фогельгезанг, немец-злодей, когда приехал в Норах-Герёз. Я зачитался так, что забыл о несчастной Аглае, и вздрогнул, когда её холодная рука легла на мою. Глядя тяжело своими воспалёнными глазами, она произнесла: — Помнишь, ты спрашивал о той ночи, когда убили Умракан? Я соврала тебе, Симон. Той ночью мы разругались, и я уехала к себе, а он остался один. Он мог отправиться куда угодно, и я не узнала бы об этом. И пусть я всегда знал, что Лихеев врёт, но этими словами меня будто обухом по голове огрело. — А на следующий день ты видела его? — спросил я. — Под ногтями Умракан были кровь и кусочки кожи, она должна была расцарапать ему руки. Она покачала головой. — На следующий день он не принимал никого, сказался больным. — А после? Когда… когда он раздевался, не было ли у него на руках следов? Ногти у неё все были обломаны, она должна была оцарапать его глубоко. — Нет, — произнесла Аглая с глубокой задумчивостью, — ничего. И затем добавила тихо, глядя исподлобья: — У него, Симон, нет никаких шрамов, ни единого. Он рассказывал, что был тяжело ранен в бою в голову, так вот, сколько я ни запускала руки ему в волосы, нигде ни единого рубца. Всё тело его, Симон, белое и гладкое, будто мрамор. Скажи, бывают люди такими? От голоса её и слов меня пробрал озноб. У меня самого шрамов хватало, но почти все после истории с матушкой Ефимией, с военным делом я вовсе был на вы. Чтобы у человека с солдатским прошлым, которого к тому же, по его словам, пытали в подвале Лихеевки, не осталось ни отметины? Она порывисто встала, и я попытался удержать её за руку. — Куда ты? Он опасен, не ходи к нему! — О, я больше не ступлю на порог его дома, — сказала она сквозь слёзы. — Я оставляю всё на тебя, Симон, накажи его. Пусть он пожалеет обо всех своих чёрных делах. С этими словами она наклонилась и пылко поцеловала меня в губы. Провела холодной рукой своей по моей щеке, прошептала: «Нет, не могу. Люблю его!», отерла слёзы и была такова, а я остался с грудой бумаг и горящими щеками. Даже Эльмира вышла из своей комнаты, встревоженная шумом хлопнувшей дверью, и спросила у меня, что за плачущая женщина была в доме. — Аглая… Петровна, — вымолвил я, смущённый, и она расхохоталась. — Та самая? Однако какой ты жестокий мужчина, брат, что женщины убегают в слезах! Гляди, нажалуюсь отцу, заставит тебя на ней жениться. Вдоволь насмеявшись, она снова заперлась у себя, а я погрузился в чтение. Не все листы были сложены по порядку, и не всё удалось разобрать — кое-какие буквы расплылись из-за пролитого на них вина, какие-то истрепались и размазались, а что-то он, похоже, писал в совершенно бессознательном состоянии. И Бог мой, какие грязные тайны Лихеева и его семейства открылись мне! Бедная Джалиля, я ведь помню её, какая жестокая участь — терпеть приставания жалкого старика ради крыши над головой, рожать от него детей, а после сгинуть ни за что. После чтения этого растрёпанного, рассыпающегося дневника я также укрепился во мнении, что Лихеев — опасный безумец, а это значит, я обязан защитить Аглаю и других невинных людей рядом с ним, это мой святой долг. Итак, господин Лихеев, ваш час пробил, судьба ваша отныне в моих руках. Дневник господина Л. Ловлю себя на мысли, что всё-таки влюбился, попался на крючок, как глупая рыбёшка. Не так безвольно и бессильно, как когда-то в Кристину, наоборот, невозможность быть с объектом страсти лишь успокаивает меня, дарит надежду, что эта влюблённость не завёдет меня в трясину, не обернётся бедой. Бывает такое, что за беседой с незнакомцем понимаешь вдруг, как легко и гладко с ним говорится, как ладно вы подходите по мыслям, по привязанностям, как замок и ключик. И вот вы закадычные друзья и делитесь сердечными тайнами, бедами и горестями, и каждый готов утешить и подбодрить, и нет нужды блюсти этикет. Но вот впервые такое случилось с женщиной в спальне. Пусть я был осторожен и сдержан, пусть ей не нужно было притворяться, однако всё вышло ещё лучше, чем в первую ночь. Она идеально подходит мне в постели, и ей я по душе, пусть ей не с кем сравнить, и то, что я старше неё вдвое, уравновешивается её благородной кровью. Я умнее её в силу возраста, однако она смотрит на меня сверху вниз из-за своего высокого происхождения. Я ведь всего лишь обедневший дворянин, к тому же вульгарный делец, зарабатывающий деньги собственным трудом. Об этом мне напомнило наше с ней пробуждение. — Останетесь ли вы ещё на день, ваша светлость? — спросил я утром, когда она ещё дремала, пристроив свою золотую голову на моей груди. Она пробормотала что-то невнятное, не желая просыпаться. Я повторил вопрос, она разлепила светлые ресницы и произнесла с улыбкой: — Вы такой забавный… — И почему же, ваша светлость? Графиня рассмеялась сквозь дрёму. — Вы боялись, что я влюблюсь в вас… Посреди позолоченного солнцем томного утра её слова были словно ведро ледяной воды, словно пощёчина. В ушах моих вновь зазвучал издевательский смех Кристины, когда она догадалась о моих намерениях жениться на ней. Я отпрянул от неё, сбросил одеяло, и холодный весенний воздух окутал меня, возвращая в обычную жизнь вместе со всеми её заботами и бедами. Прекрасная графиня вместе со всеми моими мечтами осталась одна в теплой постели. — Что с вами? — удивлённо спросила она. — Вы уходите? Вы же только что просили меня остаться… Я подбирал с пола свою одежду и ничего не отвечал ей, да и что я мог сказать? «Ужель вы собирались сделать мне предложение, а, Петенька?» — слышал я как наяву вновь и вновь. Все мои заботы о том, чтобы не разбить сердце молоденькой неискушённой барышне, оказались глупостью, ведь я и мечтать не мог о чувствах со стороны прекрасной графини. Я злился на себя и за то, что оказался так глуп, и за жестокое обращение с Аглаей, которая одна любила меня — обречённо, исступленно, мучительно для нас обоих, но искренне и верно. Она одна никогда не оставляла меня и не предавала, пока я в погоне за удовлетворением своего тщеславия крутил любовь со скучающими столичными красавицами. Наконец графиня, проснувшись окончательно, поняла, что обидела меня. — О, вы совсем не так меня поняли, Петенька!.. — Не называйте меня так, — произнес я сквозь зубы. — Ах, оставьте!.. Я ведь всего лишь хотела сказать, что вы очень милый, вы беспокоились о моих чувствах. Я никогда раньше не встречала таких мужчин, в свете все такие надменные и хвастаются, сколько сердец разбили. — Куда нам, провинциальным дворянам, до столичных ловеласов. — Вы обиделись, — укоризненно произнесла она. — А я ведь ничего плохого не хотела вам сказать, наоборот. Знаете, у меня есть старший брат, вы обязательно должны знать его. Я знал его по долетающим до нас столичным скандалам и единожды даже видел, когда он мимо проездом был в нашей глухомани и поселился в самом дорогом моём номере. Он неприятно напомнил мне Рогозу, и пусть был шанс завязать полезное знакомство, я отправил к нему тогда Закарчука. — Он настоящий светский лев и намного красивее меня, — рассказывала графиня, — и он любит… как это сказать?.. коллекционировать женщин, будто хорошее вино, или как вы собираете оружие. Однажды одна бедная женщина выпила яд, когда он бросил её, и чуть не умерла, но никто не осудил его. Наоборот, все его считают роковым мужчиной, и всем женщинам льстит, если он обратит на них внимание. А вы такой… такой… — Простой, неискушенный, провинциальный, — подсказал я, уже одевшись. Злость моя на неё прошла, осталась лишь усталость. Я всегда был наивным мечтателем, эгоистичный дядюшка, никогда не занимавшийся мной, тут был ни при чём. Это было самой моей сутью. Желание уберечь сердце молодой девушки, чтобы не случилось с ней беды, как с Наденькой, привело лишь к тому, что я снова выглядел жалким и нелепым в её глазах. — Вы совершенно не так меня поняли, вы мне очень нравитесь, — возразила графиня с раздражением. — До того, как я узнала о своём положении, я думала приезжать к вам снова и снова! — А я покорно ждал бы у дверей спальни каждого вашего визита… Отдохните, ваша светлость, я велю принести вам завтрак. За доктором уже отправили человека, если какие дела не задержат его, то он прибудет до обеда. Я оставил раздосадованную графиню и отправился раздавать указания слугам. Так я узнал, что Евгений ещё спит, и снова возблагодарил бога за то, что тот держит моего буйного сына подальше от любовницы, ведь тот с его несдержанным языком и дурными манерами всё окончательно испортил бы. Доктор прибыл до обеда. Какая ирония, что его фамилия Дубовинец, пусть он ни в чем больше не похож на покойного Кородубова, молод и подтянут, и матушка его находится в ясном уме и полном здравии. Вместе с Александрой мы поуламывали графиню, и в конце концов она согласилась, чтобы доктор осмотрел её. Он подтвердил положение графини, однако помогать ей из этого положения выйти наотрез отказался, чтобы «не брать грех на душу». — Я ведь и её могу погубить, — сказал он мне тихо, — или даже так случится, что ваша дама останется жива, однако лишится способности заводить детей. Она этого желает? Когда я проводил доктора и вернулся к графине, она собрала все вещи и велела вызвать ей экипаж, чтобы она могла переехать в снятый для неё домик. По виду её я догадался, что она недовольна не только тем, что доктор отказал ей в услуге. — Кто та женщина, что вчера посещала вас, пока я готовилась ко сну? — спросила графиня капризно. Первым моим порывом было соврать ей, но даже от одной этой мысли я стал противен сам себе. Пресыщенная и избалованная девчонка, для которой я лишь мимолётное развлечение, как смеет она требовать оправданий? — Она моя… пожалуй, что жена. Мы не обвенчаны, но живем вместе уже пять лет. Графиня покраснела и вся затряслась от негодования. — И вы… вы со мной!.. — Передайте супругу моё почтение и пожелания доброго здравия, — произнес я сухо. — С вашего позволения я велю приготовить экипаж. И лишь когда она уже готовилась встать на первую ступеньку экипажа, который подъехал к черному входу, я сжал её пальцы и проговорил быстро: — Прошу вас, не держите на меня зла. Я так же, как и вы, растерян, и видит Бог, я желал бы ребёнка от вас, но ещё больше я желаю вам счастья, вы дороги мне. Обещаю, что обыщу весь город и обязательно найду кого-нибудь, кто поможет вам в вашей беде. И всё же, если вы захотите родить от меня… — Нет, не хочу, — ответила она ледяным тоном и вырвала руку. Сейчас, когда мои чувства поутихли, с холодной головой я полагаю, что её снисходительность ко мне полезна, она уравновешивает наше неравенство в годах. И, не будь я так обидчив порой, мы могли бы в самом деле провести ещё немало прекрасных ночей вместе. Что же, я оставлю себе на память лишь воспоминания о золотистых волосах, что я перебирал, о красивом лице напротив в моей постели, о её тихих стонах в ночи. Чем занят был Евгений, я не знаю, и это меня тревожит. Однако сегодня я предоставил его самому себе, пока пытаюсь разобраться в собственной жизни. Мне никак не даёт покоя мысль о дядюшке с тётушкой, которые то являются, то пропадают, и обязательно нужно выкроить время и расспросить всех в главной гостинице, чтобы понять окончательно, кто играет со мной скверную шутку. И последнее, нужно приставить кого-нибудь следить за домом снаружи, потому что когда я провожал графиню, то заметил новый знак под балконом, там, где вчера поймал Евгения и Машеньку. Боже, дай мне хоть день покоя, чтобы я смог привести в порядок свои смятенные мысли и свою взбаламученную жизнь. Дневник Марии З. Жизнь моя закончена, и единственный выход — выпить яду или выкинуться из окна. Я думала даже повеситься на шторе, обмотать её вокруг шеи и спрыгнуть с подоконника наружу, но тогда я сломаю шею, лицо почернеет, и я буду совсем некрасивая в гробу, и никто меня не пожалеет. Какая же глупая я была, когда лила слёзы из-за испорченного платья или несчастливой любви в глупых книжках, когда переживала, что Пётр Алексеевич не посмотрел на меня ни разу за весь день. Или когда папенька нашел дневник, и я снова думала, что это самый ужасный день. Теперь же я знаю, каково это, когда жизнь вся поломана, и нет впереди ничего-ничегошеньки, ни любви, ни венчания с фатой и своего дома с розовым садиком. Простите меня, маменька и папенька, вы всё знали, а я такая глупая, я опозорила вас, и теперь Танюшку тоже не возьмут замуж из-за меня, никому не нужна невеста из такой семьи. Всё случилось так быстро и так ужасно, что я, сколько ни вспоминаю, никак не могу понять, что я сделала не так и как можно было избежать такой ужасной судьбы. Только если бы он не появился в этом доме, не ступил на порог, если бы его, проклятого, не было совсем! Евгений Петрович застал меня в библиотеке; обычно в это время он запирается здесь и работает, но к завтраку он не спустился, сказавшись больным, и черт потянул меня туда! Прости, папенька, ты не любишь, когда я ругаюсь, но ты так часто ругаешься, что и мне можно. Мне теперь всё дозволено. Я только заглянула в библиотеку, только взяла в руки новую книгу с полки, как дверь приоткрылась, и внутрь проскользнул Евгений Петрович. Вид у него был плутоватый, и улыбался он так, словно задумал что-то хитрое. — Я думала, что это Петр Алексеевич, — сказала я с облегчением. — Где ваш папенька? — Кто знает, — ответил он, пожав плечами. — Вчера ночью к нему заявилась какая-то женщина, худая, с черными волосами, он заперся с ней в гостиной. Кто она? Щёки мои загорелись, но Евгений Петрович словно не замечал, он смотрел на меня своими прекрасными глазами и ждал ответа. — Это Аглая Петровна, она вроде как его жена, — ответила я шёпотом, потому что мне стыдно было рассказывать об этом, и потому что хоть я совсем излечилась от любви к Петру Алексеевичу, но расстроилась, узнав о возвращении Аглаи. Маменька всё же права, Пётр Алексеевич страшный распутник. — Вроде как или жена, Машенька? — спросил он нетерпеливо. — Они не венчаны, но она жила здесь очень долго… Перед вашим появлением она съехала, но, по всей видимости, снова вернулась к Петру Алексеевичу… Евгений Петрович был недоволен услышанным. — Вот как, — бросил он. — А говорил, что влюблён в мою… Что вы здесь делаете, Машенька? — Ваш отец разрешает мне брать книги из его собрания. Вы же просили у меня какой-нибудь интересный роман? Вот Достоевский, сейчас его читают все, это про любовь… Я протянула ему книгу, а Евгений Петрович положил свою руку поверх моей на книгу и задержал. — Зачем же нам выдуманная любовь, Машенька? — спросил он. А после случилось такое, что я сразу и не поняла. Евгений Петрович наклонился, а он высокий, ростом с отца, и я ощутила прикосновение к моим губам чего-то теплого и живого, и не сразу сообразила, что меня поцеловали. Первый мой поцелуй случился с Евгением Петровичем, и тогда я подумала, что самая счастливая на свете, сбылась моя самая заветная мечта, меня поцеловал самый красивый на свете юноша. Однако после началось страшное, и стоит мне вспомнить об этом, как руки начинают дрожать, а сердце колотится как бешеное, и вся я словно покрываюсь слизью, как жаба. Евгений Петрович спросил: — Целовал ли вас кто-нибудь до меня, Машенька? Не в силах произнести ни слова, я лишь покачала головой. — Вы желаете, чтобы я поцеловал вас снова? Я не знала, что ответить ему, ведь в моих книгах влюблённые целовались лишь раз и расходились мечтать друг о друге, а ещё если бы я отказала ему, Евгений Петрович ушёл бы от меня и, может быть, поцеловал бы Танюшку. Он не стал дожидаться моего согласия и снова припал губами к моим губам, и если в первый раз я почти ничего не ощутила, то во второй раз было иначе. Это было огромное разочарование, поцелуи в книгах были возвышенными, были небесным блаженством, во время которого сердца влюблённых сливаются воедино. Но я не чувствовала никакого единения с Евгением Петровичем, никакой его любви, и поцелуй оказался мокрым и скользким, как улитка, только тёплая, и я совсем не знала, что нужно делать мне. — Дайте мне ваш язычок, — прошептал Евгений Петрович, подсказывая мне, и я почувствовала его собственный язык у себя во рту. Мне это совсем не нравилось, но я испугалась, что я какая-то порченая, раз не чувствую наслаждения, и потому не возражала. Хотела бы я написать, что эта пытка длилась долго, однако пытка началась после. Закончив с поцелуями, Евгений Петрович отер рот и сказал: — Такая неискушённая, такая невинная и неумелая… Я научу тебя всему. Положи книгу и иди сюда. От страха я не сразу поняла, чего он желает, и Евгений Петрович сам вытащил из моих сжатых пальцев книгу и положил на полку, а меня взял за руку и увлёк за собой, и усадил на диван между шкафами, над которым висел портрет родителей Петра Алексеевича. Мне казалось, что они смотрят и ужасаются тому, какой разврат происходит у них на глазах. — Я научу тебя всему, — повторил Евгений Петрович и поцеловал меня в шею, а левой рукой обнял за талию, и это было совсем не как в романах, такое ведь должно быть только после свадьбы? Должно быть, я произнесла это вслух, потому что Евгений рассмеялся, однако руку не убрал. — Ты читала про Ромео и Джульетту, Машенька? Они провели вместе целую ночь, но когда поженились, и то лишь только в конце пьесы, а потом сразу погибли. — Разве мы как Ромео и Джульетта? — прошептала я. — Ведь наши отцы так дружны. — Дружба скоротечна, — ответил Евгений Петрович и усмехнулся совсем недобро, а после снова поцеловал меня, но уже даже не в шею, а в вырез платья. Пусть никогда ничего подобного со мной не происходило, однако я поняла, что это дурно, очень дурно, и не только потому лишь, что в книгах было написано иначе. Евгений был совсем не так мил, как раньше, и не спрашивал у меня разрешения, однако трогал везде, везде, и больно сжимал, и щипал, как будто я какое-то животное. — Не бойся, — говорил он мне, — в Европе все так делают, а после уже женятся, а могут и вовсе не жениться, и все довольны. «Умоляю, остановитесь, я не желаю как в Европе», — хотела я ответить, однако выходило только «умоляю, умоляю», а потом и вовсе никаких слов не получалось, одни всхлипы и вздохи, и он смеялся, словно я совершенная дурочка, и никак не останавливался. — Надо же, — приговаривал он, — я считал тебя совершенным дитём, а ты уже совсем созрела. Убери руки и не крутись, я сделаю тебе хорошо, только давай ослабим шнуровку у корсета. И он делал, делал руками и губами, но мне было не так уж и хорошо, и очень стыдно, будто он считал меня не невинной девушкой, а уличной девкой, с которой дозволено творить всякое. И он не говорил ничего ласкового, только велел сделать так, и так, и клал мою руку на себя, и велел делать постыдные вещи, и бранился, когда я отдёргивала руку или хотела встать. Он всё никак не прекращал и удерживал меня, и все мои мольбы он будто и не слышал, но злился всякий раз, как я не выполняла его повеление, и я уже боялась его и плакала, но он и слёз моих не замечал. Я не помню, сколько времени прошло с самого первого поцелуя, я вся была уже словно запачканная, вся в его прикосновениях, но дверь снова открылась, и заглянула Танюшка. Глаза её совершенно округлились, а Евгений Петрович… ах, он даже не убрал своих рук от меня, и продолжил делать то же самое на её глазах, и велел: — Выйди немедля и не мешай нам. Я так испугалась, что она сейчас уйдет и оставит меня с ним, и он будет дальше делать это со мной, а Танюшка станет насмехаться. Однако она закричала как резаная: — Маменька, маменька! — и кинулась прочь, и я слышала её крики, и слышали, наверное, все в доме. — Как же некстати! — произнес Евгений с досадой и наконец отпустил меня. Он поправил собственный костюм, наклонился ко мне так стремительно, что я вскрикнула, потому что боялась, что он продолжит, но он только прошептал мне на ухо: — Я ещё приду к тебе ночью, Машенька. И после этих слов он стремительно вышел, не оглянувшись, а я осталась и могла только прикрываться руками и плакать, пока не прибежали Танюшка с маменькой, и пока маменька не начала меня утешать и расспрашивать, что же случилось. Она не бранила меня, только обнимала и говорила ласковые слова, я её никогда такой не помню, и от её доброты я снова расплакалась, ведь она могла узнать правду и отказаться от меня, и выгнать из дома. А тут ещё Танюшка начала рассказывать ей, но маменька не разозлилась, а сама расплакалась и прижала меня к себе, и повела в мою спальню. Здесь так хорошо и спокойно, и никого нет. А я теперь и сама не хочу замуж, ни один мужчина меня больше не коснётся. Да и разве я могу теперь быть невестой в белом платье и с подвенечной фатой, когда я больше не невинная девушка, когда вся будто грязью покрыта? Вот за окном батюшка кричит, и я слышу голос Петра Алексеевича… И его, проклятого, тоже слышу, ах, если бы я была не женщиной, а мужчиной, и был бы у меня пистолет!.. Дневник господина Л. Стоило мне лишь помыслить о том, чтобы обрести покой, как новое божье наказание постигло меня. Я застрелю Закарчука или сам паду, поражённый его пулей? Мы были дружны с ним всю жизнь, сколько я помню себя, столько он был рядом, утешал меня в моих горестях и разделял моё счастье. Пускай он был сплетником и повесой, а женившись, превратился в зануду, брюзгу и ханжу, однако, как и прежде, я мог положиться на него. Но никогда прежде я не видел его таким, не ощущал той ледяной ярости, которой так и веяло от него. — Где твой сын? — спросил он совершенно мёртвым голосом, и глаза его были как чёрные дыры. — Где мерзавец? Мне вспомнился вчерашний разговор под балконом, и я ответил со всем возможным спокойствием: — Зачем тебе Евгений? — Хочу задушить собственными руками эту змею. Я остался спокоен, возможно, оттого, что все душевные силы растратил вчера. — Архип, что же случилось? Машенька принялась за второй роман? Он сжал кулаки и челюсти так, что желваки заходили под кожей. — Вот этого я тебе, братец, не забуду, — произнес Закарчук. — И ему не прощу, и тебе не забуду. Лишь тогда меня уколола первая игла беспокойства: могло ли случиться так, что, пока я занят был графиней, мой сын и эта предприимчивая девица всё-таки выбрались на прогулку по укромным уголкам Лихеевки, и их застали вместе? — Таня всё видела и тебе, братец, подтвердит, — произнес Закарчук, и слово это, «братец», которое говорил он всегда тепло и с улыбкой, нынче звучало как издевка. — Коли ты мне не веришь. А я своих дочерей знаю, врать они не приучены. Первым побуждением моим было вновь напомнить ему про Машенькин дневник и дутый скандал, но лицо Закарчука стало страшным, и я смолчал. — Так где же сын твой? — Ты думаешь, я сообщу тебе и буду ждать, пока ты не закончишь? — Я думаю, братец, что сейчас я отправлюсь его искать, и ты меня не остановишь, — произнес он, сжимая кулаки. — Не надо, Архип! — воскликнул я. — Поверь, сейчас я поддаваться не буду. — А ты поверь, что я и тебя, братец, удавить готов, если ты за него вступишься! Не представляю, чем закончилась бы наша перепалка, может, мы вцепились бы друг другу в горло, однако в ссору вмешалась судьба в лице злосчастной Машеньки. Мы оба услышали женский голос и подняли головы, и увидели её в окне. С заплаканными и блестящими как у мыши глазами, с растрёпанными волосами и красным носом, она была ещё некрасивее, чем прежде. «Бедная Машенька, — подумал я привычно, — до чего же она опустилась». Отчего-то, пусть день выдался пригожий и теплый, она куталась в тяжёлую шаль по самый подбородок. Она поймала мой взгляд, вспыхнула и отвернулась, очевидно, сгорая от стыда за свой обман. И она повторила свои слова, обращаясь к Закарчуку: — Я хочу с ним стреляться, папенька! Голос её был гнусавым, как у человека, который долго плакал. — Ну-ка, отойди от окна! — грозно прикрикнул тот. — Я вызываю его на дуэль! — продолжала она настойчиво, и я рассмеялся было, вот только было мне совсем не до смеха. Закарчук вовсе растерял свой грозный вид и бранился с дочкой, размахивая руками. — Виданое ли дело, чтобы барышня на дуэли стрелялась! — Аксинья Никитишна с Дарьей Вениаминовной на саблях дрались на Рождество Богородицы! — Бабы дуры, вот и дрались, мужика плешивого не поделили! А тебе пистолет дай, знать не знаешь, с какого конца браться! — прикрикнул Закарчук и мельком глянул на меня почти со смущением. — Знаю! — в нос отвечала Машенька. — Этот вот… научил. Позади неё раздался голос Натальи, она метнулась от окна и пропала; раздался плач, и голос матери заговорил ласково, я не вспомнил бы, когда слышал подобный тон. — А ведь права Машенька. Пристрелю твоего сына как собаку, и дело с концом, — проговорил Закарчук словно в задумчивости. — За что? За то лишь, что дочь твоя готова кинуться на первого встречного, и подвернулся мой Евгений? Я произнес это, полный гнева и бешенства, и закончив, похолодел от собственных слов. На Закарчука страшно было смотреть, да и сам он, побледнев, уставился на меня как на невиданное существо, такое мерзкое, что он глазам не верил. Но отступить я не мог и продолжил: — Дуэль, стало быть? Тогда давай по-честному, отец с отцом. Теперь в его взгляде я видел не отвращение, а нечто иное, отчего болезненно сжалось моё сердце. — Стало быть, поднимешь руку на меня? — спросил Закарчук еле слышно. Друг мой единственный, с которым пережили мы столько бед, который выхаживал меня после пьянок, который кинулся на помощь и сам едва не погиб от руки негодяя — как вышло, что мы договорились до смертоубийства? — Нет, — прошептал я, качая головой, чувствуя, как жжёт в глазах. — О нет, ты же мне как брат, я сам за тебя готов умереть… И за него — готов, он кровь моя… — Сколько лет ты знаешь меня? — горько спросил Закарчук. — Сколько знаешь мою дочь, крестницу свою? — Бог с тобой, я её совсем младенцем на руках носил… — А сколько знаешь — его? Или для тебя загадка, кто твоего Евгения выносил, родил, кто обучил его жизни? — Архип, я прошу… — Та ядовитая тварь, из-за которой ты чуть не сгинул под землёй, — беспощадно продолжил он. — Которая перетаскалась с половиной города, которая легла под тебя лишь ради денег, которая собственными руками дядю твоего задушила. — Да, он испорченный, гнилая кровь Фогельгезангов, — бессильно ответил я. — А я ещё хуже, на мне проклятье Лихеевых. Мы друг друга стоим, так что убей меня за него, и дело с концом. Но я его тебе не отдам. Мы договорились стреляться на рассвете прямо во дворе, где до того рассорились навеки. Я пишу эти строки и чувствую лишь лёд, всё замёрзло, и больше не больно, лишь холодно и пусто внутри. Я нашёл Евгения в его покоях в окружении вина из моего погреба. — Рассказывай всё, — велел я. Он выгнул бровь, недовольный тем, что всегда мягкий и покладистый отец заговорил суровым тоном. — Что мне рассказать тебе? Она вешалась на меня, я лишь не стал отталкивать её. А когда нас застала её дура-сестра, перетрусила и давай винить меня. — Ты!.. — горло у меня перехватило от гнева, от возмущения, от непонимания, как же так вышло, что сын мой вырос таким? Таким, каким мог бы быть ребёнок Кристины, вспомнил я и, овладев собой, произнес спокойно: — Ты осознаешь, что ты погубил её честь? Что вся жизнь её теперь пойдет наперекосяк, что никто не возьмет её замуж? Евгений пожал плечами, ничуть не тронутый моими словами. — Она сама желала меня, а виноват лишь я? Отец, да ты глянь на неё, и за все твои деньги никто бы не согласился брать её в жёны! Я ощутил сильную брезгливость, до тошноты, и стремительно вышел из комнаты Евгения, не сказав ему более ни слова. Пусть в обед его известят, что отец его стал убийцей и отправится в тюрьму, или известят о моей кончине. До чего же я устал. Запись в бумагах Симона Каддахми К утру я наконец закончил чтение. Что же, скоро я узнаю всё из первых уст. А если нет, то Лихеев всё равно будет опозорен и уничтожен, когда я открою все его грязные тайны, покажу его бумаги всем желающим, их увидит весь Норах-Герез! Я добрался до Лихеевки уже в конце дня, и хоть до того было ясно, к вечеру небо посмурнело. Дворецкий узнал меня и велел убираться, и всё же я уговорил его передать Лихееву письмо, а сам прислонился к решётке ограждения в ожидании. Прошёл почти час, совсем стемнело, и начался дождь. Полагаю, Лихеев в это время проверял, на месте ли остальные записи, тщетно искал их, терял надежду с каждой минутой. Солнце совсем зашло, а я промок до нитки, когда он наконец явился. Вид у него был угрюмый, как у побитой собаки. Ворота открывать он не стал и говорил со мной через витые прутья. — У вас все? — спросил он и поднял руку с листом, который я вложил в письмо. Я замешкался с ответом. Аглая могла передать мне не все записи, однако если Л. спрашивает, следовательно, у него не осталось ничего. — Добрый вечер. Да, всё у меня. Я рад, что вы наконец нашли время со мной поговорить, Пётр Алексеевич… В голове моей была пара вероятностей, как могла бы развиваться наша с ним беседа: Л. снисходительно говорил, что я могу делать с этими записями что угодно, я парировал: «Вам всё равно, что все узнают про интрижку вашего дяди с удзуженкой?», или он начинал угрожать мне, а я обещал, что в случае моей смерти всё станет достоянием общественности. В моем воображении разыгрывались нешуточные битвы умов. Однако Л. сказал лишь: — Я понял. Глаза у него были потухшие, хваленые локоны растрепались и намокли. Он скривился, будто от сильной боли, поднял руку к виску и утомленно произнес: — Напомните, чего вы хотите? Денег? Высокую должность? — Справедливости, — начал я, но поправился. — Вашего признания в убийстве фариат Умракан. Или, если каким-то неведомым образом вы были наблюдателем, то — правды о том, что там случилось. Облегчите наконец душу… Л. поднял руку, останавливая меня. Его жест был таким властным, что я невольно оборвал себя на полуслове. — Будет вам правда, — сказал он сквозь зубы. Хотел бы я знать, что с ним творилось, хотел бы, чтобы его терзали муки совести. Ходили слухи, что не всё так гладко у него с новообретенным сыном, однако сейчас у Л. был вид человека совершенно сломленного и несчастного. Божье воздаяние всё-таки существует. — Будет вам правда, — повторил он. — Однако сейчас мне нужно привести в порядок свои дела перед тем, как… как облегчить вам душу. Приходите… скажем, сегодня к полуночи к этим же воротам, я впущу вас и всё расскажу. — В обмен на бумаги? Л. болезненно смежил веки и произнес, не глядя на меня: — Бумаги? Ах да, бумаги… Принесите их, и я вам всё расскажу… — Нет. Вы их получите, когда я узнаю правду и получу все доказательства. Л. соизволил открыть глаза и посмотрел на меня через мокрые волосы, налипшие на его лицо. Он ответил кротко: — Хорошо. — Обещаю вам, что никто и никогда не получит вашего дневника, если вы… — Хорошо-хорошо, — пробормотал он, уронив голову на грудь и уже не слушая меня, и схватился за прут ограждения, комкая бумагу в руке. Все прожитые годы проступили на его гладком лице. Мне не было жаль его, однако я не мог не спросить: — Вы больны? Он медленно поднял голову, и в его взгляде было столько ненависти, отличной от прежнего равнодушия, что я ощутил невольное, недостойное злорадство. Однако я сумел взять себя в руки, попрощался и отправился домой переодеваться в сухое и ждать полуночи. Сегодня я наконец узнаю всю правду о смерти фариат Умракан, и душа её обретет успокоение.