Три души

Петр Алексеевич Лихеев — Архипу Николаевичу Закарчуку Дорогой мой Архип Николаевич, пишу эти строки тебе из былых дней. Уповаю на то, что после прочтения ты не возненавидишь меня, ведь я всего лишь желаю открыть тебе всю правду, пусть и не смогу услышать ответных упрёков. В письме, которое должно прийти к тебе после моей кончины и которое ты, надеюсь, получишь прямо в руки, я подробно напишу, как найти мои записи, включая это послание. Я снова начал вести дневник весной, незадолго до появления в городе Тобольского, однако часть бумаг оказалась в чужих руках, а что куда хуже — вместе с ними и то, что писал я двадцать с лишним лет назад, вернувшись с войны. В них всё-всё, включая и интриги Кристины, и дуэль с Рихардом, и моё нисхождение в подземелье Мануза. Если когда-нибудь они увидят свет, боюсь, не будет вам с Аглаей покоя. Посчастливится тебе каким-то чудом заполучить их - спрячь подальше, скрой все тайны Лихеевки от посторонних глаз. Состоянием моим распорядитесь согласно моему завещанию, оно хранится у Аглаи. Вам достанутся равные части. Вы всегда ладили, справитесь и тут. Машеньке выдели хорошее приданое, ей должно хватить. Я не уберёг её от Евгения, так хоть этим искуплю свою вину. Ещё, будь любезен, выдели из ежемесячных расходов некоторую сумму, по своему усмотрению, старику Каддахми и помогай его дочери. Я виноват в том, что они остались без кормильца, и хотя бы несколько лет они не должны ни в чем знать нужды. Теперь, когда указания розданы, перейду к самой истории, что случилась со мной в ночь твоей смерти — да-да, именно так. История будет долгой, однако ночь перед отъездом ещё длиннее, и я намерен поведать всё, развеять самую последнюю ложь. Знаешь, друг мой, я начинаю лучше понимать Аркадия Ивановича, своего дядю. То письмо его с историей собственного путешествия в бездну — отнюдь не указание, чтобы я последовал его примеру и обрел богатство. Это исповедь мне, единственному, кого он считал родным человеком. Я хотел признаться тебе во многих моих злодеяниях, но прежде всего в том, что долго держал тебя в неведении, как я считал, ради твоего блага. Ныне, снова ради твоего же блага, я расскажу как есть. Я не знаю, что задумал Мануз, какую паутину для очередных глупцов он плетёт, но ты должен быть готов. Тем вечером, когда на дом мой напали безумцы во главе с Тобольским, и ты поспешил мне на помощь… Той ночью тебя убили, ты был мёртв до самого рассвета. Ты совершенно забыл о произошедшем, это было моё пожелание. Прости меня за это. Ты можешь прочитать обо всём, что случилось после твоей смерти от руки Евгения, в других моих бумагах. Он застрелил (зачёркнуто) выстрелил и в меня, я лишился чувств, и очнулся от крика Аглаи, которая, только узнав о случившемся со мной, отправилась в Лихеевку и обнаружила там два тела (зачёркнуто) нас с тобой, лежащими плечо к плечу, голова к голове, всех в крови. Но я очнулся, и она обмыла мои раны, и я скорбел бы до рассвета и не знал, что делать, но явилась твоя жена, её хватил удар при виде твоего бездыханного тела. Когда она готова уже была отдать Богу душу, я пообещал ей, что верну мужа, и отправился за подарками для Мануза. Я спустился вниз по лестнице, пока ещё не осознавая до конца, как же выполню задуманное только своими силами, не втягивая невинную Аглаю. Но на середине лестницы я почуял чьё-то присутствие, такое странное и в то же время знакомое, и ринулся ко входной двери, рывком распахнув её. Они оба стояли на пороге, Алевтина Егоровна и Аркадий Иванович. Они больше не пугали меня, да и как можно испугаться родных людей, они стояли и смотрели сочувствующе, понимающе, и я осознал наконец, для чего они явились. Всё это с самого начала должно было закончиться именно так. — Не подведите, — сказал я им, и они переглянувшись с улыбками, и кивнули мне. Как мог я бояться их раньше? Тётушка так и осталась той старой насупленной женщиной под пятьдесят, однако взгляд её смягчился, и в уголках вечно поджатых губ играла лёгкая улыбка. Дядя смотрел с любовью; иногда сквозь человечий облик проступала чернота, но я уже видал его таким. И это были не призраки, Архип, а живые люди из плоти и крови, и благодаря им я понял, каковы должны быть мои дальнейшие действия. У ворот Лихеевки уже ждала запряжённая карета-ландо с поднятым верхом, на облучке сидел мой конюх. Голова его была чуть наклонена в сторону, глаза налиты кровью — лишь после я узнал, что Евгений задушил его, когда они с Кристиной и Тобольским нанесли мне визит, и он единственный караулил дом. На следующее утро я обнаружил тело моего верного слуги на заднем дворе, голова его была свёрнута набок. Но той ночью он преданно служил мне последний раз. Я сел в экипаж, напротив устроились дядя с тётушкой. Как много я хотел сказать им когда-то, сколько всего накопилось за двадцать лет, пока я пережёвывал старые обиды!.. Однако теперь злость ушла, и пусть они сопровождали меня по Его указанию, однако я был благодарен, что в такое тяжелое время не один. Ландо подъехало к дому в конце Сосновой улице. Когда-то там разбилось моё сердце, там меня избили, связали и лишили правого глаза, и оттуда я отправился в компании двух убийц, как агнец на заклание. С тех пор дом стоял пустой и заброшенный, никто не желал селиться там. Помнишь, ты уверял меня, что на полу до сих пор видны следы крови моей и Шуйского, да упокоит господь его душу? Сейчас в одном из окон горел слабый, еле заметный свет. До чего презабавная рокировка, подумал я, переступая через порог. Восседая за длинным столом, они отмечали окончательную победу надо мной: Кристина, Тобольский и мой сын. Точнее сказать, веселилась одна Кристина во главе стола, Евгений мой сидел с сумрачным лицом, Тобольский жалко подхихикивал её репликам. Когда я вошёл в столовую, Кристина, сидя спиной ко мне, что-то говорила со смехом и не услышала моих шагов. Она оборвала свою речь, когда Тобольский, скуля, сполз со стула и съёжился на полу. Сын мой остался недвижим, однако лицо его исказилось от страха. Кристина наконец обернулась ко мне. — Как такое может быть?! — ахнула она, воздевая руки и поднимаясь из-за стола. — Евгений, как ты мог промахнуться! Тобольский с пола бормотал: «Фар Мануз… Господин мой, верую, верую в тебя…» — Почему вы никак не можете умереть! — выкрикнула Кристина в отчаянии и бросилась ко мне, и принялась молотить маленькими кулачками по моей груди. — Евгений, убей его наконец, отрежь голову, изруби на куски, сожги его! Вслед за мной из тьмы выступил Аркадий Иванович. Лицо его потемнело и сморщилось, как от жара, кожа слезла вместе с волосами со скальпа, один глаз вытек из глазницы, как яйцо из скорлупы, галстук повис на шее обрывком верёвки. На пол посыпались хлопья сажи, в воздухе знакомо потянуло гарью. На месте дяди стоял чёрный призрак, Чёрный, мой верный товарищ молодых лет, с которым долгое время мы делили один кров. При виде него Кристина затряслась, как осиновый лист, ноги её подкосились, и мне пришлось подхватить её, чтобы она не упала. С тех пор она не произнесла ни слова и никак не сопротивлялась до самого конца. Я передал её дяде, тот подхватил Кристину на руки, как пушинку. Я двинулся к столу, где всё ещё сидел мой сын. Первый испуг его прошёл, вероятно, он решил, что и в самом деле промахнулся, и пуля едва задела голову. Он даже не удосужился подняться, когда я подошёл вплотную, и посмотрел на меня снизу вверх с вызовом. Он был уверен, что я не причиню ему вреда, что в своей слепой любви не трону его и пальцем. Кое в чём он оказался прав: руки я и в самом деле пачкать не собирался. Пинком я выбил из-под него стул, а после стал избивать лежащего, стараясь попасть по его красивому лицу, так похожему на моё. Когда он перестал шевелиться и стонать, я велел Тобольскому, который превратился в один сплошной клубок ужаса и подобострастия: — Свяжи его, подними на ноги и веди в карету. Там, у ландо, мой сын во второй раз испугался, увидев конюха, который равнодушно и ровно сидел в ожидании, лицо его при свете луны казалось чёрным. Тобольский силой затащил его в экипаж и устроился рядом, покорно ожидая дальнейших указаний. Следом дядя поднёс Кристину и усадил её безвольное тело напротив Евгения и Тобольского. Она тихо заплакала, но не двинулась с места. В прошлый раз я ехал в компании Наденьки, Рихарда и Кристины, и брат с сестрой мучили меня, рассказывая, как истязали и убивали моего дядю. Нынче всё происходило в полной тишине: молчала Кристина, хранил тишину Тобольский, а Евгению я выбил половину зубов, и даже если он и хотел бы что-то мне сказать, то не имел такой возможности, лишь сверлил ненавидящим взглядом. Нас встретил покойный дворецкий, перерезанное горло совсем не мешало ему открыть ворота, пропуская карету, а после сопроводить до подвала Лихеевки. Задушенный лакей и горничная с рассыпавшимися по плечам криво обрезанными волосами уже разобрали кладку в стене, дыра зияла как запёкшаяся рана. Они встали с обеих сторон прохода, мой верный караул. Дядя, по-прежнему в облике Чёрного, и тётушка вышли из темноты туннеля с зажжёнными фонарями. Дядя кивнул мне. «Пора, Петенька», — раздался его голос в моей голове, и я кивнул ему. Так началось моё второе сошествие в подземное царство Мануза. Это путешествие отличалось от предыдущего. Ход больше не был узкий, грубо прорубленный в скале, а весь облицован плиткой, такой ровной и блестящей, с пляшущими бликами от фонарей, какую человеку изготовить не под силу. Никаких надписей и рисунков, я видел в отражении стен лишь себя и своих жертв. Пол под ногами, из чёрного полированного камня, тоже поблескивал, однако вовсе не отражал свет: изнутри поблескивали огоньки, будто далёкие звёзды. Спутники не разделяли моего любопытства: Кристина шествовала впереди процессии, ведомая дядей и тётушкой под руки, послушная и безучастная, словно её опоили; Тобольский тащил Евгения за собой, тот слабо сопротивлялся и, казалось, не совсем осознавал происходящее. Поймав мой взгляд, Тобольский весь засиял и ещё старательнее поволок моего сына вперёд, заставляя того быстрее перебирать заплетающимися ногами. — Не в таком качестве вы думали попасть сюда, Александр Валерианович? — обратился я к нему. Ответное бормотание его не походило ни на русский, ни на удзугский языки. «Бог мой, что с ним творится?» — подумал я брезгливо, и тут вспомнилось, как в прошлый раз пещера раскрыла тайны моих сопровождающих. Пещера знала всё. На пробу я коснулся стены, которая оказалась ледяной — и видения вперемешку с чужими чувствами одолели меня, подземное колдовство высветило душу каждого. Тобольский, рождённый в ужасающей бедности, всю жизнь врал, обманывал, юлил и изворачивался, посмеиваясь над богатыми легковерными простаками, однако завидовал тем, кто жил не по лжи и кому не приходилось бороться за каждый кусок хлеба. Он презирал себя за свои афёры и плутовство, и даже Кристину, в которую влюбился всей своей мелкой душонкой, считал такой же проходимкой. Однако путешествие на Кавказ потрясло, перевернуло основы его бытия, дало то, чего он так отчаянно жаждал: стать частью чего-то большего, значительного, положить ничтожное существование во имя великой цели. Евгений… Недолгая жизнь его оказалась безрадостной и тоскливой, и ещё более ужасающей, чем в его рассказах. Кристина то ненавидела его как напоминание обо мне и была жестока, то видела в нём покойного брата, и плоды её любви были страшнее, чем ненависть. Она растлила его, она взрастила в нём всё худшее, что Господь закладывает в каждого человека. Она тосковала по брату — и вырастила из сына его точное подобие. Это он (не без помощи Тобольского) убил Шуйского, с которым Кристина однажды случайно встретилась на званом ужине, и тот высмеял её и опозорил перед гостями, припомнив все её злодейства. Однако Шуйский, Закарчук и конюх были не единственными, кого он убил по прихоти своей матери, иных я вовсе не знал, их было больше десятка. Любил ли он меня когда-нибудь? Евгений никого не способен был полюбить, однако поначалу, встретившись со мной, испытывал некоторые тёплые чувства. Однако всё дурное и испорченное взяло верх, и в моей к нему нежности, в желании дать ему то, чего он был лишён так долго, он увидел глупость и бесхарактерность, в моём расположении к нему читал лишь слабость, ведь фигура родителя для него всегда шла рука об руку с жестокостью, побоями и проклятиями. Мои помыслы о том, чтобы перевоспитать его, были так наивны! Никто и ничто не способно было превратить Евгения в благородного и порядочного человека, повернуть к добру и свету, душа его напоминала выжженную степь, где не смог взойти ни один росток человечности. Как я заглянул в его душу, так и он увидел мою, и отшатнулся, и вновь попытался вырваться, бежать. Я испытал лишь свирепую радость от того, как он теперь боится меня. А вот что поразило меня, мой друг, так это что я увидел внутри Кристины. Она разбила мне сердце, она растоптала мою гордость в пыль. С тех пор я стремился доказать себе, что способен очаровывать женщин, и в то же время презирал каждую, кто действительно в меня влюблялся, потому что не считал себя достойным высокого чувства. Однако как она сломала мне жизнь, так и я невольно изменил её. Тогда, двадцать лет назад в Лихом, она надеялась получить несметные богатства и наконец обрести покой, прервать всю ту череду мужчин, которая составляла её жизнь. Связь со мной была тягостной, но необходимостью, она считала меня пустоголовым дурачком (коим я и был тогда), одним из многих, через кого она переступала на пути к цели. И, несмотря на интрижку с Шуйским, она вела всё как задумано вплоть до путешествия в подземелье и моей встречи с последней тварью. Я отказался умирать, и отправил на съедение Рихарда, а Кристина осталась ни с чем и чуть было не отправилась на каторгу. Наказания она тогда избежала, однако затаила ко мне такую ненависть, что пронесла её через все года. Её тяготило вовсе не то, что пришлось отдаться мне против воли, и не то, что пришлось родить от меня ребёнка. К близости с мужчинами она относилась легко, от ребёнка могла избавиться во мгновение ока. Однако осознание того, что я, легковерный простак, жалкое ничтожество, разрушил все её планы и послужил причиной смерти Рихарда, больно ранило её гордость. Я бы не первым, кого брат и сестра намеревались погубить, во мне не было ни ума, ни прозорливости, меня должны были раздавить и позабыть. Но я выжил, я унизил её, и Кристина решила отомстить. Потому она оставила ребёнка в живых, она растила его лишь во имя мести. Сколько бы людей она ни погубила с тех пор, мысль о том, чтобы наказать меня, меня, Петра Лихеева, чтобы утвердиться в своём надо мной превосходстве, не покидала её ни на день. Даже то нелепое общество почитателей Мануза она основала лишь для того, чтобы устроить мне ужасную, мучительную смерть от рук обезумевшей толпы. А перед тем лишить всего — друзей, репутации, моего имения. Я посмеялся бы на незадачливой мстительницей, возможно, почувствовал бы себя польщённым, однако на её руках была кровь моих людей и Закарчука. Она заслужила смерть. Сияющий коридор вывел нашу процессию в огромный зал, весь освещённый мертвенно-зеленым светом. Высокий потолок терялся в туманном мареве, сверху свисали огромные хрустальные люстры с огромными же свечами. Повсюду располагалась мебель и прочие предметы интерьера, однако всё оплывало, меняло форму, и нельзя было наверняка сказать, что перед тобой — кушетка, канделябр или напольная ваза, а то и вовсе что-то неземное, не из этого мира. А дальней части зала не было вовсе, пол обрывался, и всё тонуло в  изумрудном тумане. — Готовы ли вы отдать жизнь за меня, Тобольский? — спросил я. Если Тобольский увидел меня в свою очередь, мои страхи и сожаления, все мои слабости, — не потерял ли он в своей вере? Однако он кивнул, не сводя с меня обожающего, преданного взгляда. — Мне нужно перебраться на ту сторону, — я указал в сторону зелёного тумана. Он зачарованно проследил за направлением моего жеста, помедлил мгновение, затем отпустил Евгения и двинулся к туману. На самом краю обернулся на меня — я до сих пор вижу этот взгляд в своих кошмарах, Архип — и шагнул вперёд. Туман начал редеть, и в тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием, послышался шум текущей реки. Вот показался и второй берег, а из расщелины в полу метнулось что-то тонкое, светлое. Кости, подумал я с удивлением. Да, человеческие кости, останки Тобольского, заплясали в воздухе, вытянулись и видоизменились, превратились в затейливую конструкцию, рёбра стали корпусом, грудина обернулась килем. И вот уже готово было лёгкое, но прочное судно, покрытое сверху полупрозрачными бляшками-ногтями, этакий крохотный Нагльфар с парусом, сотканным из человеческого волоса. Трап из берцовых костей стукнулся об каменный пол. Дядюшка с тётушкой за руки завели Кристину на борт. Я оглянулся на Евгения, но его не оказалось рядом. Я нагнал его в полутьме, когда он, шатаясь, слепо тыкался в стену, которая образовалась на месте коридора с блестящими стенами. — Идём, пути назад нет ни для тебя, ни для меня, — сказал я ему, схватил за ворот и потащил за собой. Там, на паруснике, он попытался убить меня снова, толкнул плечом к самому краю, но я удержался на ногах, а костяное кружево борта приподнялось волной, оберегая от падения. Я ухватил Евгения за шею, нагнул так, чтобы голова его свесилась с борта, и показал то, что творилось под ним, что наполняло проклятую реку вместо воды. Он был в таком ужасе, что даже перестал сопротивляться, и теперь боялся пошевелиться. — Желаешь ли ты, чтобы я сбросил тебя вниз? Хочешь ли умереть сейчас или прожить ещё один час? Твоя жалкая жизнь ещё нужна мне, однако видит Господь, если ты попытаешься мне помешать, я избавлюсь от тебя во мгновение ока! Дядюшка и тётушка увели Кристину далеко вперёд, когда я настиг их, подгоняя Евгения. Следующий зал освещался синим цветом, под потолком сверкали сталактиты, сверху росли огромные каменные шипы, внутри каждого шевелились и сновали крошечные существа, похожие на ожившие драгоценные камни. А впереди ждал Атыр, и исходящий от него резкий запах пробудил воспоминания о плачущей Наденьке. Она не желала умирать, однако отдалась ему, а душа её раскололась на части и навеки поселилась здесь. Узоры на теле его теперь отливали не золотом, но серебром, литое чёрное тело глянцево блестело. Дядя с тётушкой подвели Кристину к его статуе и отступили, и она осталась одна стоять перед ним. Она затряслась от страха, пробормотала что-то. — Нет, нет, нет, я отказываюсь, я не хочу умирать, — разобрал я, и тут же Кристина развернулась и бросилась прочь. Я перегородил ей дорогу и поймал в свои объятия, маленькую и дрожащую. О, сколько лет я мечтал обнять её, но не при таких обстоятельствах. Я желал заключить в свои объятия любящую женщину, но она никогда не полюбила бы меня, и прикосновения мои всегда были ей в тягость. — Соберитесь, сударыня, — прошептал я ей. — Вы стольких отправили на смерть, неужели вам не хочется уйти достойно? Или мой дядя силой отведёт вас к герёзу, неужели вы этого желаете? Она подняла на меня огромные светлые глаза, при свете пещеры казавшиеся небесно-голубыми. По щекам, свежим, как у юной девушки, скатились две слезы. Кристина совершенно исчезла в руках Атыра, Архип, представляешь? Она обледенела в демонических объятиях, пока не стала совершенно прозрачной, как сосулька, а после растаяла, изошла кровавым паром, и не осталось ничего, она пропала из этого мира. Я надеялся, что она хотя бы повторит судьбу Наденьки, но, видимо, порочных людей, отравленных грехами и страстями, Атыр поглощает целиком. Остался только мой сын. Разумеется, он знал о своей участи, и он отчаянно сопротивлялся. Наконец-то он увидел меня настоящего, сколько на мне крови, кто я такой есть, и увиденное потрясло его, жестокого убийцу, и он понял окончательно, что пощады не будет. Он придётся по вкусу последней твари, подумал я ещё только безжалостно. Ах, если бы я знал!.. За годы, прошедшие с моего первого визита к Манузу, я выведывал всё, что мог, о герезах, и знал теперь имя чудовища: Данарг.  Последняя пещера перед Вратами казалась великолепным бальным залом, я слышал музыку и голоса, но невнятные, обрывочные, они летали бабочками под стенами, между вывернутых колонн и пилястр, иногда оборачиваясь прозрачными тенями. Тени обступали нас, еле видимые рогатые и хвостатые силуэты, шептались на своём языке, иногда я ощущал холод от мимолётного прикосновения. Евгений вздрагивал всем телом от каждого такого касания, шёл всё медленнее и явственно терял силы по мере приближения к Вратам. Однако он застыл как вкопанный и уставился на огромное зеркало в форме ромбовидного кристалла, возникшее перед нами из мерцающего бирюзового воздуха. Удивительным образом изображение в нём не преломлялось, а становилось выпуклым, как барельеф, а грани разных оттенков, отсвечивая друг от друга, заставляли картинку гореть и переливаться цветом. В зеркале увидел я Евгения и Кристину в какой-то момент их совместного прошлого, и увиденное было омерзительно. Лишь Кристина в своей развращённости могла сотворить подобное с собственным сыном. — Не смотри, отвернись, — велел я, и когда он, будто не слыша меня, продолжал стоять перед зеркалом и смотреть на покойную мать. Мне пришлось силой отвести его прочь. Однако вокруг нас возникали одно за другим новые зеркала-кристаллы разных форм и цветов, но теперь почти во всех отражался я в разные годы жизни, но все одинаково противные мне. Я видел себя нескладным отроком, которого драла за густые кудри тётушка. Кажется, тогда я помешал дядюшке на частном уроке, и он отдал меня на растерзание супруге. Он никогда сам не поднимал на меня руку, однако вовсе не возражал, чтобы Алевтина Петровна порола меня за проступки, и иногда сам спросил её об этом. Увидел я и себя в войне, рубящего шашкой турка; а после окровавленного, с зияющей раной на темени, лежащего на сырой земле. В одном из зеркал, почти чёрном, еле угадывался силуэт человека, скорчившегося в углу, — я, только вернувшийся с войны в Лихой — а надо мной свисал на верёвке Чёрный, суча конечностями. Видел я и иные картины из совсем недавних времён. О, как жестоко я обошёлся с молодым Каддахми, а каким злым огнём горели мои глаза, когда я целился в тебя на той позорной дуэли, друг мой!.. Я видел себя обнажённым, в постели с многочисленными женщинами, где между нами не было любви, одна лишь похоть и моя давняя обида. Как я пробрался в подземелье, так и оно проникло в меня и теперь разглядывало, извлекая наружу всю темноту моей души. Однако знаешь, друг мой Закарчук, что поразило меня более всего, что было самое удивительное? Когда я вышел к огромной хрустальной лестнице, над которой нависали два балкона с балюстрадами, похожими на пьяные сталагмиты, с изломанным зубчатым поручнем, из воздуха соткалось огромное зеркало-кристалл бриллиантовой огранки. В нём отражался я, весь окровавленный, с отросшими волосами, в руках я сжимал странное оружие — с коротким стволом, из тёмного тусклого металла, а у ног моих лежали тела убитых мной людей. За спиной виднелись необычно высокие здания, все объятые огнём. А далеко-далеко за ними проглядывали сквозь гарь и сажу еле различимые горы. Я узнал Зимние скалы, значит, это был Лихой, но в каком из миров, в какие времена? Мануз готовил для меня нечто страшное. Надеюсь, что теперь у меня вышло разрушить его планы. От страшного зрелища меня отвлек Евгений: он рухнул на пол и, кажется, лишился чувств. Вспоминаю себя в прошлый раз: я ощущал, как подземный мир, наоборот, подпитывал меня, убаюкивал боль, готовил к схватке с Данаргом. Я не ощущал себя чужим в том месте, оно не было мне противно. Я был зол, полон сил и если не здоров, то уже не настолько разбит и измучен, как при входе в пещеру. Из него же это место выпило все соки: лицо обескровлено, распухшие губы почернели, дыхание слабое, свистящее. — Ну же, поднимайся, — сказал я ему, как заспавшемуся ребёнку. — Осталось совсем чуть-чуть, Евгений, и всё закончится. И для тебя, и для меня. Мы почти пришли. Он прошептал что-то, кажется: «Пощади». — Нет, сынок, не могу я тебя пощадить. Ты не пожалел ни Машеньку, ни Шуйского, ни Закарчука. Я мог бы дать тебе нож, чтобы ты, как и я в своё время, имел хоть крохотный шанс… Однако мне слишком нужна твоя смерть. С огромным трудом, но я поднял его и помог спуститься вниз по лестнице. Конечно, я мог бы столкнуть его, как Рихард меня в своё время. Но он всё же был моим сыном, он заслуживал более достойной смерти. Я вывел его на площадку внизу, которая уже не сверкала ледяным великолепием, а представляла собой грубо отёсаный камень. В полумраке мерцали Врата, и свет их играл на бледных щеках моего сына. Я отпустил его, и он упал на колени, невольно повторив твою позу перед самой смертью. Тогда-то я и осознал, что не будет мне счастья от мести, от его смерти, что даже такого — испорченного, ненавидящего, с обагрёнными кровью руками — я любил его. И что будь моя воля, я отпустил бы его на все четыре стороны, даже зная, что он озлобится и будет вынашивать месть. Однако у меня было обещание и был долг. Ах, друг мой, знал бы ты, насколько страшное место это подземелье, как беспощадно оно выворачивает людские души наизнанку. Видел бы то, что ещё открылось мне в сердце Евгения! Мальчик не лгал, что ждал меня с самой юности, с самого детства. Когда мать с лёгкостью отдавала его в руки проходимцам, извращенцам и негодяям, он от ужаса и безысходности сочинил себе идеальный образ Петра Лихеева — человека, который смог один раз одолеть его мать, которого она ненавидела всей душой и о котором вспоминала непрестанно. А значит, он смог бы победить её и дважды, мог явиться, низвергнуть её и спасти его. Одна только эта глупая детская надежда помогала ему сносить все беды, лишь ей он жил. Но годы шли, издевательства не кончались, и отец не явился и не спас. К ним добавились домогательства матери, поскольку нежеланный и ненавидимый ребёнок превратился в красивого юношу, так похожего на покойного братца. Мой Евгений озлобился, в его искалеченном, воспалённом мозгу росло и крепло убеждение, что я предал его. И в первую нашу встречу он был совершенно искренен, когда попрекал меня. Но самое страшное, друг мой Архип, что когда он встретил меня, надежда снова загорелась в его сердце, надежда на избавление от жестокой матери. Евгений уверовал, что с моей помощью одолеет Кристину и обретёт свободу. Однако после первой же встречи он пережил жестокое разочарование. В его воображении облик её был чудовищен и всемогущ, и достойный противник должен был быть твёрд духом и безжалостен, такое же чудовище, но на иной манер. Когда я сообщил, что по-прежнему люблю её, у него зародились сомнения. И укреплялись каждый раз, когда я проявлял любовь и заботу, и терпеливо сносил все его выходки, и уверял, что не трону её и пальцем. А роковую роль сыграл ты, друг мой. Твои подтрунивания ранили Евгения куда больше, чем можно было представить. То, что среди почтенной публики считалось милым чудачеством, то, к чему я привык за годы дружбы, считая неуместные бестактные остроты такой же неизменной частью тебя, как растрёпанную бороду и косящие глаза, и по-медвежьи широкие и волосатые кисти — всё это напомнило ему прошлое, полное унижений и страданий. А я находился рядом, и я не защищал его. И мой мальчик потерял последнюю надежду, и решил, что с моей помощью мать не победить, что я более пособник её, чем противник. Как бы он ни хотел открыться мне поначалу, но после одного из вечеров, когда ты был особенно в ударе, он через Тобольского связался с матерью и сообщил ей всё о нашей семье, и сам предложил рассорить нас с тобой через Машеньку. Я пишу это не в упрёк тебе, о нет, единственный, кто виновен — я один, что не разглядел в его душе этого ужаса, этих обид. Я боялся расспросить его о прошлой жизни, вызвать недовольство, я ожидал, что он сам раскроется мне, а он принял это за мягкотелость и равнодушие. Что теперь поделать… Но вернемся к моему рассказу. Я оставил его перед Вратами как последнее подношение, а сам уселся на ступени около и принялся ждать. Отчего-то у меня была уверенность, что Данарг не причинит мне вреда. Время тянулось и тянулось, как мёд за ложкой, тварь всё не появлялась. Наконец я услышал знакомые скрежет чешуи по полу, клацанье когтей, во тьме поступили чудовищные очертания, и сверкнули золотым отблеском глаза. Однако тварь медлила; я слышал её хриплое дыхание, шуршание массивного тела о камень, и только. Вот она шевельнулась — и поползла прочь! — Эй, остановись! — крикнул я в гнетущей тишине, оживляемой только хриплым дыханием Евгения. И вдруг услышал голос в ответ: тяжёлый, шершавый, пыльный, так мог бы говорить оживший камень. Данарг ответил мне на удзугском, и то, что он сказал, друг мой, повергло меня в полное отчаяние. Он подтвердил то, о чем я давно догадывался, и о чем поведала мне Она. Осознание обрушилось на меня, как могильная плита. Я закричал, проклиная Мануза и всю его демоническую свиту, и Кристину с её чёртовым братом, которые затащили меня под землю двадцать лет назад, и Евгения, у которого не хватило духу вырваться из порочных объятий матери, я бил кулаками по полу, но телесная боль не могла сравниться с моей душевной мукой в тот момент. Когда никаких сил уже не осталось, я приблизился к безучастному Евгению, которого даже мои крики не привел в чувство, запрокинул его кудрявую голову и впился зубами в горло. Я убил его, Архип, я сам убил своего сына, не фигурально, не метафорически. Я разорвал его глотку, я пил его кровь, и жизненная сила его текла в меня, и душу его я ощущал на вкус. Наконец кто-то положил руку на моё плечо, останавливая. Я поднял голову и сквозь слёзы увидел стоящего надо мной дядю, опять в живом облике, он ласково улыбался мне. Тётушка за спиной его одобрительно кивала. Он помог мне подняться, и я увидел, что Евгения больше нет, ни осталось ни лоскута одежды, ни кусочка плоти. И кровь его, ещё тёплая, испарилась с моих губ, и вкус души его пропал с языка. Мой сын полностью исчез из этого мира вслед за матерью. Врата раскрылись с душераздирающим скрипом, свет ослепил меня, а увиденное ужаснуло не менее, чем десятки лет назад. Только к чудовищам, населявшим мир за Вратами, присоединились мои дядя с тётушкой, встали по обе стороны от трона Мануза и приняли наконец свой истинный облик. А я, друг мой, прошёл через Врата, преклонил колени перед Манузом и произнес свою просьбу. То, что притворялось моим дядей, поднесло ему три души, три жертвы, а тот долго и с любопытством разглядывал их, а после велел подать на пиршественный стол. Что случилось далее? Многое, друг мой. Я ведь был не обычным просителем, не грязным удзугом, который притащил несколько птиц для своей мелкой просьбы, и не генералом Лихеевым, который в минуту отвратительной слабости пожертвовал доверившимися ему солдатами. Я не был и Горным Князем, который в великом своём безумии всё возвращался и возвращался сюда. Мануз не только исполняет желания, знал ли ты об этом? О, это чудовище предлагает ещё множество удовольствий, показывает невероятные чудеса. Не только лишь желание всё больших и больших благ манила того человека из легенды. Я многое готов простить моему дяде, муки совести которого оказались сильнее жажды наслаждения, и он больше никогда не спускался вниз. А я, друг мой, был с герёзами на равных, не чета обычным людям, и Мануз не желал отпускать меня, и то, что я увидел и испытал… Нет, я никому и никогда не расскажу об этом. Вспоминая о случившемся, я ощущаю себя не просто грязным, запачканным. Он осквернил меня, пропитал своей мерзкой сутью до самого нутра. С тех пор, как ты сам помнишь, я ни разу не посетил ни один храм, и даже в домовую церковь путь мне был заказан. Вырвался я под самое утро, разумеется, с полностью затянувшимися ранами, но совершенно измотанный, не осознавая, на каком свете нахожусь. Я обнаружил себя посреди кабинета, пропахшего кровью, слезами и отчаяньем. Рядом на диване, накрытое с головой перепачканным одеялом, лежало твоё (зачеркнуто) лежал ты, недвижимый и безмолвный, видны были лишь кончики туфель. Я не успел даже впасть в отчаяние от того, что все жертвы были зря, что меня жестоко обманули, как за дверьми послышался шум. Женские голоса прорезали рассветную тишину; я с ужасом распознал среди них Машенькин и Татьянин. Кинулся к дверям, только ноги мои ещё были слабыми, и даже пара шагов далась с трудом. — …уехал ещё днём… что творится… а говорили, всю Лихеевку спалили дотла… Наталья, Наталья! Пётр Алексеевич? Здесь есть кто-нибудь? Это была уже Елена Николаевна, твоя сестра. После того, как сначала ты, а после Наталья поехали в Лихеевку и пропали, она не спала всю ночь в ожидании, а под утро велела запрячь бричку и, несмотря на очередную свою беременность, решительно отправилась на ваши поиски, а девочки увязались за ней. Теперь они в Лихеевке, зовут хоть кого-то и вот-вот войдут в библиотеку! Я понадеялся на то, что крики их привлекут Аглаю, которая дремала в гостевой спальне у постели Натальи. Однако надеждам моим не суждено было сбыться, голоса раздались у самой двери, вот та распахнулась, и глазам моим предстали три женщины, растрёпанные с дороги и встревоженные. — Что с вами? — спросила Елена Николаевна. — Это те ужасные люди сделали с вами такое? И где мой брат? Я оглядел себя, коснулся головы и обнаружил заскорузлые бинты. Я снова был в полураспахнутом халате, под которым виднелись окровавленные марли. Не успел я ответить хоть что-то, как Машенька, бесцеремонно отодвинув тётушку, прошмыгнула внутрь, присмотрелась и сразу же заметила тело. — Папенька… Это папенька, его башмаки, — простонала она со слезами на глазах. Я едва успел преградить ей путь, но тут же Татьяна, увернувшись от моей руки, проскользнула мимо и во мгновение ока оказалась подле дивана. Она успела лишь приподнять ткань, когда я ухватил её за талию и оттащил, и заслонил собой тело. — Вон, вон, подите отсюда вон! — велел я, но голос мой заглушили их стенания. Елена охнула и позеленела, Татьяна завыла, ухватившись за голову, а Машенька повалилась на пол, словно лишившись ног, и запричитала, простирая руки вперёд: — Папенька, папенька… Как же так, это я тебя убила, я… Я тебе смерти желала… Когда я думал уже, что сойду с ума, в дверях появилась Наталья — бледная, растрёпанная, но живая, и на своих ногах она стояла крепко. — Ах вы негодницы, а ну прочь! — прикрикнула она. — Пётр Алексеевич кому велел! Окрик её подействовал, девочки испуганно замолчали, даже Елена немного пришла в чувство. Наконец Машенька жалобно произнесла: — Но папенька… — Кому сказала! Аглая, хоть ты мне помоги! Что вы здесь устроили, что за чушь вы мелете! Вдвоём с подоспевшей Аглаей они вытолкали девочек и Елену прочь, и мы остались с Натальей вдвоём. Когда дверь захлопнулась, она вперилась в меня измученным взглядом, в котором я прочитал страшный вопрос. Я с трудом разлепил губы, желая сказать, что я сделал всё, что мог, и даже больше, что я пожертвовал самым сокровенным, что нет у меня никаких оправданий, что ничего не получилось… И тут послышалось какое-то бормотание, такое знакомое уже много лет, недовольное и родное. Ты, ты, друг мой, заворочался под покрывалом и пробурчал: — Что за крики с утра? Ох, голова моя… Наталья уставилась на меня неверящим, обезумевшим от счастья взглядом. Крепко и порывисто обняла, — и бросилась к тебе, откинула покрывало, а под ним ты оказался живым, и здоровым, и невредимым, разве что заспанным и взлохмаченным сверх всякой меры. Что случилось дальше, ты уже знаешь — счастливое воссоединение семьи, объятия, слёзы радости. И тайна между мной и Натальей, теперь другая. Да, забыл написать, что в моих записях ты найдешь воспоминание о жестокой и подлой шутке, которую я устроил Наталье когда-то. Не держи зла, я с тех пор многократно пожалел и раскаялся, и она, как женщина мудрая, давно простила меня. Прости, что лгал тебе о том вечере, что не было выстрела и тебя лишь оглушили, что злодеев спугнули Наталья и Аглая. Прости и жену свою, она молчала из благодарности ко мне, не желая ссор между нами. Она знала, что ты мог отвернуться от меня из-за того, с чьей помощью я вернул твою душу и чем пожертвовал. С этим кончено, наконец-то я освободился от мучительной тайны. Пора переходить ко второй части моей исповеди. *** Помнишь, в чем обвинял меня тот носатый сыщик, Каддахми, который разве что не поселился у нас в Лихеевке в надежде вывести меня на чистую воду? Он был прав, тысячу раз прав, он и в самом деле имел талант к раскрытию преступлений. Я убил ту старуху, Умракан. Ту, которую душили, которой разбили голову и сломали руки. Это был я, всё это я, я душил, бил и ломал. После тех страшных событий, когда мы с тобой едва не погибли от рук Кристины и Рихарда, я долго размышлял над тем, почему всё так случилось. Перечитывал свои записи снова и снова и с каждым разом всё больше убеждался, что был лишь игрушкой, куклой в их руках. И всё потому, что я не ждал беды, да и кому нужен нищий калека? Однако беда пришла, и теперь мои мысли были сплошь о том, чтобы предотвратить новые атаки тайного врага. Смешно — я снова не разглядел опасности… Я расспрашивал в родном ашабе Рахима про него, его семью: знают ли местные, куда он пропал, где бывал, о чём рассказывал? Слышали ли они, что он связался с моим дядей, зачем и почему? Рахим был как мешок с дырой, из которой сыпались дурные, безумные мысли, но воспринимал ли кто-то их всерьёз? Ждать ли мне новых гостей, которые жаждут поднести кровавые дары Манузу? И ответы, дорогой друг, меня ужаснули. Дикий горный народец, от старух до молодых юношей, твердил, что безумец Рахим отправился в гиблое место, к черту под горой, за исполнением желаний, и там сгинул. Меня, невольного стража этого места, они считали кто глупцом, кто воплощением дьявола на земле, потому что не может человек жить над вратами Ада и не знать о том. А раз знает — не может не воспользоваться. И знаешь, что оказалось самым страшным для меня? Большинство слухов пошло не от покойного Рахима, а от некой «фариат», что означало у них, как бы выразиться яснее, светоч мудрости, некую старуху, которая хранит все знания народа. Она не правитель ашаба, не принимает значимых решений, и русские не ведут с ней дел, когда договариваются с горными удзугами, однако её авторитет куда больше, чем у любого из этого народа. И живёт она в далеком ашабе в горах. Она-то и распускала слухи про чёрта под горой, которые свели с ума Рахима, подпитывала его дикую дремучую гордыню, что в конце концов привело к трагедии. Узнать, где находится старуха, оказалось трудновато, даже тебя я не решился просить о помощи, однако в конце концов поиски мои увенчались успехом. Я выбрался в горы под покровом ночи, без сопровождения и не предупредив никого о своих намерениях. Задумал ли я тогда смертоубийство? Друг мой, я отправился к старухе с твердым намерением прекратить поток слухов и сказок о Лихеевке, я собирался припугнуть её, но не пачкать руки о мелкую, как тогда я думал, пакостницу. Я нашёл её жилище, проник внутрь — и каким же смрадом был полон тот дом! Её постоянно одаривали за разного рода услуги и просто из почтения, и на стенах висели гуси, куры, головы баранов и коз, пучки лука, и половина всех даров давно испортилась. В доме была лишь пара комнат, однако я не сразу увидел старуху, которая лежала у стены под грудой одеял. Возможно, я и вовсе бы не нашёл её, но она сама обнаружила себя хриплым смешком, когда ей надоело следить за моими жалкими попытками её отыскать. — Это ты — Умракан? — спросил я, хотя сразу понял — никто иной это и не может быть. — Я — Умракан, — подтвердила она негромко, глядя на меня тёмными провалами глаз, худая, чёрная, на голове седые колтуны, выпростанные из-под одеяла руки — одни сплошные кости, туго обтянутые пятнистой кожей. — А ты — правнук генерала Лихеева. Чего надо? Я не ожидал от неё такой прыти и не сразу нашёлся с ответом. — Я слышал, что ты настраиваешь удзугов против меня, что ты… Ты много болтаешь. Зачем тебе это? — Лихеев принёс сюда ненависть и кровь, — ответила она, старательно выговаривая слова. Обычно такие старые люди говорят еле-еле и с чудовищным удзугским говором, но её русский был чистым и правильным, и речь быстрая, как у молодой. — Моего мужа, моего сына, моих внучек — вы убили их всех, вырезали всё село, я чудом осталась жива. Так с какой стати мне щадить вас? Пусть все узнают правду о твоей земле, о твоём секрете, пусть все перегрызутся между собой, уничтожат и тебя с твоей проклятой кровью, и друг друга, — продолжала она. — За всё, что вы сделали с нами, отомстят наши духи. — Ты соображаешь, что делаешь, старуха? — воскликнул я, весь все себя от гнева и ужаса. — Ты сошла с ума, это случилось в те времена, когда ты ещё не родилась! А кроме того, ты не против русских людей учиняешь злодеяния, не они одни страдают. Один негодяй принёс в жертву Манузу невинных детей и их мать, и они были удзугами! Рахим был удзугом, был одной с тобой крови! Если все узнают о том, что история про Мануза правда, если все ринутся исполнять их, то погибнет тьма удзугов, и женщины, и дети. Ты этого хочешь, старуха? Она издала ещё один хриплый смешок. — О да, русский, я желаю этого всем сердцем, ведь следом за этим оставшиеся восстанут и перестанут быть покорными овцами. — Хочешь бойни? — переспросил я. — Тебе мало тех смертей, что случились, мало твоего народа погибло в тех пещерах, мало их сожрали герёзы?! Тогда она вовсе расхохоталась мне в лицо, надменная, безумная старая ведьма. — Ты был там, гаханк, — сказала она, отсмеявшись, и я наконец смог увидеть её глаза из-под набрякших морщинистых век. Она назвала меня «гаханк», Архип, жертвенным ягнёнком, которого режут на праздник. И я понял, что она имела в виду, я поняла, что она всё знала. Вероятно, мои чувства отразились на лице, потому что она зашлась смехом так, что едва не задохнулась (а как бы это было замечательно, каких бед я избежал бы в дальнейшем!). — Да, ты бывал в тех пещерах… Неужто тебе так нужны были подарки от проклятого Мануза, что ты принес ему жертву? — Да как ты смеешь!.. — я сжал кулаки в бессильной злобе. Если теперь она распустит слух, что я убил Джалилю и её детей… — О нет, — вкрадчиво сказала она и вдруг схватила меня за руку своей костлявой птичьей лапой, ледяной и сухой. — То ещё будет, то ещё впереди. Нет, в первый раз ты был там… жертвой. Тебя пригнали к Манузу будто скот, как безмозглую овцу, но он отчего-то отпустил тебя… Она царапнула меня по запястью чёрным ногтем, так быстро, что я не успел отдёрнуть руку, и сунула палец в рот. — Вот оно что, — с удивлением произнесла она. — Ты более не человек. — Что ты несёшь? — прорычал я. Она усмехнулась. — Разве не было такого, что ты сражался с герёзом, и вы ранили друг друга, и ваша кровь смешалась? Разве ты не замечал, что отличаешься от других людей, что к тебе не липнут болезни, что раны твои заживают на глазах? Моя проклятая кровь заледенела в жилах, словно холод от старушечьей руки перешёл на всё тело. Я боялся того, что она скажет теперь, и она сказала, более того, следом поведала нечто куда более ужасное. — Ты не человек, ты куда больше герёз теперь, и чем дальше, тем больше твоя демоническая натура будет брать верх, пока ты полностью не переродишься и не уйдешь под землю. Однако надо же… — забормотала она себе под крючковатый нос. — Могла ли я подумать, что достаточно лишь крови герёза, когда сделала Мануза из своего сына? — О чём ты? — еле выговорил я. — Что за бред? Как можно сделать из человека — герёза? И как же ты сделала Мануза, если он был испокон веков, а ты — всего лишь смертный человек? — Тот Мануз давно исчез, — прошептала она, подавшись ко мне, будто кто мог нас услышать. — Не стало последнего Горного Князя, не стало крепости и подношений главному герёзу, и Мануз развеялся, остался лишь в сказках. И так шёл бы свет, и не было бы зла, если бы не явились вы. Русские солдаты выжгли моё село, убили всех мужчин, женщин взяли силой, а после тоже убили. Вы не побрезговали даже мной, однако тот, последний, решил не добивать, решил, что я умру и так… Я очнулась и из последних сил превратила своего мёртвого сына в герёза. Но ритуал не только оживил его, но и подарил мне долгую, слишком долгую жизнь... Я вернула Мануза в этот мир, и он уже начал соблазнять вас, сеять смуту, направлять по ложному пути. Первым же делом к нему побежал генерал Лихеев… Тебе понравилось на чёртовом пиру?.. Нет, он ещё не приглашал тебя… Но всё будет, всё ещё случится, ты спустишься вниз, спустишься неоднократно, и станешь упрашивать исполнить твои желания, и твои обожаемые люди продолжат умирать… — Когда же вы все перестанете играть мной для своих жестоких целей?! Старуха обнажила гнилые пеньки зубов и синие дёсны. Она потешалась надо мной, моим горем, моими утратами. — Я лишь возродила Мануза. Это твой прадед прибежал к нему, трясясь от страха, с тремя жертвами. Это отец твой подумывал попользовать герёза, да не успел. Это твой дядя притащил собственных детей на съедение демонам. Это ты, Лихеев, ещё явишься к нему на поклон. В чём я виновата пред тобой, коли кровь твоя ядовита, коли ни один из вас не побрезговал преклонить пред ним колени? О том, что было дальше, писать мне тяжело, но сделать это нужно. Вне себя, я затряс её за плечи. — Что же я сделал тебе? — кричал я. — Ты соображаешь, старуха, сколько человек ты убила? Если бы не ты, мой дядя был бы жив, и Джалиля, и брат с сестрой!.. Когда же тебе будет довольно, когда ты напьешься крови? Что делать с ней, главной виновницей своих бед, я не знал, я не думал, я лишь повторял: "В чем я виноват?". Вдруг она вывернулась и вцепилась мне в руку своими черными гнилыми зубами. Она грызла мне руку, как волк, как бешеная собака, Архип, и раздирала когтями моё тело, она сама словно обратилась в демона. Я пытался разжать ей челюсти, но ничего не помогало, мои кровь текла по её лицу, она пила её! Она заживо съедала меня, Архип, и от боли я лишился всякого соображения. Я не буду врать, что я старался быть поделикатнее, потому что я почти ничего не помню, кроме того, что в жизни не испытывал подобную муку. Мною владело лишь желание освободиться, прекратить эту пытку любой ценой. На неё не действовало ничего, она вгрызалась всё сильнее, всё глубже, и я понял меркнущим сознанием, что способ освободиться у меня лишь один, а после как отрезало. Я очнулся над искалеченным телом старухи, руки мои были в моей и её крови. Она более не шевелилась, и в этой изувеченной груде мёртвой плоти сложно было распознать человека. Я не знал тогда, что рядом под такой же грудой одеял лежала её прислужница, девчонка из местных, которая после рассказала Симону, что это я был в ту роковую ночь у старухи. Да, это было частью плана, чтобы я убил Умракан, и местные отвернулись от меня. Однако случилось то лишь после гибели Каддахми. *** Это мой третий секрет, самый мучительный, самый горький. Помнишь, ты удивлялся, отчего Павел Вениаминович так обиделся на меня, что ничем не помешал фанатикам Тобольского? А я, глядя тебе в глаза, отвечал, что ничего не знаю. Я соврал тебе, как и всегда. Когда по старой дружбе я попросил Павла Вениаминовича найти управу на Тобольского и его одурманенных последователей, в качестве ответной любезности он, глядя мне в глаза, велел пощадить Каддахми, вероятно, думая, что я держу его где-то взаперти. Он не считал меня способным на убийство, бедный наивный старик. — Он глуп, он не послушал меня, но пожалей мальчишку. Верни, а я ужо найду на него управу, — произнес он с просящей улыбкой. — Не понимаю, Павел Вениаминович, о чем вы говорите, — ответил я. Поняв, что Каддахми более нет в живых, он сухо распрощался и ушёл, и с тех пор мы не обменялись и словом, и, встретив меня на улице, он отворачивался с гримасой отвращения. Я не убивал Симона Каддахми своими руками, но он погиб по моей вине. Он явился ко мне накануне нашей с тобой дуэли, носатый проныра, тряс передо мной моим дневником, которые сумел-таки добыть, вероятно, проникнув в мой дом и вскрыв рабочий стол. Я был не в себе тогда, и единственной возможностью передохнуть от всех тех бед, что обрушились на меня, было… успокоить его на время. Кроме того, в то время я был твёрдо уверен, что и он связан с Манузом и Умракан, и пусть она мертва, он знает о её замысле и продолжает его. Я договорился с ним о встрече с в полночь, пообещав рассказать о смерти Умракан, отвел в подвал. Там, встав за его спиной, напал, скрутил и швырнул на пол. И дал волю гневу, а я был тогда очень зол и несчастен. — Сколько можно играть мной, будто куклой? Дайте мне пожить! У меня наконец появился сын, хоть кто-то родной, я наконец счастлив, и вы хотите меня всего лишить из-за грехов моего прадеда, которого я в глаза не видел! Я помогал вашему народу, Адина и Джалиля были мне как две матери! Что я вам сделал, сам я, что вы всё стараетесь сжить меня со свету!? Она уже из могилы пытается достать меня, проклятая ведьма! Я кричал это в его испуганное лицо, в распахнутые глаза. Он весь сжался, глядя на меня как на безумца; сейчас я понимаю, что так и было, что я помешался на время от свалившихся на меня напастей, я искренне считал, что он был в сговоре со старухой, и после её смерти приходил мучить меня, как Порфирий Петрович — Раскольникова. Каким же чудовищем я казался ему… Я и есть чудовище, друг мой. Не приведи Господь тебе когда-нибудь почувствовать то, что я чувствую, когда пишу эти строки, сгорая от стыда и раскаянья. Наконец я выдохся и некоторое время стоял над ним молча, переводя дыхание. Молчал и он, перепуганный и потрясенный, боясь неосторожным словом вызвать новую вспышку гнева. Горло моё саднило, горело огнем. Наконец я остыл, его искренний ужас охладил мой пыл. — Я не причиню вам вреда, — сказал я. — Но дайте слово, что оставите меня в покое, и меня, и моих близких. Вы впутались в такое огромное и страшное дело, что оно больше и вас, и меня, и концов вы всё равно не найдете. Ну? Я присел около него, наклонился, и он шарахнулся от меня, как от чумного. Я притянул его к себе за лацкан и повторил настойчиво: — Ну? Даете слово, что забудете то, что было написано в моих дневниках? Что оставите меня в покое? Старухи больше нет, и её не воскресят никакие ваши старания и чужие сломанные судьбы. Забудьте и о ней, и обо мне, и о нашей вражде, и я отпущу вас. Его била дрожь, смуглое лицо стало совсем зеленым; но на моих последних словах он наконец опомнился. Взгляд стал осмысленным, дрожь прошла, он сглотнул с усилием и произнес негромко: — Умоляю, не трогайте моих отца и сестру, они ничего не знают. Я никому не давал ваши записи и не рассказывал о том, что расследовал. Я какое-то время смотрел на него, не понимая, и взорвался по новой: — Да как вы смеете считать меня чудовищем, способным обидеть невинных людей?! Это вы — чудовище, вы и ваша старуха… Подумайте над моими словами, Каддахми, когда я приду к вам наутро. После дуэли, когда нервы мои были на пределе, когда ничего больше не хотелось и не радовало, и смерть казалась долгожданным избавлением, я решил сдаться ему. Рассказать как есть, покаяться, и будь что будет. Однако я был истощён, я еле держался на ногах, у меня не было никаких душевных сил, и я решил, что ничего не случится, если и вторую ночь он проведёт в подвале. Возможно, слуги обнаружат его ещё до того, как я спущусь вниз, и всё закончится куда раньше. Я вознагражу его признанием, он станет героем, а я получу заслуженное наказание за мои злодейства. Однако утром, когда я явился за ним, Архип, я нашёл его мёртвым. С закатившимися глазами, с багровым лицом, он показался мне похожим на демона… Не знаю, от чего он умер, возможно, от страха, лёжа на земляном полу в полной темноте столько времени... Я похоронил его у стены моего старого флигеря, на берегу Шовды, ты легко найдешь его могилу. Похоронил не только его, но и свою надежду на раскаянье и искупление. И не было с тех пор ни единого дня, когда я не пожалел бы о содеянном, не представил себе, что той ночью накануне дуэли я открываюсь ему — и наконец не нужно ничего скрывать, нет необходимости врать, и можно наконец жить по совести, и пропади она пропадом, тайна Лихеевки, пусть делают с ней что хотят. Увы, время вспять не повернуть. Некоторое возмездие, впрочем, настигло меня - не будь так Павел Вениаминович так привязан к нему, он защитил бы меня от безумцев Тобольского, и Кристина с Евгением не убили бы нас с тобой (зачеркнуто) тебя тем вечером. *** Ты много спрашивал, понимаю ли я, что делаю, когда вновь ухожу на войну? Ты то кричал, то увещевал, то просил пожалеть новоиспечённую супругу. О, Архип, тогда я полез бы в петлю, располосовал вены, сжёг бы себя, однако так или иначе покинул этот бренный мир. Я понимал, дорогой друг, что и здесь жизни бы мне не было. Помнишь, как я совсем слёг и не выходил из спальни месяц? Аглая носила еду и подолгу оставалась со мной. Между нами наконец установился мир: я не любил её, но мне было спокойно, когда она рядом, а ей достаточно было находиться подле. Она уговаривала меня поесть, принять ванну, читала мне книги. Я же лежал и вспоминал то твоё мёртвое лицо, то последний вздох моего сына. В своих снах я вновь и вновь преклонял колено перед огромным рогатым троном Мануза и лобызал его когтистую руку, унизанную перстнями, в которых вместо драгоценных камней слепо ворочались человеческие и звериные глаза. Я чувствовал на губах то вкус угасающей жизни Евгения, то яд демонического поцелуя… Главным же, что повлияло на моё решение, было письмо… Помнишь графиню, что почтила нас своим присутствием весной? Ты ещё смеялся надо мной, что я только и думаю, что о прекрасных глазах графини. Что же, пора раскрыть и этот маленький секрет. У нас была близость, и близость неоднократная, так что отнюдь не только о прекрасных глазах я думал, дорогой друг, вспоминая её. Но это всё шутки, а мне не до смеха. Она понесла от меня, и даже просила помочь ей избавиться от ребёнка, а я не смог. Я получил письмо, написанное её компаньонкой, и там сообщалось о её смерти. Графиня всё же попыталась избавиться от такого ненавистного плода, и ей это удалось, однако что-то такое с ней сотворила неведомая знахарка, что графиня слегла, промучалась в лихорадке несколько дней и отдала богу душу. Так я понял, что несу лишь смерть и горе, и что проклятье рода Лихеевых настигло меня. Тогда я наконец встал с постели и стал собираться на очередную войну в помощь братьям-христианам. Вот и всё. Теперь ты знаешь, какой ценой выкуплена твоя жизнь, и какой гадкий, порочный человек оживил тебя. Не спеши осуждать и проклинать, обними лучше жену и дочек и цени своё бытие. Я пошёл на это ради них, и ты не принадлежишь более себе, друг мой, ты принадлежишь им и не имеешь права их бросать. И жизнь твою я вернул им, не тебе, и не тебе ей распоряжаться. Помни об этом, заботься о детях, каких у меня никогда не было и не будет. Оно и к лучшему, что наконец наш проклятый род прервётся. Береги Лихеевку, друг мой, чтобы и нынешний Мануз изголодался без подношений и развеялся, как прежний до него. Поцелуй Наталью и дочек, Машеньке передай мои глубочайшие извинения, всю свою библиотеку я завещаю ей. Прощай. *** И напоследок, друг мой, ещё пара строк. То ли я задремал за письмом, то ли действительно призраки могут ходить между живыми, но когда я дописал последнюю строку, из предрассветных теней выступила вдруг фигура, невысокая, тощая, и медленно двинулась к моему столу. Я воочию увидел Симона Каддазхи, надоедливого следователя. Лицо его было серым, глаза помутнели, в волосах виднелась земля, и пахло от него землей. — Вы должны пойти с повинной в полицейский участок, а не писать другу, который наверняка сохранит в тайне ваше признание, — произнес он, нависая надо мной, и на бумаги посыпался речной песок. — Я всё равно скоро умру, — только и смог вымолвить я. Он покачал головой. — Мне не нужна ваша смерть, даже сейчас я не желаю её. Справедливость должна восторжествовать, вы должны сообщить во всеуслышание, что убили Умракан, и заодно очистить моё имя, потому что вашими усилиями я превратился едва ли не в местного сумасшедшего. Если вы намерены непременно погибнуть на войне, почему бы не умереть достойно, облегчив напоследок душу? — О, как бы я хотел, — прошептал я. — Но я воскресил своего друга не для бесчестия, он заслужил спокойной жизни после всего того горя, что я принес ему и его семье. Он не будет жить в доме убийцы... По крайней мере, он теперь он узнает всё и сделает свой выбор. В его запавших мертвых глазах я увидел усталую боль. Он вчитался в строки, что я писал, нахмурился. — Горе его семье... Что ж, вы принесли горе и моей семье, Петр Алексеевич… — А ты-то сам! — не выдержал я. — После всего, что случилось с твоей сестрой по твоей вине!.. Что тебе с той старухи? Ты сам знаешь, что она вынудила меня, я не собирался и пальцем трогать её, я… — Убил старую немощную женщину, защищаясь, — с легкой усмешкой закончил Каддахми. — Ну и славный же потомок у генерала Лихеева, победитель старух, женщин и собственного ребенка! — Заткнись! — крикнул я в бешенстве. — Да, Евгений был моим сыном, но и жестоким убийцей, и я оказал миру огромную услугу. А ты-то, ты! Один раз тебя и твоих родных едва не убили, почему ты не остановился тогда? И сейчас что толкало тебя вперёд? Почему она, почему на ней сошёлся клином свет, на этой грязной старухе? — Потому что она наша память, — отвечал он тихо и торжественно. — Мать моя была еврейка, но отец — удзуг, и я всегда чувствовал себя куда больше удзугом, чем евреем. Но я носил вашу одежду, говорил на вашем языке, я служил у русских. Вы вырезали лучших из моего народа, а оставшиеся смирились, и что хуже всего — стали забывать о ваших злодействах. Она помнила всё. И не давала забыть нам. — Может, и стоило бы забыть! Всё давно прошло и быльём поросло, мертвые упокоились в могилах, убийцы и головорезы никому больше не причинят вреда, и новыми смертями им не отомстить. Удзуги и русские нынче живут в мире. Ваш начальник, русский человек, вам как второй отец, он просил у меня за вас. Вы в своё время заступались за Аглаю, и она всегда тепло отзывалась о вас. Моей второй матерью была удзуженка, мои двоюродные брат и сестра были наполовину удзугами. Так зачем снова сеять вражду между живыми, когда мёртвые давно покойны? Он усмехнулся. — Вам ли не знать, Пётр Алексеевич, что мёртвые не знают покоя. Я застонал, закрыл лицо руками, не в силах вынести эту муку. А когда отнял ладони от глаз, его уже не было, только на последнем листе бумаги остался песок. Позаботься о его семье, Архип, и поставь свечку за душу раба божьего Симона, пусть он и не был христианином. Теперь точно прощай.