Три души

Дневник господина Л. Две недели минуло с тех пор, как брал я в руки перо, и более уж не прикоснусь к нему. В двух шагах от меня умирает Наталья. Дети её вот-вот останутся полными сиротами, и только я способен им помочь, но хватит ли сил? Лишь сейчас могу я узреть Его замысел, постигаю смысл слов, что говорила мне Она перед смертью. Меня вели долго, через десятки лет, усыпляя мою бдительность, заставляя забыть о прошлом и поверить, что проклятие отступило, что я, единственный из рода, проживу долгую счастливую жизнь. Ныне я пожинаю плоды собственной беспечности. После той бесславной дуэли слухи разошлись по всему Лихому, и вновь при встрече горожане отводили глаза и приветствовали неохотно, а за спиной слышались перешёптывания и дурные слухи. Не первый раз я становился парией. Однажды меня оболгали, и я, нищий и всеми презираемый, едва не умер с голоду. Ныне я не испытывал нужды в деньгах, а в светском обществе тем более. Дорогих мне людей рядом не осталось, а иных я и сам не желал лицезреть. И сколько времени, свободного от званых ужинов и ночей с женщинами, освободилось, и сколько неотложных дел решил я безо всяких помощников. Одно лишь тревожило меня — проклятое общество почитателей Мануза. Полицмейстер не желал помогать, сколько бы я ни намёками, ни в лоб просил его припугнуть Тобольского. — Павел Вениаминович, — обратился я к нему, когда он заглянул отужинать по моему приглашению, — неужто это такая забота? Даже в столице известен он как скользкий тип, а в Лихом перед самым нашим носом морочит голову прорве народа. Чтобы вы — и не сумели найти управу на мошенника? Он же в ответ, насупившись и отодвинув тарелку, потребовал ответную услугу. Однако он запросил невозможное, и я отказал. Так мы и расстались, не рассорившись вроде, однако недовольные друг другом. Знал бы я, какими немыслимыми горестями обернётся наша ссора!.. Евгений пил в своей комнате каждый день, я уж и не заглядывал к нему. Однажды прямо с утра (неслыханное дело, ибо почивал он, как правило, до полудня) сын мой явился ко мне и принялся сетовать на скуку. — Отчего ты больше не приглашаешь гостей? Они смешны и нелепы, однако с ними весело, а ты только сидишь как сыч в своём кабинете, перебираешь бумажки и даже не спросишь, желаю ли я чего-нибудь. — Разве не ты говорил, что тебе ничего от меня не надобно? — отвечал я холодно. — А ты и рад оставить меня ни с чем! — огрызнулся он. — Кто я тебе? Помеха, нелепица, которой не было в твоей прежней жизни и которую ты не замечаешь сейчас. Я поднялся из-за стола так резко, что он невольно отступил под шелест разлетевшихся бумаг. — Ты живёшь в лучшем доме этого города, у тебя есть слуги, я исполняю любую твою прихоть, и тебе ещё мало? — спросил я, тщетно пытаясь унять поднимающуюся изнутри ярость. — Кто я тебе, Евгений, богатый дурак, которого можно водить за нос и требовать всё больше и больше? Он выглядел растерявшимся: обычно покладистый отец вспылил, как же быть? Поразмыслив, он продолжил в обычной своей манере обвинять меня. — Меня нельзя купить! — воскликнул он с таким пафосом, что я готов был поклясться: он всё же прочёл парочку французских романов. — Я надеялся лишь на твою любовь… А ты даже не признал меня… — Как же не признал?.. — Своим наследником! — закончил он с вызовом. — Недавно ты совершил огромную глупость, стрелялся на дуэли с этим мерзавцем Закарчуком. Застрели он тебя, я остался бы ни с чем!.. Без отца, — добавил он торопливо, — и вся эта семейка выгнала бы меня прочь, ведь ты не включил меня в завещание. — Разве ты достоин? — спросил я, когда смог наконец вымолвить хоть слово. О, как же исказилось его красивое лицо. — Ты обесчестил невинную девушку и до сих пор не раскаялся в этом, не попросил прощения и не искупил свою вину. Ты только и делаешь, что напиваешься и шляешься чёрт знает где. Откуда мне знать, что ты не пропьёшь Лихеевку за полгода? — И кому же ты хочешь оставить её, как не своему наследнику? — прошипел он. — Этой… этой, которая приходила недавно? Или той дев... дочке Закарчука, с которой ты так носишься? — До чего прекрасная идея, возможно, так я и поступлю. Кстати о дамах… Твоя мать здесь, и ты не предупредил меня? Ранее я пытался разговорить его, начиная издалека: не слышно ли чего о Кристине, не сможет ли она найти Евгения здесь? Он только раздражённо отмахивался и отделывался отговорками, давая понять, как неприятна ему эта тема. Но терпение моё подошло к концу, и наконец я спросил его в лоб. Евгений вздрогнул всем телом и побелел как полотно; он выглядел крайне испуганным. Запинаясь, он пролепетал: — Ты обещал, что не будешь преследовать её! Если бы он начал врать и отпираться, это не поразило бы меня так же, как его слова. Мой сын переживал больше за мать, что изувечила его душевно, чем за меня, давшего ему кров и все блага, которых только можно пожелать. — Ты сам отправил ей весточку или она всегда знала, где ты находишься? Куда только подевались его наглость и напускная бравада! Он трясся как осиновый лист, одна лишь мысль о Кристине приводила его в ужас. — Она… она нашла меня. Вероятно, ей сообщил кто-то знакомых из общества почитателей Мануза, из приезжих… Она… она пригрозила мне… — Что она задумала? Евгений затрясся сильнее и замотал головой, и я не смог более добиться от него ни слова. Раздосадованный, я велел ему никуда не выходить, а своим людям — следить за домом и за Евгением. Медлить более было нельзя, и сам я направился прямиком в гостиницу, где всё ещё обитало странное общество. Я намеревался найти Тобольского, однако он сам выскочил передо мной на крыльцо, словно чёртик из коробочки. — Господин Лихеев! — пропел он сладко. — Как я рад вас видеть, вы-то мне и нужны. — Какое чудесное совпадение! — в тон ему ответил я. — Господин Тобольский, у меня плохие вести для вас. Нынче ожидается большое количество желающих отдохнуть в нашем славном городе, и номеров может не хватить. А так как ваше достопочтимое общество достаточно нагостилось, я попросил бы вас выехать уже этим вечером. В противном случае, боюсь, вам придется ночевать под открытым небом, ведь ни в одной гостинице этого города вас не примут. Он нисколько не смутился, невыказал возмущения или огорчения. Напротив, расплылся в улыбке и жестом указал в сторону ресторана: — Окажете мне честь посидеть со мной на дорожку? Есть у меня напоследок к вам просьба… — После того, как вы повели себя при нашей последней встрече… — О, как ваша щека? — участливо спросил он с гаденькой ухмылкой. — Вид у вас был такой потерянный, Пётр Алексеевич, будто вы не знали, на каком свете находитесь, и я не нашёл иного выхода, чтобы привести вас в чувство… — Довольно, — сказал я, прерывая поток его скользких речей. — Можете сообщить мне вашу просьбу здесь и сейчас. Увы, времени трапезничать с вами у меня нет. — Просьба совершенно пустяковая, Пётр Алексеевич. Позвольте напоследок нашему обществу посетить ваше имение. Говорят, оно отстроено на руинах древнейшей крепости, в сакраментальном месте, обитатели которой виделись с самим Манузом, как мы с вами сейчас. Тобольский указал рукой на себя, после ткнул кончиками пальцев мне в грудь, показывая степень близости. Поморщившись, я отстранился от его прикосновения. — Позвольте вопрос, и когда вы ответите мне, я дам вам и свой ответ. Знаете ли вы, где остановилась в Лихом Кристина фон Хаузер? Её могут звать иным именем, фамилия может быть Фогельгезанг, может быть какая угодно другая, но это невысокая сероглазая женщина с рыжими кудрями, сейчас, вероятно, уже седыми. Очень красивая женщина… однако время могло её и не пощадить… — Никогда не встречал подобную, а если и встречал, то не запомнил, — поторопился ответить Тобольский. — А сын мой говорит иное. — Евгений Алексеевич милейший юноша, однако употребляет чрез меру, вам как отцу стоило бы позаботиться о его здоровье как душевном, так и телесном. Ничего полезного я вам, к моему глубочайшему сожалению, сообщить не могу. — Вот совпадение, и я вынужден ответить отказом, — с удовольствием произнес я. — Я не расположен нынче принимать гостей. Придется почитателям Мануза покинуть наш город, так и не побывав в сакраментальных местах. В качестве утешения я порекомендовал бы снарядить экскурсию к Зимним скалам. Там ждёт ещё одна древняя горская крепость, не такая сакраментальная, но такая же проклятая. Он всплеснул руками: — До чего чудесная мысль! Об этой крепости я, разумеется, слышал от местных, но считал её незначительной в сравнении с Норах-Герез. Однако горы, развалины, долгая прогулка на свежем воздухе — что может быть замечательнее! Самого приятного дня вам, Пётр Алексеевич! Поразившись его покладистости, я сумел лишь пробормотать ответное пожелание. Неужто всё оказалось так просто? Уже отъехав порядочно от гостиницы, я с досадой подумал, что мог бы расспросить его про Кристину более настойчиво, однако отлучаться из дома надолго я боялся, да и остался от беседы с Тобольским тревожный горький осадок. Прежний из кожи бы вылез, извивался как змея, но испробовал всё, лишь бы получить желаемое. Нынешний был подозрительно кроток и покладист. Если Кристина с ним в сговоре, я должен быть настороже вдвойне, подумал ещё тогда я. Как же я не заметил безумия в его глазах, как не обратил внимания, насколько он изменился с момента нашей первой встречи? Будь я по-прежнему дружен с Закарчуком, он сообщил бы все последние сплетни и разведал, где она обитает и под какой личиной прячется. Однако перед отъездом он не попрощался со мной, боясь собственного взрывного характера, иначе мы доругались бы до новой дуэли. Ах, если бы Машенька тогда не выстрелила, может, всё ещё можно было бы исправить!.. Но даже тогда, вспоминая тот выстрел, я поневоле гордился ей, а теперь и вовсе жалею, что она не попала в сердце. Тогда у меня были ещё надежды на Евгения, на его сыновью любовь, на родную кровь, которая текла в его венах. Разумеется, никого другого я не представлял своим наследником, однако подготовить его к главной тайне Лихеевки, к самому страшному её секрету я предполагал постепенно, месяц за месяцем, пока из озлобленного, никудышного юноши не воспитаю достойного человека. И только тогда в его надёжные руки я передам величайшее проклятие нашего рода. Ещё одна беда ждала меня утром после разговора с проклятым Тобольским: Адина ушла от меня. Сколько лет она находилась рядом, сколько они с мужем сделали для меня, а после я — для них, а теперь всё кончено. Если Джалиля была для меня как мать, то Адина стала доброй тётушкой. И этим утром она встретила меня на пороге дома и объявила, что отныне они с Абдулом больше не пекут мне пироги, не привозят снедь с рынка, и лучше мне забыть к ним дорогу. — Не могу я так, Петенька, — печально и ласково произнесла Адина, подняла тонкую, как птичья лапка, морщинистую руку, чтобы привычно убрать прядь с моего лица, и опустила, так и не дотронувшись. — Сам знаешь почему. Не могу. Прощай. Муж её даже не вышел, лишь злобно зыркнул на меня через окно. Только теперь я понял, о чем говорила Она, когда предрекала полное одиночество, обещая, что от меня отвернутся и русские, и удзуги. Однако такая печальная судьба, по Её словам, ожидала меня под конец жизни. Значит ли это, что сегодня ночью я умру? Если так, то и чёрт с ним. К дому я подъехал сильно после полудня, разморённый тёплым солнцем поздней весны и утомлённый после тяжелого прощания с Адиной. Да и разговор с Тобольским всё ещё был свеж в памяти, однако я утешал себя тем, что скоро вся эта честная компания уберётся восвояси. Если только кто приютил бы их таком количестве, а я насчитал человек тридцать, в основном почтенных дам и господ под сорок. А в это время я намеревался снова приняться за Евгения, только теперь быть с ним покруче, пока он не расскажет всё, что знает о Кристине и её планах. Злость моя росла и росла, я готов был даже поднять на него руку, только бы уберечь в будущем и его, и себя самого. Никто не встретил меня на въезде, не открыл ворота. Удивлённый, я сам завел экипаж во двор, позвал конюха-удзуга. Не дождавшись его ответа, распряг лошадь. У меня ещё мелькнула мысль, что он мог покинуть меня вслед за Адиной. Однако какой же удзуг уйдёт, не попросив расчёта у русского? На входе со двора увидал я первое мёртвое тело: горничную, совсем юную девушку. Всегда весёлая и румяная, с толстой соломенной косой, она прислуживала Аглае, а после нашего разрыва, когда Аглая уехала и оставила её, умоляла не выгонять её. Я поддался на уговоры и оставил бедняжку выполнять разные мелкие поручения. А нынче она полулежала около порога, прислонившись к стене, голова опущена на грудь, всё платье и белый передник в крови, и коса обкорнана. Тут бы мне и бежать прочь со всех ног, однако вместо страха меня охватил гнев: кто, кто посмел?! Стремительно я направился к зале, но на пути споткнулся о дворецкого, лежавшего поперёк коридора вниз лицом. Он был из местных, я нашёл его через Адину, какой-то её давний родственник. Даже когда удзуги начали плевать мне под ноги, он не покинул Лихеевку, мне он был бесконечно предан. Под головой его по паркету расплылась большая багровая лужа. Где-то послышались голоса, я вышел в залу и понял, что звуки доносятся из гостиной. Там же, в зале, лежали экономка и лакей — она с перерезанным горлом и множеством ран на теле, он с багровым лицом и свёрнутой шеей. Тогда я наконец испугался, но не за себя, а за Евгения. Подумалось даже, что Кристина явилась на встречу, оставляя за собой кровавый след. Я позвал Евгения; в гостиной всё стихло, но тут же голоса раздались вновь, громкие, возбуждённые, и не двух, не трёх человек, а куда больше. Я замер, соображая, нужно ли мне бежать наверх, к Евгению, или сначала стоит выяснить, кто же явился сюда и убил слуг? Наконец я выбрал проверить сына, вооружился напольным бронзовым канделябром и направился к лестнице, но тут распахнулись двери в гостиную, и оттуда высыпали незваные гости. Ошеломлённый, я узнал почитателей Мануза, всех этих благообразных столичных жителей. Одежда у некоторых была запачкана кровью, отчего вопрос об убийцах слуг для меня разрешился. — Что вы делаете здесь? Как посмели поднять руку на моих людей? — воскликнул я и перехватил подсвечник покрепче. Мне ответил смутно знакомый господин средних лет с брюшком и прилизанными редкими кудрями, манжеты его и светло-серый жилет были все забрызганы алым. Кажется, он писал фельетоны для какой-то газетёнки. На моих вечерах он обычно отмалчивался, налегал на вино и жадно внимал чужим рассказам; особо оживлялся он на ссорах, а когда сам наконец брал слово, то все речи были лишь об оставшейся в столице жене, которую он называл не иначе как «душенька». — Ваши люди дурно воспитаны! — сообщил он и захихикал. — Они не оказали нам должный приём, более того, попытались выставить. Мы всего лишь немного проучили их. — Вы пьяны? — спросил я в ужасе. — О, что вы, господин Лихеев, всего лишь один бокальчик красного для храбрости, — ответил он и вновь захихикал. — Уж вы-то не откажете нам в гостеприимстве? — Господин Лихеев никто в этом доме, — раздался голос позади, почитатели Мануза послушно расступились, и ко мне вышел сам Тобольский. Глаза его, широко распахнутые, бегали туда-сюда, руки были окровавлены, и на локоть левой намотана коса бывшей Аглаиной горничной. — Что вы несёте? Где мой сын? — Господин Лихеев здесь никто! — повторил он громче, поигрывая пушистым кончиком косы. — И оттого не имеет права ни допрашивать нас, ни требовать чего-либо. Разве что милосердия… Во время его слов толпа постепенно окружала меня. Я думал лишь о том, что Евгений, возможно, спрятался и ждёт помощи. А если нет? Он не слишком умён, с него сталось бы выйти на крики убиваемых слуг и закатить скандал, что незваные гости мешают наслаждаться отдыхом. — Где мой сын? — крикнул я. — Что вы сделали с Евгением, Тобольский? Он держался со странной бравадой. Так обычно ведут себя люди, выпившие для храбрости. Но ни вином, ни водкой от него не пахло, язык не заплетался, и взгляд, пусть и безумный, оставался ясным. — Пётр Алексеевич Лихеев считает, что Евгений — его сын. Однако всё здесь, в этих нечестивых стенах, давно и безоговорочно принадлежит господину нашему Манузу! — Что вы сделали с ним? — крикнул я снова и замахнулся своим импровизированным оружием. Увесистый канделябр оттягивал руки, и прежде чем я смог достать главаря безумной шайки, на меня набросились его приспешники. Кого-то я всё же успел огреть и сбить с ног, разбил чей-то нос локтем, но они навалились всей толпой, вырвали из пальцев моих злосчастный канделябр, и я оказался крепко схвачен десятком человек. Тобольский стряхнул с руки косу несчастной горничной на пол и широким жестом указал на гостиную: — Прошу, господин Лихеев, всё уже готово, и стол накрыт. Истинный хозяин дома ждёт лишь вас. Стыдно признаться, но когда меня подтащили к распахнутым дверям гостиной, я на мгновение поверил, что смогу лицезреть Мануза во плоти. Единожды, много лет назад, я имел такое несчастье, я видел его мельком и издалека, однако облик его навеки отпечатался в моём разуме и с тех пор сводил с ума. Однако гостиная была пуста, вся мебель сдвинута к стенам, посередине красовался длинный стол из столовой, накрытый дорогой кружевной скатертью, что доставали из сундука по самым большим праздникам. — Время обеда! Государь наш Мануз желает принять подношение! — объявил Тобольский, и неумолимые безумцы подтащили меня к столу. — Вы сошли с ума! — крикнул я, упираясь ногами об пол и безуспешно пытаясь вырваться. — Тобольский, ладно вы морочили головы этим идиотам, чтобы обобрать их до нитки, но чего вы добиваетесь сейчас? Вы понимаете, что вас ждёт не каторга, но плаха? Он улыбнулся дичайшей из улыбок. — Что мне до мирских законов, когда скоро я смогу лицезреть господина моего! Он и в самом деле верит в это, подумал я в ужасе. Пока я нянчился с сыном, выяснял отношения с Закарчуком и развлекался со скучающей графиней, он ездил по ашабам, внимал россказням удзугов и сходил, сходил, сходил с ума. — Это же сказки дикарей! А вы христианин, Тобольский, как можете вы идти против Бога? — Ах, я раньше считал так же, Лихеев! — отвечал он, закатив глаза. — Я думал, что она смеётся, что дурачит меня, что и я в свою очередь смогу одурачить… Это уже не важно, ведь после того, что я узнал, что я увидел своими глазами!.. Я не сошёл с ума, они все тоже видели это!.. — он обвёл руками почитателей Мануза. — Уложите же его на стол и приготовьте к обряду. Как вышел он нагим из утробы матери своей, таким и отходит… Я сопротивлялся как мог, но что может один человек против толпы одурманенных фанатиков? Вскоре я лежал на проклятом столе, прижатый к нему множеством рук, с меня сорвали одежду, а Тобольский встал в изголовье. Запрокинув голову, я обнаружил в его руке невесть откуда взявшийся кинжал из тех, которые носят в горах удзуги за поясом — с толстым лезвием и рукоятью из козьей ножки. Взывать к разуму остальных не было смысла, они внимали лишь своему пастырю, но и пастырь их был безумен, как старый Рахим. — Берегитесь, Тобольский! — крикнул я, безуспешно пытаясь вырваться из удерживающих меня рук. — Один раз меня пытались принести в жертву Манузу, и все эти люди теперь мертвы! Вам тоже осталось недолго, обещаю! — Не все, Пётр Алексеевич, — ответил он и подошёл к столу сбоку, последователи его расступились, давая место. Закатив глаза, он начал бормотать что-то на удзугском, но на устаревшем наречии. Так у нас нынче говорили лишь глубокие старики, а он к тому же произносил это на русский манер. Я разобрал лишь «войди, войди», «возьми» и ещё слово «жож-ахати», «подземные хоромы», которым удзуги называют царство Мануза, а также христианский ад. — Ахья волур че жож-ахатья соци, — прошипел я, надеясь, что он поймёт, раз русская речь его не пронимала. «Ты попадёшь в ад со мной». Голос его дрогнул, однако он не остановился. Левая рука его легла мне на грудь, лезвием ножа он вспорол на ней кожу. Я вскрикнул и рванулся, пытаясь уйти от ножа, но лица держащих меня людей не исказились в ужасе, не осветились осознанием ужаса от того, что творит их вожак. Почтенные дамы, престарелые светские львы, все они наблюдали за происходящим с жадным любопытством и без единой капли жалости. — О, вы все пожалеете о содеянном, я всех вас утащу за собой, — пообещал я+, задыхаясь от боли. Тогда у меня оставалась ещё надежда, что Евгений невредим, но успел спрятаться, или эти чудовища не поднимались по лестнице наверх, и он появится, и спасёт меня. Тобольский продолжал вырезать что-то на моей груди, через муку я ощущал, что это те самые удзугские знаки, что появились на стенах моего дома. Закончив, он глубоко вздохнул, пробормотал: «Длацэ даар», «Возьми пищу» — и замахнулся. Послышался женский вскрик, я успел заметить в дверях гостиной, за фигурами почитателей Мануза, женщину в черном и с вуалью на лице, но страшный удар обрушился на мою грудь, затрещали рёбра. По телу прошла волна дурноты и странной дрожи, охватившей каждый член, каждую мышцу, резонирующей внутри костей. Солнце померкло, или нет, это я ослеп и очутился во тьме и тишине. Я повис в пространстве без конца и края, будто пушинка в воздухе, нагой и беспомощный. Постепенно тишина наполнилась бесовскими голосами и глумливым смехом, и вот-вот потянутся ко мне безжалостные когтистые лапы!.. И вдруг увидел я тот самый свет, который являлся мне во сне, тот, что обещал покой и тепло моей беспутной душе. — Петенька, — раздался нежный голос, и мягкая рука ласково коснулась моей щеки, убирая выступившие слёзы, и демоны отступили. И я узнал её, и потянулся к ней, однако пальцы не встретили плоти. — Я ведь умерла, Петенька, ты не обнимешь меня. — Выходит, что и я умер, — произнес я, удивляясь тому, что это вовсе не печалит меня. — Хоть ты и обещала мне долгую счастливую жизнь. — Твоя жизнь продлится куда дольше, чем у любого из ныне живущих людей, Петенька, и будет удивительной. Не ты выбрал себе судьбу, и впереди тебя ждёт немало невзгод, но и счастье будет у тебя, какое мало кому выпадает. Голос её затих, свет почти угас, и я прошептал: — Прощай, Наденька. — Мы скоро свидимся, Петенька, — ответил мне голос во тьме, и вот я остался один. После снова наступил свет, и я осознал, что лежу на столе, обнажённый и в луже собственной крови, и более никто меня не держит. — Далее следует удалить сердце и заменить его драгоценным камнем, — услышал я над собой голос Тобольского, и острое лезвие провернулось в моей груди. Зарычав от ярости и злости, словно дикий зверь, я перехватил его руку и отшвырнул от себя так, что он не устоял на ногах и свалился на пол. Вокруг закричали, я обернулся и увидел перекошенные от ужаса лица. С трудом вырвав из груди нож, я сел на столе и выставил оружие перед собой, готовый прирезать любого, кто приблизится. Тобольский, так и не поднявшись, распростёрся низ и залопотал: — Фар Мануз… величайший… Сайлах Мануз… верую, поклоняюсь… Я поднялся, кипя от ярости, от обуревающего меня бешенства, но все они распростёрлись на полу и стонали, и бормотали что-то, повторяя вслед за Тобольским, еле выговаривая удзугские слова, в которых я с трудом узнал присказки от дурного глаза. Тот сумасшедший мужчина средних лет, любитель вина, оказался на моём пути, но только взвизгнул, когда я пнул его в бок, и послушно отполз. Я прошёл к Тобольскому, помахал ножом перед его носом. — Молись, мерзавец, — велел я. Содрогаясь всем телом, он уткнулся в мои ноги и начал покрывать ступни поцелуями, не обращая внимания на то, что кровь из моих ран капает ему на голову. Я с отвращением отступил, он пополз ко мне, продолжая бубнить про господина Мануза. Пришлось ударить его ногой в лицо, он съёжился и замер. — Не оставьте милостью своей, — простонал он. Убить его сейчас, такого жалкого и полоумного, мне было противно, и я стремительно вышел из гостиной, едва не ставшей мне склепом, и направился к выходу. Куда я собирался идти? Прочь, прочь отсюда, на свежий воздух, к солнцу, я слишком явственно до сих пор ощущал затхлый дух Манузовой пещеры. Женщины в черном нигде не было, и я решил, что она привиделась мне. Грудь жгло будто адским пламенем, каждый вздох давался с трудом, кровь текла не переставая. Однако я был жив, и тогда мне подумалось, что Тобольский и не собирался меня убивать тем ударом, он хотел вырезать сердце у живого. Я снова прошёл мимо тел моих бедных слуг, распахнул входные двери и снова вспомнил тёплый тихий свет, исходящий от Наденькиной души. Невозможное чувство жалости и вины обрушилось на меня, будто и не было тех двадцати лет. Я пошатнулся, застонал, едва не вывалившись на крыльцо, нож выпал из моих ослабевших пальцев. — Вот он, вот, живой! Слава Господу! Меня снова схватили чьи-то руки, я дёрнулся из крепкой хватки. — Это я, Пётр Лексеич, это я, братец, я, мы им всем зададим, — сказали мне ласково, щёку уколола растрёпанная борода, и я увидел его — моего друга Закарчука, что поддерживал меня. Какие-то люди в зелёных мундирах суетились вокруг, Закарчук покрикивал на них, чтобы принесли одеяло и укрыли меня, и чтобы не дали уйти ни одному злоумышленнику. — Полиция? — удивился я, когда Закарчук уже заботливо укутал меня и усадил в плетёное кресло на крыльце, а в доме послышались отчаянные крики почитателей Мануза. — Конечно, братец, — отвечал Закарчук. — Я как услышал, что вся эта орда направляется к тебе, первым делом побежал в полицейское управление. Уж не знаю, чем ты Павла Вениаминовича обидел, но я никак не мог его уговорить к тебе кого-нибудь послать. А тут и конюх твой весь в мыле вбегает, кричит, что караул, режут, убивают, он еле успеть на лошадь вскочить и прочь… Я уж думал, не успеем. Ты что, Пал Веньяминыч, кричу, там полон дом народу, это же какое побоище случится! — Никого не осталось, — ответил я утомлённо. — Нету больше полного дома… Всех убили, всех… — И… Евгения Петровича? — поколебавшись, спросил он. Я покачал головой, подразумевая этим, что ничего не знаю о его судьбе. Когда всех безумцев повязали, следом начали выносить тела слуг, разложили во дворе. Сына моего нигде не оказалось, как и Тобольского. Тот пропал, будто в воздухе растворился, а от его бестолковой паствы нельзя было добиться ни слова. Все они лопотали что-то о пришествии Мануза и, заприметив меня, так и норовили снова пасть в ноги. Одеяло моё промокло от крови, Закарчук привел доктора, они завели меня в дом, как я ни противился, прямиком в мою спальню, и доктор принялся хлопотать надо мной. Он обработал мои раны, забинтовал грудь, сообщил, что раны не смертельны, пара рёбер слева сломаны, и велел не вставать с постели пару дней. — Но у меня не осталось никого, я не знаю, где мой сын… — возразил я. — Как же никого?! — возмутился Закарчук. — Николай Иваныч, буду рядом, не извольте сомневаться. А то вернётся его отпрыск, и Пётр Лексеич не утерпит, побежит сопли подтирать. Во время их разговора с доктором я всё вспоминал, что случилось в гостиной, прежде чем я лишился чувств. Те символы на моей груди, что Тобольский вырезал так старательно, исчезли, и тот последний удар перед уходом во тьму... Мне не почудилось, что хрустнули рёбра, а железный холод проник в самое сердце. — Он изрезал мне всю грудь ножом вот здесь и здесь, и хотел вынуть сердце, — произнес я, перебивая их разговор, выпростал руку из-под одеяла, которым был укрыт по самое горло заботливым Закарчуком, и попытался приспустить бинты. Доктор Дубовинец нахмурился, наклонился и приложил прохладную ладонь к моему лбу. — Нет жара, удивительно, — произнес он. — Не переживайте, Пётр Алексеевич, у вас одни царапины. Рана напротив сердца посерьёзнее, однако и тут волноваться не о чем, вот только бинты снимать не стоит. Завтра я к вам наведаюсь с раннего утра. Если ночью вас залихорадит, пусть Архип Николаевич ставит холодные компрессы. Оставаться в доме, в котором меня чуть не убили, где ещё не подсохла на стенах кровь моих людей, было невыносимо — Закарчук как мог уговаривал меня поехать прочь и переночевать хотя бы в собственной гостинице, однако мысль оставить Лихеевку без присмотра, когда где-то рядом ещё прячется полоумный Тобольский, была ещё более мучительна. Кроме того, стоило представить, как мой сын возвращается в пустой, оскверённый безумцами, окровавленный дом и видит следы бойни, и не знает, что думать и куда ему пойти, как всё во мне восставало. Я решил дождаться его в Лихеевке… Что же, я действительно дождался его там. Ах, если бы я послушал Закарчука!.. Ему хватило мужества остаться со мной в Лихеевке с твёрдым намерением охранять мой покой всю ночь. Дом, однако, оставался пустым недолго. Сначала меня посетил не в меру прыткий следователь, желавший устроить расспрос по горячим следам, а пока Закарчук выпроваживал его, ворвался чудом спасшийся конюх и принялся обнимать меня, тревожа поломанные рёбра. «Успел, Пётр Лексеич, миленький, успел!» — повторял он, а я вспоминал удар в грудь, дурноту, темноту и разговор с душой Наденьки, и отвечал ему мысленно: «Нет, не успел». Я пообещал щедро наградить его за доблесть и отправил посторожить снаружи, у двери, а сам задремал в ожидании Закарчука, который отправился делать мне чай. Очнулся я, когда за окном почти уже стемнело. Свеча не горела, в спальне я был один. Отчего-то я сразу вообразил, что приключилась ещё какая оказия, и Закарчук никак не может с ней справиться, иначе не оставил бы меня так надолго. Я поднялся с постели и обнаружил, что ничего не болит, и бинты под сорочкой на ощупь сухие. Я зажег свечу и отправился искать Закарчука. Идти по пустой Лихеевке было страшнее, чем двадцать лет назад по царству Мануза. Я никогда не боялся темноты, однако теперь, после нападения безумцев, в каждой тени я видел демона, а в тишине слышал бесовской смех. Моё пристанище, моё сокровище, моё приданое превратилось в нечто чужеродное и страшное. Я остановился около лестницы, еле дыша от ужаса, и понял, что в самом деле слышу смех, и доносится он из моего кабинета. Из-под дверей пробивался свет, голосов было несколько, один совершенно точно принадлежал Евгению! — и я распахнул дверь, вне себя от волнения. — Дурак, беги отсюда! — услышал я, прежде чем увидел их всех: Закарчука, отчего-то стоящего на коленях, женщину в чёрном у стены, полускрытую в тенях, и Евгения около двери, ближе всего ко мне. Лицо моего друга было мертвенно-бледным даже при тёплом свете свечей. Я во мгновение ока осознал, что происходит, однако этого мига оказалось достаточно, чтобы Евгений встал за моей спиной и захлопнул дверь. Я обернулся: в руке его был пистолет, подаренный мной, и дуло он направил мне в грудь. К моему собственному удивлению, его предательство не ранило, не ошеломило. В конце концов, Закарчук был прав: я привел в дом чужого человека, взращенного моим врагом. Я ощутил разочарование, печаль, но не удивление. — Опусти это, — произнес я. — Тебе не превзойти выстрел Машеньки. Губы его возмущённо скривились, но он не ответил ничего, лишь наклонил голову, как молодой бычок, и посмотрел тяжело исподлобья. Повернувшись к женщине в тени, я продолжал: — А вы, любезная Кристина Генриховна, отчего прячете лицо? Я с самого начала подозревал, что это вы приложили руку ко всей бесовщине, что творилась здесь в последнее время, и к явлению моего нежданного блудного сына. Она рассмеялась, и низкий грудной смех её был всё тем же, что и много лет назад. Как же он сводил меня с ума! — Знать-то ты знал, Петенька, однако кто ты против меня? — с удовольствием произнесла она и вышла на свет, шелестя платьем, встала около коленопреклонённого Закарчука. Я едва не ахнул: за прошедшие годы Кристина ничуть не изменилась, более того, она казалась едва ли не младше собственного сына. Вероятно, Мануз одаривал подобным подарком каждого прошедшего через обряд подношения, только дядя мой прожил слишком мало, чтобы можно было заметить подобный эффект и у него. Моё оцепенение прервал голос Закарчука. — Уж кого-кого, а блядей Пётр Лексеич за свою жизнь повидал немало, и на всех управу находил, — усмехнулся он. Молодое лицо Кристины оледенело, и она дала ему пощёчину. Голова его качнулась в сторону — насколько я помнил, рука её всегда была тяжёлой — но он лишь рассмеялся: — Брат ваш, помнится, бил сильнее. Она ударила его ещё раз, и снова, так что кровь брызнула на паркет. И пригрозила: — Скажешь ещё хоть слово, и Евгений пристрелит тебя, как собаку. — Нет! — воскликнул я, закрывая собой Закарчука от Евгения. — Я же знаю, чего вы хотите, так я готов дать вам это, но его — отпустите. Кристина смотрела на меня с усмешкой, торжествующе, а я не мог не думать, как же она хороша, неудивительно, что молодой пустоголовый юнец влюбился в неё без памяти. — Евгений просил тебя по-хорошему, Петенька. Просил ведь? — Давайте ваше проклятое завещание, — обречённо произнес я. — Вот только зачем был спектакль с проклятым обществом, зачем это явление блудного сына, попытка убить, зачем вам это всё, чёрт вас раздери?! — О, покойник требует объяснений, — издевательски посмеиваясь, проговорила Кристина и указала пальцем на стол, где я не сразу приметил бумагу. — Не будет вам долгих рассказов, ничего не будет. — Но хотя бы объясните, кто те люди, что изображают моих дядюшку с тёткой, зачем вы меня мучили ими? Актёры из провинциального театра? — Я не знаю, о чем ты, — произнесла она, как мне показалось, с некоторой растерянностью. — Не заговаривай мне зубы. Здесь твоё домашнее завещание, подписи свидетелей уже есть, даже подпись твоего духовника. Осталась лишь твоя и твоего строптивого приятеля для большей достоверности. Ну же, Петенька, всего лишь два росчерка пера, и имение отойдёт твоему законному наследнику. А после отдадим нотариусу. Есть у нас один общий знакомый, что составляет договора так, что не подкопаешься. Только тут заметил я и Тобольского, забившегося в угол. Он наблюдал за происходящим словно издалека, не шевелясь, и я тут же забыл о нём. — Даже не вздумай, братец, — глухим голос произнес Закарчук. — И мне не вздумай эту бумажонку совать. Они нас не пощадят. — Зато детей твоих пощадим, — ответила Кристина, и голос её был как новая пощёчина, от которой Закарчук вздрогнул всем своим телом. — И сын мой к твоей дочери больше не придёт, и пальцем её не тронет. Что мог я сделать тогда? Лишь понадеяться на остатки любви, что были, как мне казалось тогда, в моём сыне. — Я всё подпишу, и он подпишет, только не причиняйте ему вреда! — умолял я, сделав шаг по направлению к Кристине. Она невольно отступила и тут сама же на себя рассердилась за это. — Подай ему бумагу, — велела она, и я принёс, и опустил на пол перед Закарчуком, и, наклонившись, вложил в его безвольную руку перо. — С тебя капает кровь, не запачкай бумагу! — велела Кристина, и Закарчук послушно отёр левой рукой лицо, чтобы капли не упали на завещание. Пустыми глазами он посмотрел на завещание. — Пётр Алексеевич, я не могу тебя предать, — произнес он словно в изумлении. — Даже такой ценой. Никакой не могу. Защити моих девочек. — Не дури, подписывай! Машенька мне самому как дочь, ради неё и меня, подставь ты эту чёртову подпись. Никому и никогда эта пещера счастья не приносила, всем возвращалось сполна, поверь мне! — прошептал я. Помедлив ещё мгновение, он расписался и безвольно уронил руку. Следом торопливо расписался я, дрожащими руками поспешил отдать бумагу Кристине. — Наконец-то, — недовольно произнесла она и приняла бумагу с осторожностью, чтобы не смазались чернила. — Встань на колени подле него. Я покорно выполнил требуемое. В голове моей была такая пустота, словно внутри колокола без языка. — А теперь, Евгений, убей этого, с бородой, — бросила она. — Нет! От него не будет опасности! — воскликнул я, на коленях пытаясь доползти до сына и закрыть своим телом Закарчука. — Он даст мне клятву, что в жизни тебе не навредит! Он же человек слова, он сдержит его. Пожалуйста, пощади его ради меня, ведь есть же в тебе хоть немного любви ко мне, мы одна кровь с тобой!.. Не помню, чтобы в жизни кого-то умолял так же сильно. Даже много лет назад, в карете, когда Наденька решила свести счёты с жизнью, я не отговаривал её так истово. Закарчук был больше, чем друг или брат, за все эти годы он стал частью меня, лучшей и большей. Кто я — никчёмный пустоцвет, мой отпрыск — чудовище; в конце концов, мироздание не зря пытается стереть наш род с лица земли. Но он, связавший по несчастию судьбу со мной, не должен был попасть под проклятье Лихеевых. — Убей меня, лишь меня, прошу, — я ползал у него в ногах, я совершенно обезумел и ухватил его за руки, пытаясь направить дуло пистолета себе в грудь. Он зашипел, как змея, замахнулся и что есть сил ударил меня в лоб рукоятью. В глазах потемнело, я не почувствовал даже, как упал. Сквозь звон в ушах я услышал спокойное: — Давай же, не трусь, змеиное ты отродье. Или только с юными девами в постели воевать горазд? Слабой рукой вытерев кровь, что заливала глаза, я увидел: Закарчук стоял перед Евгением на коленях, но выпрямив спину и гордо вскинув голову. Раздался выстрел, из затылка моего друга плеснуло тёмно-красным, на лицо моё брызнули тёплые капли. Пол содрогнулся от его упавшего тела. Я ощутил себя механизмом, у которого внутри перестали крутиться шестерёнки и колёсики. Даже когда Тобольский ударил меня кинжалом в грудь, я не ощущал этого так явно: что я умер, что жить после того, что случилось, невозможно. Один раз я почти похоронил Закарчука, когда его едва не убил проклятый Рихард, но не может же быть такого, чтобы проклятая немецкая кровь всё-таки довершила начатое! Наверное, именно в этот миг я окончательно перестал считать Евгения своим сыном и наконец увидел таким, каким его описывал Закарчук: отпрыском ядовитого семейства Фогельгезангов; не новым Лихеевым, а сыном Кристины, из которого она взрастила ещё одного Рихарда, против которого я оказался бессилен. — Я не прощу тебя, — прошептал я. — Я не прощу тебя! Он продолжал стоять, держа пистолет в застывшей руке, глядя на мёртвого Закарчука остановившимся взглядом, и ухмылка так и застыла на его лице. Никогда он не был так похож на своего дядю. Кристина расхохоталась и едва не захлопала в ладоши. — Вот и всё, — возбуждённо сказала она и указала пальцем на меня. — Видите, Тобольский, вот он, ваш Мануз, жалкий, распростёртый на полу. Завещание заполнено, его жизнь больше ничего не стоит, и Евгений сейчас вышибет ему мозги. Поглядите, как умирает ваш бог.  Усмешка на лице Евгения стала похожа на гримасу боли, но он послушно принял второй пистолет, который ему вложила в руки Кристина. А я вспоминал, как обхаживал его, как устроил комнату по его желанию, и он оглядывал её с заметным удовольствием, как он благосклонно принимал от меня подарки, с каким самодовольным видом он выслушивал, как я представлял его горожанам. Ему нравилось быть моим сыном, нравилась жизнь в Лихеевке, я знал это, однако он не смел ослушаться матери. — Я любил тебя, — сказал я ему. — А теперь не прощу. — Стреляй, — велела Кристина, Тобольский, встав подле неё, закрыл лицо трясущимися руками. Лицо Евгения стало страшным, и я отвернулся, чтобы не видеть, как мой сын меня убивает. В голову ударило горячо и тяжело, и снова я оказался во тьме. В ней больше не было света. *** Не знаю, сколько был я в беспамятстве, но наконец очнулся от женского крика. Надо мной визжали, рыдали, причитали, и я узнал Аглаю. Я застонал, попытался поднять руку, чтобы остановить её хотя бы жестом. С трудом разлепил глаза: она стояла надо мной с лицом белым, как застиранная простыня. Я попытался что-то сказать ей, но из горла моего вырвался лишь стон; тогда я с трудом, но смог сесть. Аглая закричала ещё сильнее, оступилась, упала и с криком же попыталась отползти, ноги совсем отказали ей от страха. — Прекрати наконец, — взмолился я и со стоном приложил руку ко лбу, покрытому чем-то влажным: это оказалась кровь, но уже не тёплая, а холодная и липкая. Но это было не важно, меня захватило иное ощущение, старое, позабытое, отзвук давнего кошмара. У меня болела голова. Аглая больше не кричала, но сидела на полу и глядела дикими глазами, как если бы я на её глазах превратился в герёза. Я опёрся руками, чтобы подняться, и снова ощутил холодное и липкое под пальцами. Архип! Друг мой лежал рядом, как я запомнил его, с дырой во лбу, с остановившимся взглядом ещё не помутневших глаз, пол вокруг его головы был весь забрызган кровью, чёрными сгустками и осколками костей. Он никак не мог быть жив, и всё же я позвал его, сначала тихо, потом громче, но Закарчук не очнулся и не начал бранить меня за то, что не послушался его. Я так и продолжал бы звать его, но услышал своё имя — и первым делом подумал о Наденьке, неужто она вернулась! — Петенька, — охрипшим, слабым голосом повторила Аглая. — Петенька, скажи мне, ты живой? Что ты такое несёшь, хотелось ответить ей, вот он я, дышу, говорю, мучаюсь от мигрени. Однако боль утраты была ещё сильнее, горло моё перехватило, и я не смог вымолвить более ни звука. Аглая поднялась, приблизилась, вся дрожа, и помогла мне встать. Лёд её рук я ощутил сквозь ткань одежды. — Пойдем отсюда. Давай уложим тебя, и я снова схожу за доктором, — произнесла она. — Нет, — наконец-то вымолвил я. — Никого не зови, никому не говори. Согрей мне воды. И прикрой его, очень тебя прошу. О ком я просил, она поняла сразу, и, оставив меня в кресле за столом, сняла покрывало с дивана, и тело Закарчука наконец исчезло под складками ткани. Я сидел в странном оцепенении, вспоминая то страшное лицо моего сына, то змеиный взгляд Кристины, то видение, в котором меня посетила Наденька, облаченная в солнце. Аглая принесла воды и засуетилась вокруг, оттирая моё лицо. Я очнулся, когда она остановилась, опустив руку с окровавленной тряпкой. — Какая страшная рана на голове, — произнесла она с испугом. — Её надо промыть и зашить, но я не могу, Петенька… — Они думают, что я мертв, и пусть так будет до утра. Помоги мне, Аглая, никому больше я не могу довериться. Глаза её заблестели, она выглядела отчего-то не польщённой, а будто даже виноватой. Тяжко вздохнув, она взялась смывать кровь с остальной головы. Еле выговаривая слова, я рассказал ей и про неудавшееся жертвоприношение, и про визит Кристины, и про смерть Закарчука. Она слушала молча, её ласковые руки перебирали мои волосы, облегчая боль. — Петенька… — вымолвила она наконец. — Столько крови, мне не распутать твоих волос… — Отрежь их, — велел я. Она сделала вздох, будто собираясь возразить, но послушно отправилась за ножницами и бритвой. Вскоре пол вокруг был усеян прядями моих волос, слипшихся, спёкшихся, с кровавыми сгустками, осколками кости и ещё чем-то. Руки Аглаи тряслись, однако она срезала все мои кудри, обмыла голову, зашила рану и забинтовала. — Кончено, — произнесла она еле слышно, неловко повернулась и смахнула таз с водой, а когда он упал с невыносимым грохотом, отдавшимся будто во всём доме, прижала ко рту перепачканную руку и зарыдала. — Иди ко мне, — велел я и крепко обнял её, и не отпускал, пока она не успокоилась. Когда-то я поклялся, что никогда не воссоединюсь с ней более, однако то было в моей прежней жизни, а теперь не осталось никакой. Только лишь Аглая перестала рыдать, как раздались шаги совсем рядом, — я услышал бы их, кабы не Аглая, — распахнулась дверь, и в кабинет ворвалась Наталья Закарчук с масляной лампой в руке. Она мельком взглянула на меня, потом на тело, укрытое покрывалом. Я не успел её остановить, не успел сказать и слова, как она метнулась к нему и откинула, обнажив лицо. — Наталья, стой! — произнес я уже тогда, когда ткань выскользнула из её ослабевших рук, и вслед за ней сама женщина повалилась на пол. Мы перенесли её на диван, Аглая принесла чистой воды и нашатырь, но сколько мы ни пытались привести её в чувство, она оставалась неподвижна, лишь лицо потеряло последние краски. Я осознал вдруг, что скоро и она отойдёт вслед за мужем. — Аглая, побудь снаружи, — велел я. Она молча подчинилась, а я взял стул и сел рядом с диваном, взял холодную руку её в свою. Я сидел подле её смертного ложа, рядом с этой неприятной и некрасивой женщины, с которой враждовал столько времени, и не было у меня никого ближе в эти мгновения. Нас рассорила нелепость, моя мимолётная блажь, о которой я столько сожалел спустя годы, и все эти годы считал, что Наталья ненавидит меня за неё. Случилось это вскоре после суда над Кристиной и моего вступления в наследство. Для нашего «водяного общества» я тогда из нищего и ничтожного человечишки превратился в завидного жениха. Не избалованный ранее женским вниманием, я стал излишне самоуверен, я ощутил свою власть над их сердцами. Архип и Наталья только поженились и ютились во флигеле-пристройке к дому Закарчуков. После, когда сестра его, Елена Николаевна, родила уже четвертого отпрыска за четвёртый год, а Наталья носила под сердцем Татьяну, я уговорил Закарчука бросить свою чиновничью работу и перебраться с семейством ко мне, и измученная беременностью и чужими детьми Наталья не имела сил возражать. Мы отмечали новоселье, я засиделся в их крыле. Мы выпили крепкую наливку матушки Закарчука, он на пьяную голову сделался неприятен и начал отпускать остроты жене. Я же, оставаясь трезвым и в здравом уме, защищал её и осаживал, когда шутки становились чересчур обидными. Когда Закарчук наконец задремал, бормоча что-то сквозь бороду, я помог Наталье отвести его в спальню. Ещё с первого знакомства она относилась ко мне настороженно из-за разных сплетен вокруг, из-за моей тогдашней наглости и бесстыдства, и в тот вечер в пустой голове моей родился план… мести? Не только лишь обида вела меня, заодно я решил проверить, насколько стал неотразим в женских глазах. Наталья была обижена на Закарчука, она находилась на том моменте брака, когда юная жена только-только узнает своего супруга, и её кажется, что совершила огромнейшую ошибку в своей жизни. Я начал расспрашивать её об учительском деле, а после, уловив некое сходство с покойной Наденькой Беспаловой, заговорил о книгах, которые она любит, и рассказал о собственной огромной библиотеке, пообещал сводить туда. Она была несчастна, и уязвима, и беременна, женщины в подобном положении подчас и вовсе теряют рассудок, а я — я был красив и участлив, я дал ей душевное тепло и сочувствие, и Наталья растаяла. Она не отняла свою руку, когда я коснулся её пальцев, ей нужно было утешение, и в самый последний момент, когда — я был уверен в этом — она не отказала бы мне в поцелуе, я остановился. Наталья очнулась и пришла в ужас от того, что едва не случилось, я же, холодно распрощавшись и дав понять, что осуждаю её распутство, покинул их крыло. Внутренне я ликовал: в очередной раз я доказал свою неотразимость, потешил уязвлённую Кристиной мужскую гордость и заодно досадил неприятной женщине, отобравшей у меня единственного друга. Однако мимолётная шутка обернулась враждой на годы, на неё наросли новые обиды и попрёки, Наталья обвиняла меня во всех мыслимых и немыслимых преступлениях, а я не упускал возможности припомнить ей былое, намекая, что и она не без греха. Теперь всё ушло, всё стало таким пустым, когда Закарчук погиб. Мы оба осиротели, и не у кого было искать утешения, кроме как друг у друга. Вот только и она теперь могла покинуть меня. Я говорил ей это — что дочери не могут разом лишиться и отца, и матери, что, как бы ни было тяжко, негоже хоронить себя с ним. Даже вспомнил тётушку, будь она неладна, которая долго держалась после смерти Аркадия Ивановича и была вознаграждена в конце концов. Да, так оно и вышло — слово за словом я рассказал ей всю историю двадцатилетней давности, начиная со сказок Джалили и заканчивая истинными мотивами Кристины и её подручных — зачем на самом деле они отняли у меня дом. Рассказал, каким храбрым был Закарчук, как он чуть не погиб, защищая меня. Судьба догнала его много позже. Даже сообщил о том, что видел Аркадия Ивановича не так давно с женой его, и они снова были вместе и выглядели счастливыми. — Мне так страшно, я не могу решиться на задуманное, — сказал я ей, когда за окном была уже глубокая ночь и горло моё саднило от долгого рассказа. И вдруг её ледяные пальцы в моих потеплели, она приоткрыла глаза и погладила меня по руке, слабо, но с благодарностью, а после снова сомкнула веки. Это решило всё. Я подошёл к телу Закарчука, наклонился, откинул край простыни и поцеловал окровавленный, изуродованный лоб. Пусть разум мой леденеет при мысли о грядущем, но воля тверда. Зачем я пишу напоследок эти строки? Пожалуй, стремлюсь оставить хоть часть себя прежнего, хотя бы здесь, цепляясь чернилами за поверхность бумаги. Больше от меня, Петра Лихеева сорока двух лет от роду, после этой ночи не останется ничего. Друг мой Закарчук, свидимся на том берегу.