только один шрам

До отбоя оставался без малого час, когда староста-пятикурсница, страшно смущаясь и не зная, куда деть глаза, передала Гарри записку в конвертике с хогвартской печатью. Его просили зайти в кабинет директора после ужина, цель посещения в записке указана не была. — Тогда я пошел, — сказал Рон, заглянув ему через плечо и прочитав приглашение. — Нужно еще отправить письмо Джорджу о результатах переговоров с поставщиком. Рон теперь совмещал учебу и помощь Джорджу с его магазином в Косом переулке. Гарри считал, что Рон завалит экзамены. Вчера Рон ушел из Хогварста в Хогсмид ради встречи с местным ремесленником — мастером рождественских елочных игрушек — Джордж хотел заказать у того большую партию бесконечных сахарных сосулек, которые во всей Британии умел изготавливать по своему особенному рецепту только этот старый волшебник; Джорджу так и не удалось самому разгадать рецепт, и он послал на передовую Рона. «С Фредом вместе они бы точно раскусили старого мошенника», — вздохнул вчера тот, прежде чем сбежать с урока зельеварения на переговоры с мастером игрушек. Слизеринский стол, когда Гарри проходил мимо, был непривычно тих. Он выбрал долгий путь. Шел по пустым коридорам и лестницам, вслушиваясь в собственные гулкие шаги. После войны древние, прежде казавшиеся монолитными, стены Хогвартса стали в глазах Гарри хрупкими, как папиросная бумага. Замок из камня и мрамора, стекла и драгоценных камней, таящий в себе тысячи секретов, которые копились здесь веками, одним жарким летним днем, когда они втроем прибыли сюда, чтобы помочь с восстановлением школы, предстал перед Гарри тем, кем он являлся на самом деле — ветхим старцем, мудрым, но слабым телом, почти что духом — страшно и моргнуть с ним рядом, не то что коснуться ладонью холодной стены. Каждый раз, когда ему приходилось в одиночестве прогуливаться по коридорам школы — а теперь это случалось куда чаще, чем в былые годы — у Гарри сжималось сердце от мысли, как близко они были к тому, чтобы потерять Хогвартс. Место, в котором он вырос и обрел семью, место, которому отдал свое сердце учителя Дамблдор, место, за которое МакГонагалл и ее студенты были готовы стоять насмерть, и где многие из них провели последние страшные часы своей жизни. Символ: мира, свободы, самой магии, которой пропитан каждый клочок земли в десятках километров вокруг замка. Он хранил и воспоминания и секреты Гарри. Тайные лестницы и подземные проходы, про которые никто из ныне живущих, кроме Гарри, Джорджа и, может быть, Филча не знал; первая метла, ночные вылазки под мантией невидимкой, разбитый фонарь в Запретной секции библиотеки, крутая лестница Астрономической башни, ступеньки-обманки, тихий плач Миртл за несколько дверей от него, гобелены с троллями, пустая стена с невидимой дверью в Выручай-комнату и сотни и сотни других лоскутков, сотканных в единое полотно его детства среди этих стен. Гарри успокаивал длинный вояж по школе, он шел не спеша, сунув руки в карманы, и вспоминал старые годы своей учебы в Хогвартсе — беспокойные, но сейчас кажущиеся историями из любимой страшной сказки, которую нет-нет, да рука так и тянется прочитать заново… до шестого курса. Он не заметил тогда — был слишком увлечен занятиями с Дамблдором, слежкой за Малфоем, Джинни — но именно в этот год вся привычно суматошная жизнь медленно начала рушиться, теряя по кирпичику саму себя, как в магловской игре «Дженга», где постепенно в самом низу башни из нескольких дощечек вдруг не остается одна единственная, на которой стоит, отчаянно раскачиваясь, хрупкая щербатая башенка. Сверху появлялись новые дощечки: еще горящий азарт поиска крестражей, внезапная, яркая, как бенгальский огонь, влюбленность, квиддич, Принц Полукровка. Гарри привык к трудностям, и тогда ему казалось, что несмотря ни на что, жизнь летит вперед, что ему многое предстоит, что борьба не окончена. А потом погиб Дамблдор, медальон оказался пустышкой, на свадьбе появился серебряный патронус, пыльный фантом на Гриммо, 12 до смерти напугал Гермиону и потянулись месяцы и месяцы скитальчества и погони за призраком. Гарри вспоминал восемнадцатый год своей жизни, как агонию страшной болезни, и жжение в его груди от пережитого ужаса то и дело заставляло его просыпаться глубокой ночью на мокрых от пота простынях. Все это — и правда, будто ночной кошмар, но в последнее время Гарри стал замечать кое-что среди всех воспоминаний, что не давало ему покоя все больше и больше… Меловое лицо, залитое слезами, такие же — словно мерзлый снег, волосы, красные разводы на воде, смертельный ужас — Гарри или его? — не разобрать — как воздание за грехи. Драко Малфой, с которого все началось: не Волан-де-Морт, не крестражи, не война, но падение башни из деревянных дощечек, замедленное лишь масштабами катастрофы. Алые цветы на школьной белой рубашке Малфоя и его настоящие, горькие слезы были знамением, которого Гарри не понял в тот страшный день. Профессор Снегг спас жизнь истекающего кровью Малфоя, прошептав волшебное заклинание, которого Гарри так никогда и не узнал. Может быть, с его помощью Гарри смог бы спасти и самого Снегга, так мучительного умиравшего у него на руках? Чуть больше, чем через месяц после Сектумсемпры, Малфой, отчаявшийся и до смерти перепуганный, почти опустил палочку перед Дамблдором на вершине башни, а Дамблдор обратился к Снеггу с мольбой, и рука зельевара не дрогнула. Алые цветы были знамением — смерти, начала конца. Но Гарри этого не понял. При МакГонагалл директорский кабинет превратился в обиталище одновременно и аскетичное, и очень шотландское: неисчислимые причудливые золотые приборы больше не громоздились на полках и тумбах, не прятались в потайных ящичках и за стеклом высоких стеллажей, все поверхности теперь занимали в основном книги и кожаные папки с документацией, расставленные в идеальном порядке, даже предыдущие директора школы на своих портретах держались как-то прямее, чем прежде, — МакГонагалл и их застращала, подумал Гарри, чувствуя тепло ностальгии по временам, когда бывший декан частенько распекала Гриффиндор за какую-нибудь выходку; глаз, однако, скользя по кабинету, то и дело натыкался на пестрые салфетки в шотландскую клетку, а на столе нового директора Хогвартса, как прежде в ее кабинете преподавателя трансфигурации, стояла красивая жестяная банка — с имбирным печеньем, догадался Гарри. За открытым окном кружились в вальсе снежные хлопья. Директора на рабочем месте не было, а в центре композиции, словно героиня бытового портрета, какие Гарри наблюдал по дороге до кабинета, в кресле для гостей (высоком, с клетчатой обивкой) спиной к двери восседала Гермиона. Волосы ее были собраны высоко на затылке, но все равно как-то оказались взъерошены, она держала волшебную палочку высоко над головой, то плавно водя ею в воздухе, то слегка помахивая, и тогда, следуя велению палочки, золотое свечение вокруг девушки начинало, то рябить и сгущаться, то вновь ослабевало. Гарри застыл на пороге, не зная, как дать знать Гермионе о своем приходе так, чтобы не напугать ее и не испортить… то, чем она была теперь занята. Вдруг свечение разгорелось ярче, чем когда-либо прежде, засверкало, будто золотая пыль, пошло волнами, и вот вокруг Гермионы уже плавали в воздухе несколько полупрозрачных золотистых колец эллипсовидной формы, окружив ее на манер модели солнечной системы, как если бы Гермиона была Солнцем. Потом кольца так же стремительно, как появились, замерцали и растаяли. В кабинете стало значительно темнее, а волосы Гермионы вздыбились, будто наэлектризованные. — Впечатляет. Что это было? — спросил Гарри, продолжая стоять за спиной подруги. Та дернулась, ойкнула, что-то выпало из ее ладони, но Гермиона тут же выпалила «Левиосо!», и в пространстве между нею и Гарри повис небольшой золотистый шарик на цепочке. — Гарри! — Гермиона обернулась к нему, тяжело дыша, и смерила его строгим взглядом. — Нельзя же так врываться! — Я тут уже несколько минут стою. Боялся помешать, — виновато пожал Гарри плечами. — Так, что ты делала? — он неловко попытался сменить тему. Гермиона посмотрела на него уже не так строго и подхватила золотой шарик, все еще болтающийся в воздухе. Она повертела его в ладонях, кусая губы, будто раздумывая, потом осторожно подняла взгляд на Гарри. — Вообще, мне нельзя никому об этом рассказывать… — Да ладно тебе… — Ну, не перебивай меня, Гарри Поттер! Мне нельзя об этом рассказывать, но раз ты уже ворвался сюда,. — Ничего я не ворвался! Прости, я молчу. — … так и быть. Иди сюда, — она присела на краешек кресла и повела рукой в сторону второго такого же, чтобы Гарри сел напротив. Золотой шарик она положила на подушечку внутри большой деревянной шкатулки, которую Гарри прежде не заметил. — Помнишь, тогда в министерстве мы расколотили все существовавшие на тот момент маховики времени? — заговорщическим тоном спросила она, когда Гарри сел. — Конечно. — Так вот, оказалось, что не все! — лицо Гермионы сияло. — Когда из этого кабинета выносили вещи Дамблдора, все происходило под руководством — тогда еще профессора — Макгонагалл. Она не хотела, чтобы министерские работники копались здесь, ну, и, собственно, не позволила этого. Тогда-то она и обнаружила этот самый маховик! Директор считает, что Дамблдор сам сконструировал и создал эту модель. Она позволила мне изучить его, потому что я собираюсь заниматься исследованиями в области экспериментальной магии. Возможно, только мы вдвоем, ну, и ты теперь, во всем Хогвартсе знаем о его существовании! Только представь — появилась возможность восстановить наши знания о маховиках времени и даже когда-нибудь воссоздать утерянную технологию! Гермиона светилась, как рождественская елка, взволнованным шепотом рассказывая Гарри эту историю. Он улыбался, наблюдая, как она радуется чему-то после стольких месяцев лишений и боли. Война, окончившаяся всего несколько месяцев назад, на всех оставила свои следы, но Гарри все лето казалось, что Гермиона, стойко державшаяся молодцом в течение долгих месяцев их путешествия, вот-вот переломится, как почти догоревшая спичка, под тяжестью потерь и пережитых испытаний. Ее нервы то и дело сдавали еще задолго до Битвы за Хогвартс, но после того, как все, наконец, закончилось, Гермиона слегла на три недели, ослабев окончательно. Она почти не могла есть и спала по двадцать часов в сутки, не имея сил даже на то, чтобы храбриться и корить себя за бездействие, когда все остальные оплакивали погибших, давали показания на судах Пожирателей, искали пропавших без вести и занимались другими важными делами. Разбитый смертью Фреда Рон, сгорбленный и повзрослевший на десяток лет, часами сидел у постели Гермионы, и складки вокруг его рта волшебным образом разглаживались, когда он смотрел, как спокойно она спит. Иногда к нему, как ни странно, присоединялся такой же подавленный и будто бы все еще не пришедший в себя Джордж, и они тихонько шептались время от времени, умудряясь не будить при том Гермиону. Зато сейчас у нее был здоровый цвет лица и даже появился прелестный румянец на щеках. Гарри пожалел, что Рон не видит свою возлюбленную в эту минуту. — И как? Он работает? Что ты думаешь? — спросил он. — Думаю, что да, работает, — серьезно сказала Гермиона. — Правда, немного иначе, нежели тот, которым мы с тобой воспользовались на третьем курсе. Он даже проще в обращении — вместо того, чтобы отсчитывать повороты песочных часов, нужно просто подумать о времени, в которое хочешь переместиться, и провернуть часы всего один раз. — Как трансгрессия? — Да! Только перемещение происходит во времени. — Наверняка очередное авторское новшество Дамблдора. — Скорее всего, так и есть. Все найденные мною материалы говорят о том, что такой техники никогда прежде не существовало — для путешествия во времени необходимо было проворачивать часы маховика определенное количество раз. — А что ты сейчас делала? Гермиона моргнула. — Перемещалась. — Во времени?! — Всего на пять секунд, не более того! И я бы не стала рисковать! — Гермиона будто оправдывалась. Гарри это позабавило, в конце концов, он был последним человеком, от которого Гермиона могла бы услышать просьбу быть осторожнее. — О да, ты совсем не рисковая, — едва сдерживая улыбку, поддел он подругу. Гермиона весело фыркнула. — Так зачем ты пришел? — спросила она. — Мне принесли записку с приглашением в кабинет директора. Зачем, не знаю. — Ах, да! — спохватилась Гермиона. — Директор МакГонагалл попросила меня передать это тебе, если она не успеет вернуться к твоему приходу, — девушка встала, обошла Гарри и открыла дверцу одного из стеллажей. — Из Корпуса подготовки мракоборцев* пришел ответ на твое резюме, — Гермиона принялась листать папку. — Ты что, за секретаря здесь? — поднял брови Гарри. — Ну, почти, — улыбнулась Гермиона, не глядя на него. — Постой-ка, они ведь отклонили мою заявку. Сообщили, что не могут принять меня без школьного диплома. — Не знаю, прочтешь сам. У них там, кажется, поменялась система. Людей им точно сейчас не хватает, так что, возможно, тебя примут раньше, если ты закончишь школу экстерном, уже в январе–феврале… Да где же эта бумажка? — Гермиона принялась заново листать документы. Гарри не смотрел на нее. Его внимание вдруг привлек маховик времени, покоящийся на своем красном бархатном ложе; золотые ободы вокруг хрустальных часиков с белым песком внутри блестели, словно крылышки снитча на солнце, что-то так и тянуло Гарри прикоснуться к ним. Красный и белый, золото и хрусталь, красный и белый, слезы и кровь… Мысли Гарри уплывали куда-то далеко, он едва поспевал за ними. Рука сама потянулась к шкатулке. «…нужно просто подумать о времени, в которое хочешь переместиться, …». Когда-то все началось и произошло — удар за ударом, как жгучие укусы змеи, белый, кровь и слезы. Что-то, что не давало ему покоя уже несколько месяцев, пятно в его воспоминаниях, одновременно яркое и расплывчатое, что-то, что он не понял — или понять не захотел. Он отчетливо помнил тот день. Гарри осторожно взял в руки и провернул крохотные золотые песочные часы прежде, чем успел подумать о том, что собирается делать. Крик слишком поздно поднявшей голову Гермионы уже не достиг его ушей.

***

Когда круговерть перед глазами, наконец, прекратилась, Гарри оказался в том же кабинете, но Гермионы рядом не было, за окном стояла глубокая ночь, а всевозможные магические приборы Дамблдора гудели и жужжали вокруг как ни в чем не бывало. В углу Гарри увидел знакомый омут памяти, что-то больно кольнуло в его груди, и он отвернулся. В кабинете никого не было и царил полумрак — только несколько свечей горело у дальней стены, Фоукс дремал на своей жердочке, спрятав голову под светящееся багрецом крыло. Гарри надел на шею цепочку и спрятал маховик под мантию. В любую минуту мог войти Дамблдор. Дамблдор, который вскоре должен будет погибнуть. Гарри охватило на миг безумное желание отыскать бывшего своего учителя и предупредить обо всем. Неважно, что теперь Гарри знал историю от начала до конца! Неважно, что Дамблдор почти добровольно пошел на смерть! Неважно…! Гарри уже успел схватиться за ручку двери, но вдруг остановился: нельзя так ломать свершившееся, нельзя, следуя отчаянному порыву, разрушить все, что и без того досталось им непомерной ценой. Но как же он хотел увидеть старого волшебника еще раз, живым, не смотрящим лукаво с портрета, но видящим его, Гарри, насквозь через очки-половинки! Он постоял так, держась слабыми пальцами за дверную ручку, борясь с внутренней дрожью. Позади заворчал Фоукс. Гарри обернулся: феникс проснулся и смотрел на него блестящими умными глазами… нет, не умными вовсе — старыми и мудрыми. Впервые в жизни Гарри пришло в голову, что Фоуксу, наверное, не одна сотня лет, или он, как минимум, ровесник самого Дамблдора. Сколько же повидала эта птица? — Здравствуй, Фоукс, — тихо поздоровался Гарри. — Не выдавай меня, пожалуйста. Фоукс склонил красивую голову, будто с любопытством, а потом — Гарри не успел даже вздохнуть — вдруг взлетел со своего насеста под потолок кабинета и, сделав круг, опустился на плечо Гарри. В расцвете сил Фоукс был огромен, и сердце Гарри колотилось, как сумасшедшее — не ясно, от ужаса или восторга. Феникс ласково взъерошил волосы на его затылке и снова тихонько, мелодично заворчал. — Спасибо, — шепотом выдохнул Гарри. Феникс взлетел, обдав его волной теплого воздуха, и вернулся на насест, но не спрятал снова голову под крыло, а смотрел теперь на Гарри — тому показалось, что — очень внимательно. Будто что-то хотел сказать. — Ты ведь понял, что я не тот Гарри? То есть, что я не отсюда? Феникс медленно моргнул и взъерошил перья. — Извини, что разбудил тебя. На этот раз феникс слегка раскрыл крылья и издал музыкальный, но резкий звук. — Мне нужно уйти? Хорошо, уже ухожу. До свидания. Фоукс удовлетворенно зашелестел перьями, когда Гарри осторожно прикрыл за собой дверь. Странно было идти ночью в потемках по коридорам Хогвартса без мантии-невидимки. В любой момент Гарри могли поймать, Филч или кто-то из преподавателей. А может, он сам? Он, шестнадцатилетний, в очередной раз выбравшийся на ночную прогулку по замку? Гарри никак не мог вспомнить, покидал он спальню в эти дни ночью или нет. Пришлось выбрать не самый быстрый, но самый темный и, как ему показалось, самый беспрепятственный путь. Он направлялся в больничное крыло. Узнать, в правильное ли время он попал, было невозможно –Дамблдор не держал в кабинете календаря, но за окнами замка совершенно точно стояла весна, а ночь была на удивление теплой. Он надеялся на… но в общем-то он пока и сам не знал, на что. Дверь в больничное крыло оказалась не заперта, все койки, кроме дальней, пустовали. Под высоким сводчатым потолком плавали шары света, бледные, как маленькие луны, их свет мягко разливался по палате и не резал глаз. Дверь в покои мадам Помфри была заперта, а значит, и путь был свободен, но Гарри почему-то медлил. Койка в конце палаты, наполовину прикрытая ширмой, одновременно притягивала его и страшила. Он прислушался. В абсолютной тишине легко расслышать дыхание спящего — во сне человек дышит глубже, дневная тревога не достигает его сердца, а ночь, словно купол, охраняет его грезы. Но Гарри как ни прислушивался, смог уловить только тихое поскрипывание распахнутых ставен и ночной оркестр насекомых, обычный для поздней весны. Наконец, он собрался с духом и сделал первый шаг к постели больного, как вдруг за ширмой зажегся маленький белый огонек. Гарри так и застыл с поднятой на пару сантиметров от пола ногой. — Люмос Максима, — раздался скрипучий голос. Шар света стал больше и ярче, поплыл к потолку к остальным. Ширма отъехала в сторону. — Кто здесь? — спросил Драко Малфой. Он выглядел напряженным, но не злым или раздраженным — только очень уставшим; и бледным в слабом свете, словно мертвец. Даже когда Малфой узнал Гарри, выражение его лица почти не изменилось, он только смерил его непонятным взглядом — будто вот-вот был готов выплюнуть оскорбление, но почему-то молчал. Гарри стоял, не шевелясь, не зная, что сказать. Неловкую паузу окончил Малфой, спросив: — Пришел добить меня? — его тон был безэмоциональным, ровным, будто звукозапись голоса, объявляющего станции метро, — если бы владельца этого голоса во время записи держали под прицелом. По лицу было почти не угадать, по голосу — не услышать, но Малфой был весь натянут, как слишком тугая скрипичная струна. — Ты первым собирался проклясть меня Непростительным. Еще неизвестно, кто кого тут может «добить», — спокойно ответил Гарри. Он еще не решил, выдать Малфою тайну своего вторжения или нет, поэтому пока решил притвориться, что он — шестнадцатилетний Гарри. Малфой нахмурился. — Чего тебе надо, Поттер? Не хватило наказания профессора Снегга? Хочешь еще отработок? Думаешь, я тебя не сдам? — А ты сдашь? — Гарри так и продолжал стоять у самых дверей больничного крыла, что было не очень удобно — приходилось повышать голос, чтобы Малфой мог его услышать, а значит, риск разбудить мадам Помфри стократ возрастал. — Можно я подойду поближе? — спросил он, не дожидаясь ответа на первый вопрос. Малфой моргнул, потом кивнул немного ошарашено. Гарри приблизился к его постели и встал у изножья кровати. — Так ты уже знаешь про мое наказание? — Ты пропустишь свой драгоценный матч, ага. — Ты рад? — Что? — с каждым вопросом светлые брови Малфоя поднимались все выше и вот-вот должны были исчезнуть под растрепанной челкой. Растрепанной… Гарри почти никогда не видел Малфоя таким, лишенным лоска, только во время матча по квиддичу или очередной глупой драки. Даже будучи живой тенью, в которую его бывший школьный недруг превратился на шестом курсе, Малфой не позволял себе выглядеть неопрятно. — Ты рад, что меня лишили квиддича и свободных суббот из-за того, что случилось? Тело Малфоя сотряс нервный смешок. Потом еще один, и еще. В конце концов, Малфой весь целиком задрожал от беззвучного смеха. Он низко склонился над согнутыми коленями, обнимая себя за живот, и мотал головой. Гарри испугался, что у него началась истерика. — Ну… ну, ты и дятел, Поттер, — с трудом выдавил Малфой, уже даже не понижая голоса. — Да плевать я хотел на тебя, на квиддич, на субботы! — он поднял лицо к Гарри, серые глаза превратились в два темных камня — мрамор в глубокой воде. Гарри метнулся к нему и закрыл искаженный дрожью рот ладонью. Губы Малфоя под его рукой были обветренными и горячими, его лихорадило. Очень вовремя на ум пришло старое заклинание: «Оглохни!» — Гарри направил палочку на дверь кабинета мадам Помфри и замер, гипнотизируя деревянные панели взглядом. Ничего не происходило. Тем временем Малфой пришел в себя и вцепился в запястье Гарри, пытаясь освободиться. Гарри выпустил его и отсел подальше. — Не трогай меня, понял?! — злобно прошипел Малфой, прижимая к себе колени. Он выглядел скорее, как напуганный кот, чем кто-то, кто смог бы сопротивляться, если бы Гарри решил не отпускать его. Малфой, шестнадцатилетний, худой и раненый, на ощупь оказался, как бумажная кукла, какую легко может унести ветер. Гарри примирительно поднял руки. — Извини меня, — просто сказал он. Малфой странно, едва заметно дернулся, но промолчал. Он не глядел Гарри прямо — водил глазами по лицу, по лбу, щекам, шее — Гарри почти мог почувствовать прикосновение этого настороженного взгляда. Зрачки у Малфоя были слегка расширены, вероятно, из-за лекарств, отчего напряжение в его взгляде смешивалось с сонливостью. Потом Малфой спустился ниже, рассматривая плечи Гарри под мантией. Заметит ли, что тот с их последней встречи не только отрастил волосы, но и вдруг вырос на целых два дюйма и раздался в плечах? Гарри надеялся, что нет. И, конечно, в ту же секунду Малфой, противный хорек, пробормотал: — Что это с тобой случилось за полдня? — Что случилось? — Ты выглядишь по-другому, придурок, — закатил глаза Малфой, а затем отодвинулся от Гарри подальше и стал рассматривать внимательнее. — Волосы… и мне наверняка не кажется, ты стал выше… — задумчиво протянул он. — Ты просто еще не пришел в себя. — Чушь. Ты мне не глаза выцарапал, — фыркнул Малфой. — Как это возможно? — Тебе кажется. Малфой, видимо, устав спорить, только вздохнул и откинулся на подушки. В его позе на краткий миг вдруг промелькнула былая вальяжность, с какой он нередко раньше сидел за партой и совершал променад по школе во главе стайки слизеринцев. — Чего тебе надо, Поттер? Гарри до сих пор и сам не знал, по какой причине затеял эту авантюру. Он не мог ничего исправить — он знал это, как знал, что прошлое составляет наше настоящее, а настоящее — будущее, что именно пережитое приводит нас в ту точку на линии жизни, где мы теперь находимся, и это не тот порядок, который человек может поменять. Он понял это, потеряв стольких своих любимых за восемнадцать лет. Каждый из них пришел в жизнь Гарри и жизни других людей, чтобы сыграть свою роль и быть вечно любимым в сердцах тех, кто продолжает свой путь под небесами. Гарри знал, что его мать умерла во имя жизни своего сына и навсегда запечатлела свой образ в нем; знал, что она жила и была счастлива, не взирая на бушующую вокруг войну, что Лили Эванс была одной из тех, кто спас душу Римуса Люпина, а Лили Поттер была той, кто любил так беспредельно, что против ее любви оказалось бессильно самое древнее зло. Гарри не мог уберечь Драко Малфоя от его ошибок, но он мог попытаться дать этому мальчику, сидящему на больничной койке перед ним, надежду. Он не знал, откуда взялось это безумное, почти нелепое сочувствие. Спустя какое-то время после войны Гарри обнаружил, что собственное сознание подводит его — он начал забывать пережитое. Не мог вспомнить порой детали вылазки в Годрикову Впадину — снег, могилы родителей, змея — все это то всплывало в его голове, то вновь укрывалось черной завесой, и он не помнил ничего. То же случилось с Битвой за Хогвартс, со смертью Снегга, с Адским пламенем, пожравшим Выручай-комнату. Чем ближе было событие к моменту смерти Гарри, тем чаще он не мог воскресить его в своей памяти. Темную прогалину в Запретном лесу, свиту Темного Лорда и его самого Гарри не помнил вовсе вот уже несколько месяцев. Однако он помнил холодные, мягкие пальцы, коснувшиеся его, когда он пришел в себя, и тихий, взволнованный женский голос. Мать, потерявшая свое дитя. «Посттравматическое расстройство», — заключил врач в Святом Мунго и прописал Гарри снотворное. Гарри же восстанавливал пустоты своей памяти по крупицам, не желая забывать. Он вспоминал: жжение от жалящего проклятья Гермионы, перекошенное страхом и внутренней борьбой лицо Драко, белый слепой дракон и плавящееся золото, дементоры в министерстве, серебристая лань в лесу, избитый Невилл, Джинни обнимает его при встрече, Рон и Гермиона целуются за гобеленом в самом пекле Битвы, Фред смеется в последний раз в жизни, Драко опускает палочку на Астрономической башне, «Не убивайте его!» — кричит Драко Крэббу и Гойлу, плечи Драко сотрясаются от рыданий в туалете для мальчиков, злой и облепленный грязью с головы до ног тринадцатилетний Драко щурится на него из-под челки, смешной беловолосый мальчишка, до зубного скрежета самодовольный, протягивает ему руку в их первый день в Хогвартсе. — Знаешь, я бы и сейчас не пожал тебе руку… Кажется, сегодня ему было судьбой предписано вводить Малфоя в ступор раз за разом. — Вот как? — протянул тот. — Думаю, да. Друзей бы из нас не вышло, ты всегда слишком задирал нос. — А золотой мальчик Гарри Поттер у нас святой, так, что ли? — прищурился Малфой. Забавно, но кажется, его самолюбие до сих пор страдало от того отказа шестилетней давности. — Ни разу не святой. Но признай, ты всегда был невыносим. У тебя даже нет настоящих друзей, только подпевалы и… — Замолчи, — резко прервал его Малфой. — Зачем ты все это говоришь? Что тебе от меня надо? Пользуешься тем, что я не могу ответить? — кажется про свою палочку, спокойно лежащую себе на тумбочке, Малфой позабыл. Гарри помедлил, рассматривая Малфоя с головы до ног. Тот подозрительно покосился на него и машинально натянул одеяло повыше. Подумать только — этот ребенок в больничной пижаме через месяц впустит в Хогвартс Пожирателей смерти и попытается убить Дамблдора. — Пойдем погуляем? Там тепло, или я дам тебе свою мантию, — наконец, после минуты раздумья предложил Гарри. — Ты сошел с ума, Поттер, — вздохнул Малфой. Кажется, он окончательно уверился, что Гарри тронулся умом и теперь без дела слоняется ночью по школе и пристает к несчастным, оказавшимся на его пути. — Я серьезно, пойдем. Когда ты в последний раз просто гулял? — Гарри встал с койки и принялся расстегивать крючки на своей мантии. — Что ты делаешь, псих?! — зашипел на него Малфой, но Гарри не слушал. Он стащил мантию, перебросил ее через руку и, нашарив в складках одеяла запястье Малфоя, потянул того наружу. От ужаса Малфой почти не сопротивлялся и позволил поставить себя на пол, потом завернуть в гриффиндорскую мантию и даже обхватить за плечи. Его палочка так и осталась лежать на прикроватной тумбочке, и безоружный, почти обездвиженный, еще слабый от потери крови и лекарств (Гарри думал о том, что Гермиона начистила бы ему уши за такое обращение с больным) Малфой только тихонько пискнул, вцепившись в свитер Гарри, когда по велению волшебной палочки второго они поднялись в воздух, перемахнули через подоконник прямо в открытое окно и опустились на мягкую, покрытую росой траву. В ту же секунду Малфой вывернулся из объятий Гарри и отскочил на несколько шагов, затем сбросил мантию прямо на траву и весь надулся от гнева. Гарри приготовился ждать окончания бури. Однако криков и возмущений не последовало: Малфой глубоко вздохнул, прикрыл на миг глаза, затем нагнулся за мантией и снова в нее завернулся — ночи уже были теплыми, но точно не подходили для прогулок в одной тонкой хлопчатобумажной пижаме. — Ладно, Поттер. Валяй. Может быть, я умру от воспаления легких, и все это закончится еще быстрее, чем должно, — он совершенно не элегантно протопал к ближайшей каменной скамейке и плюхнулся на нее с видом человека, который не собирается никогда больше вставать с занятого места. Гарри присел рядом. Потом подумал и направил на Малфоя палочку, применив согревающие чары. Тот приподнял бровь: — Спасибо? — то ли поблагодарил, то ли спросил. — Кажется, это первый раз, когда я слышу от тебя это слово, — усмехнулся Гарри. — Помести чары в стазис, умник, тогда они продержатся какое-то время, — вместо ответа сказал Драко. Гарри так и сделал. Они посидели в молчании несколько минут. Окрестности Хогвартса жили своей ночной жизнью, в тихом блаженстве не подозревая о крови, которой совсем скоро окрасится зеленая трава. Гарри решил, что лучше смотреть на небо. Он попытался найти созвездие Большого Пса, но то ли звезды были слишком высоко, то ли было уже не то время года, и у него ничего не вышло. — У всех в вашей семье имена, связанные с астрономией? — спросил он. Малфой в очередной покосился на него, как на ненормального. — Мою мать зовут Нарцисса, — кисло ответил он. — Да, конечно. Мне стоило подумать. — О, не знал, что ты умеешь. Гарри фыркнул. — Что? — возмутился Малфой. — Почему ты смеешься? — Это было смешно. — Вовсе нет. — Ну, мне было. — Ох, заткнись, Поттер. И они вновь замолчали. Гарри рассматривал темные провалы окон в стене замка, слушал ночную симфонию кузнечиков, вдалеке едва слышно шелестели воды Черного озера. — У одного моего знакомого, — начал он, — недавно погиб старший брат… — Зачем ты мне это рассказываешь? — тут же вскинулся Малфой. — С чего вообще все это? С чего тебе понадобилось со мной откровенничать? Он вновь напрягся, так, что почти задрожал — и явно не от холода. Думает, что я узнал о его плане со шкафом, догадался Гарри. Что ж, несмотря на все прегрешения, Малфой никогда не был лишен мозгов, хоть и работали они весьма выборочно. — Просто рассказываю и все. Можешь считать, что мне больше некому. — Ну, да! А куда делись Уизли и грязнокровка? Гарри холодно, но без злобы посмотрел на Малфоя. — Никогда не зови ее так, ты понял? — кажется, этим он окончательно выдал себя. Голос прозвучал грубее и ниже, чем когда-либо в его шестнадцать лет, а тяжелые, железные нотки он и вовсе приобрел совсем недавно. Малфой оторопело моргнул, и Гарри счел это за согласие. — У них своих проблем по горло, я не могу им докучать. Так вот, позволь продолжить. Братья всегда были дружны. Старший порой дразнил младшего, а младший немного завидовал старшему, но это не мешало им любить друг друга. Вот, старшего брата не стало, и мой знакомый… знаешь, он будто бы вдруг обнаружил, что у него всего одна нога и нет костыля, и он никак не может ни прыгать на одной ноге, ни ползти. Как будто у него на самом деле вместе со смертью брата отобрали конечность. Я знал, как сильно он скорбит, но однажды он сказал мне кое-что, поразившее меня. Он сказал: «Раньше, пока мой брат был у меня, я не замечал одной вещи. Когда мы были вместе, мы были почти одним человеком, как наши незапамятные предки о восьми конечностях**, но теперь его не стало, и как будто бы я тоже перестал существовать. Ничего не осталось, и каждый день, просыпаясь утром, я хочу позвать его, встретить на кухне, пошутить над ним, но меня встречает только тишина. Я не умею жить без него и не живу. Ему бы это не понравилось. Наверное, он бы дал мне звонкую оплеуху за такие глупости, но увы — он больше не может этого сделать…» Гарри ненадолго прервался, переводя дыхание, и краем глаза заметил, что теперь Малфой смотрит на него заинтересованно, слегка склонив голову, совсем как Фоукс. — И что же? — поторопил он. — Ничего. Эта рана никогда не зарастет достаточно, чтобы не напоминать о себе каждый день, потому что их связь была очень, очень крепка. Но младшему брату не остается ничего, кроме как… — Жить дальше, — продолжил за него Малфой с отсутствующим выражением лица. — Да, — Гарри едва смог удержать выползающую улыбку. — Время мы не в силах остановить, оно тащит нас за собой вперед, и все, чему суждено произойти, обязательно произойдет. Нам остается только жить и делать выбор за выбором, неважно, труден он или легок. Иначе останется только лечь и умереть. — Очень обнадеживающе. — Вот и я так считаю. Они еще немного помолчали. Потом Гарри сказал: — Прости меня, у тебя останутся шрамы от Сектумсемпры. — Только один, самый глубокий, — Малфой поднял на Гарри взгляд. — Откуда ты знаешь? — Я… предположил, — выдавил Гарри неловкую ложь. На самом деле этот факт всплыл после войны во время следствия по делу Малфоев. — Нам надо возвращаться, — он встал и протянул Малфою руку, но тот только странно посмотрел на нее. — Совсем как на первом курсе, — тихо проговорил он. — Малфой? — Гарри не видел его лица, скрытого в тени. — Ты чего? Эй… — Гарри уже протянул вперед руку, когда Малфой посмотрел ему в глаза. Луна засеребрилась в его собственных, темных, наполненных слезами. Второй раз за сегодняшний день. В отличие от событий в мужском туалете, ничто, кроме этих слез, не выдавало в Малфое готовность расплакаться. Он был весь жесткая решимость. — Ты из будущего, да? — спросил, а, скорее, потребовал он. — Не знаю, как это возможно, но это так. Ответь. Голос его был так тих, что Гарри пришлось напрягать слух, и дрожал, отчаянно дрожал, готовый вот-вот обратиться в рыдания. — Драко… — с болью в голосе позвал Гарри, протягивая к нему раскрытые руки — сам не зная зачем. Драко зажал себе рот ладонью, слезы пролились сквозь ресницы на скулы и щеки. Он исступленно замотал головой, но застыл, будто пойманный зверек, когда вдруг оказался стиснут в самом крепком объятии, на какое только Гарри был способен. Его колотило, как в приступе лихорадки, он рвано дышал, задыхался, глухие рыдания рвались наружу, и Гарри сжимал его только крепче, боясь отпустить. Легкая бумажная фигурка взлетит к небу, подхваченная ветром, и потеряется в пустоте. Драко плакал по-настоящему, как маленький ребенок, тихо поскуливая — от того, что кричать от боли значило бы перебудить весь Хогвартс перед рассветом. Прошло какое-то время прежде, чем он перестал вздрагивать и всхлипывать в плечо Гарри, потом, как был, уткнулся в это плечо лбом и замер, растратив все силы на слезы. Гарри легонько повел палочкой, и поток воздуха подхватил их, перенеся обратно в больничное крыло. Гарри уложил почти безвольного Малфоя на постель, укрыл одеялом и присел на краешек койки. Драко посмотрел на него мутными глазами. — Приходи ко мне, когда все кончится, — сказал Гарри. Драко не ответил — устало закрыл глаза и сразу же заснул.

***

По всей видимости, в ту ночь Дамблдора не было в Хогвартсе, потому что когда Гарри, с огромным трудом вспомнил пароль от кабинета директора и поднялся по лестнице наверх, внутри, как и прежде, в благородном одиночестве дремал на жердочке Фоукс. Гарри вынул маховик времени и переместился на полтора года вперед. -… Да где же эта бумажка? — Гермиона искала его документы в массивной кожаной папке, когда он очутился рядом с директорским столом. Гарри стянул маховик и быстро вернул в шкатулку. Все было таким же, как прежде. — Гарри? Ох, я и не заметила, когда ты успел встать… — Гермиона протягивала ему плотный конверт.

***

Через несколько дней они с Джинни сидели под каменных козырьком в одном из внутренних двориков замка и наблюдали за снегопадом. Джинни новая страсть Гарри к молчаливым и долгим прогулкам казалась милой причудой, хотя она понимала его желание уединения, появившееся у Гарри не так давно. Теперь они вдвоем часто проводили время в тишине, просто гуляя и держась за руки. Из-за снежной завесы в одной из стрельчатых арок вдруг выросла черная фигура — высокий мужчина в пальто, больше было не разглядеть, но сердце Гарри на секунду замерло. Он уже и не ждал. — Джинни? Она поняла его без слов. — Конечно, — ответила с улыбкой, поцеловала в щеку и направилась к ближайшему входу в здание. Карминово-красный цветок ее волос затерялся под снегопадом. Гарри встал навстречу гостю. Драко Малфой, восемнадцатилетний, высокий и статный, одетый — как всегда — безупречно, стоял в двух шагах от него. — Новая мантия? — приподнял он бровь. Гарри вместо ответа приподнял полы своей мантии, как бы демонстрируя ее Драко. Старая в ту ночь так и осталась у Малфоя-подростка. — Я был прав, — снова с не ясной Гарри эмоцией сказал тот. Серый цвет лица Драко напоминал Гарри о привидениях; даже легкий румянец не тронул впалых щек. — Да. — Да… Зачем? — в вопросе слышался слабый вызов — будто Драко собрал последние силы для этого выпада. — Ты пришел, — не то ответил, не то констатировал Гарри. И протянул Драко раскрытую ладонь. — Ты издеваешься, Поттер, — покачал головой бывший враг и Пожиратель смерти. Гарри молча наклонил голову к плечу. Несколько секунд на лице Драко отражалась мучительная внутренняя борьба, затем он снял перчатку и пожал Гарри руку. Его ладонь была теплой, а подушечки пальцев — бледно-розовыми от холода, как вишня в своем расцвете.