Дорогуша

***

— Если с лисицы содрать живьём шкуру, она, пожалуй, всё-таки сдохнет, — шепчет Леонтьев самому себе, грустно усмехается, и начинает метать молнии взглядом. Он подносит к своим сухим потрескавшимся губам широкий стакан с ледяным виски. За окном хлещет дождь и неумолимо сверкают такие же молнии, как и в его глазах, раскалывая небо на долю секунды. Особенно яркие вспышки оставляют за собой оглушающие раскаты грома. Они не пугают мужчину, он продолжает лакать своё пойло. В кабаке сухо и светло, но атмосфера нагнетающая, мужчина щурится и тихо шипит от вкуса спирта и неясного предчувствия опасности, которое преследует его и не может сулить ничего хорошего. Было бы здорово в этот раз ошибиться. Сашу даже смешит эта призрачная надежда на промах собственной чуйки. Хотелось бы хоть раз обмануться в своих догадках, но он прекрасно знает, что каждая его случайная мысль — чистая правда. Такой холодной и мокрой ночью в этом месте достаточно пусто. Тот, кто хотел, уже давно напился, забылся и ушёл отсюда, больше здесь ловить нечего. А тот, кто струсил перед лицом разгневавшейся матушки-природы, сидит дома и попивает горчий чай с двумя ложками сахара. В такую погоду свои дома сидят, только чужие шастают. Но Леонтьев среди всех этих единиц чужих чувствует себя своим. Именно во время грозы в этой части Петербурга вылезает из тени вся "нечисть". Он чувствует себя частью какого-то большого зла. Он всех их знает наизусть, хотя и видит эти лица впервые. Он знает, что каждая его догадка на счёт этих людей не может быть ошибочной. Он будет прав, даже если подумает о пьяницах, окружающих его, какую-то бредовую гадость, она неприменно окажется истиной. Поэтому Леонтьев старается меньше смотреть на людей вокруг, их слишком мало, он не может в таком мизерном колличестве найти кого-либо, кто заинтересовал бы его и зацепил внимание хоть чем-то. Стакан в руке уже почти пуст, там осталось пол глотка. Леонтьев прямо сейчас наглейшим образом подзовёт какую-то милую официантку и неприменно попросит ещё виски. Ему мало этого, мужчина даже не хочет осмысливать второй стакан, он не знает, зачем он ему, но твёрдо уверен — сам стакан, как сосуд, явно не станет лишним. Белобрысая цыпочка с пышными формами добродушно приносит ему второй, натянуто улыбается и спешит прервать любой контакт с таким жутким человеком. Саша сам знает, что выглядит он, мягко говоря, не очень. Но Леонтьев намеревается полапать женское тело, скорее ради забавы, чтобы ещё сильнее отпугнуть от себя и поселить в сердце милой дамы гораздо больше отвращения к людям и своей неблагодарной работе. Естественно, у мужчины получается лишь оставить смазанное прикосновение на бедре, блондинка быстро от него сбегает, и даже это его смешит. Он не рассчитывал на большее, однако ему сильно нравится доставлять неудобства окружающим, ставить их в неловкое положение, давить на больные точки и загонять в тупик. Люди вокруг напоминают мягких куколок, которых дряным мальчишкам нравится ломать и рвать. Без цели, без выгоды, без интереса. Ломать ради разрухи. Однажды за такое поведение точно придётся встать в угол, но по известным негласным правилам жизни самые увёртливые дети чаще всего мастерски избегают любых наказаний. Леонтьеву крайне нравится быть хитрой лисицей, он всё ждёт встречи с кем-то, кто сможет поймать его за хвост. Он даже знает одного такого человека, но до тех пор, пока он на него не наткнулся, он позволяет себе делать всё, что только можно сделать, и не получить при этом никакого наказания. Оглушающий раскат грома следует за особо яркой вспышкой грозы, которая отражается в светло-серых глазах и заставляет зрачки сузиться до размера крупной точки. Взгляд его совсем иной, нежели внутренний мир, глаза не отражают истинных помыслов и настроения. Только взгляни в эти очи — так он всегда бедный простой и честный чернорабочий, не имеющий никакого зловещего умысла. И мало кто понимает из окружающих, с кем именно они сейчас сидят в одном кабаке, да и не нужно им этого понимать. Пока по их бокалам, рюмкам, стаканам и фужерам разливается C₂H₅OH в разных пропорциях и с разными вкусовыми добавками, он никому из присутствующих не интересен. Но тревожное и вместе с тем смешное предчувствие не уходит, оно резко усиливается, возрастает, и рука Леонтьева, держащая первый пустой стакан, вдруг вытягивается куда-то в сторону, словно он хотел отдать его кому-то. Лицо его равнодушно, уголок губы лишь немного дергается в сторону, а брови мягко и плавно уходят под отросшие волосы. Он сидит спиной к выходу и этим доволен в такой ситуации. Именно так сидеть ему выгоднее всего. Он словно затылком зрит в корень — за спиной у него сгущается зло, оно ему хорошо знакомо и встрече с ним он чертовски рад. За дверью вновь раздаётся оглушающий грохот, но это уже совсем не гнев небес. Это выстрел, причём неважный. Саша мог бы даже назвать, из какого пистолета он произведён, если бы его кто-то об этом спросил в это мгновение. И неприменно угадал бы. Патрон легко пробивает стекло входной двери, и через долю мгновения в руке у Леонтьева вместо хрусталя уже осколки, а на лице его ухмылка. Стреляли невпопад, скорее всего просто ради чужого испуга, чтобы предупредить. Но Саша будто бы всю жизнь ждал этого момента, он словно к этому выстрелу готовился с рождения, он знал, что это случится. И эта приятная тревога, растущая в геометрической прогрессии, только заставляет его улыбку растекаться шире с каждой секундой. Он много думал об этом, даже фантазировал в самых мельчайших подробностях, и именно поэтому его воображение снова нашло выход в реальный мир. В кабаке вдруг встрепенулись особо пугливые персоны, в основном те самые официантки. Женщины, что с них взять. Остальная публика давно свыклась с подобным, частые перестрелки стали обыденной частью будничной жизни в этой криминальной части города. Все здесь знают, что в таких стычках погибают лишь те, кому суждено погибнуть. А некоторым персонам даже плевать на тот факт, что они могут умереть по случайности. Именно в этой части города не было жизни, как таковой. Здесь есть только серое существование, пасмурная погода и частые всплески крови, которая окрашивает бессмысленную жизнь. Никому и ничего здесь не ценно. Кровь дороже денег и принципов, каждую душу, что хоть раз убивала, тянет убивать ещё бесконечное колличество раз, и никак нельзя насытиться видом окровавленных тел. Ручка двери резко дёргается вниз, а после, от резкого удара о стену, дверь громко и жалобно скрипнула, почти слетев с петель. Теперь она точно будет закрываться с раздражающим и пронизывающим звуком, если этот кабак, конечно, в целом выживет после этой ночи. Но если Леонтьев подумал о скрипучей двери, так верно скрипеть ей здесь ещё долгие годы. Он ведь не ошибается. Полы едва выдерживают твёрдые и уверенные шаги, Леонтьев ловит себя на мысли, что шаги эти его заводят и подогревают его интерес. Осколки он быстро смахивает с ладони на пол, на ней остаются лишь глубокие порезы, из которых сочится красивая, яркая, а что самое важное вкусная кровь. Он, словно псих, лижет собственную руку. Кровь вкуснее красных вин, об этом знает каждый. Мужчина прекрасно понимает, как выглядит его собеседник. Да, он его пока не видел, и не беседовал с ним, но он уже знает, что голос у того скрипучий и отдаёт стальным холодом, волосы мокрые и торчат во все стороны, дыхание сбитое и он сипит на каждом вдохе из-за прокруренных лёгких. Пиджачок его куплен за бешенные деньги, низкий каблук кожаных дорогих туфель сбит и стерт о Питерские дороги, да и галстук свой чёрный в полосочку он где-то проебал на нервах. Шаги вдруг останавливаются и к затылку прикасается дуло пистолета. Оно утопает во вьющихся от природы волосах. И Леонтьев ждёт чего-то ещё. Но уж точно не выстрела. — Вот я тебя и нашёл, Дорогуша, — хрипит Щиголев, его трясёт в припадке, кажется, что он словил передозировку от такого "счастья". Ведь он, словно ребёнок, выиграл в догонялки, чем не мог не гордиться, — Не представляешь, как долго я бегал за твоей башкой, — Щиголев неровно дышит и шмыгает носом. Он вымок почти насквозь, по лицу его стекают дождевые капли, но тёмные волосы стоят дыбом, ведь в них и на лице уже засохла чья-то кровь, обладателя которой наверняка никто уже больше увидит. Рука его дрожит, поэтому пистолет в ней буквально пляшет танго. Все присутствующие, похоже, предпочитают игнорировать эту сцену, оно и к лучшему, Саше не нравится паника и суета в окружающих людях. Однако, когда злится и суетится Щиголев — это доводит Сашу до блаженства. Ему чертовски нравится, когда властный мужчина сходит с ума, а причиной тому — сам Леонтьев. Это льстит, это дарит удовлетворение, это чертовски заводит. Когда он это чувствует, когда наблюдает эту ярость, хочется кусать губы в кровь и закатывать глаза на рефлексе. — Спокойно, Ромео. А то ствол упадёт от перенапряжения, — Леонтьев кривится в усмешке, и за свою двусмысленную шуточку получает лёгкий удар рукояткой по макушке. Щиголев в гневе, и гнев этот далеко не праведный. Но старший тоже скалится во все зубы. Похоже, им обоим смешно до невозможности, и они понятия не имеют, как бы можно было объяснить окружающим, от чего именно им смешно. — Остроумно. Но прикуси язычок, Дорогуша, или мозги свои будешь по стенке соскребать, — рявкает на него старший и, обойдя, садится напротив. Он закидывает ногу на ногу и опирается на спинку не очень мягкого обшарпанного диванчика. Он крутит глок в руке и плавно наводит на собеседника, будто прицеливаясь, — Смотри-ка, я насквозь промок, пока за тобой гонялся, солнышко. Заставил же ты меня здорово поволноваться. Леонтьев на это отвечает тёплой улыбкой, ему даже приятно подобное, звучит как искренняя забота, если не озабоченность, от Щиголева даже такое внимание получить достаточно сложно. Поэтому Саша с чистым помыслом окровавленной правой рукой протягивает собеседнику второй стакан виски. Щиголев не смеет отказаться. Жизнь кабака протекает мимо них дальше, пьянь по углам и за столиками продолжает похмеляться, как настоящее быдло, только один Щиголев здесь элита в идеальном смокинге, а багряные пятна на одежде только придают ему стати и шарма. Такого мужчину Леонтьев искал, именно его он ждал, его он хотел видеть здесь. И пулю из его пистолета он принял бы с благодарностью. — Ты такой секси в этих тряпках, я просто тащусь, — Саша скалит зубы и тянется руками к пистолету, но совсем не собирается сбивать его прицела, — И где ты только достал такое прекрасное дуло? — Леонтьев мягко касается чужой руки, пачкает её своей кровью, а так же проводит по холодному металлу пальцами, собраными в кольцо, иммитируя то-ли дрочку, то-ли ещё что-то черезчур непристойное. И Щиголев, сроднившийся с оружием, почти ощущает эти прикосновения на себе. — Возьмёшь в рот? — бесцеремонно заявляет старший, наклоняя голову в бок, и это больше походит на утверждение, чем на вопрос. Да и спрашивать тут совсем не нужно. Сашу чертовски привлекают мужчины с оружием, — Да я бы тебе эту пушку в задницу вставил, на самом деле, — Щиголев почти что в лицо выплёвывает эти слова. Этой манерой говора мужчина напоминает одного их общего знакомого, который не так давно свихнулся и погиб в какой-то стычке по дурости. Щиголев начал превращаться в него. Он постоянно растрёпанный, как он, говорит, смотрит, даже носом шмыгает, делает всё в точности, как Горшенёв. И это выглядит как сигнал о том, что мафии не долго осталось до полной потери контроля над собой. Может быть он утратит его через неделю, а может быть через несколько мгновений. Время не имеет значения. — Ну, тише-тише, доведёшь меня до оргазма одними фантазиями, — усмехается младший, — А если серьёзно, чего ты так долго? Я не планировал оставаться в живых до сегодняшнего вечера. Леонтьев готов даже умолять о том, чтобы чужая пуля наконец пронзила его голову, это самая высшая степень счастья, быть убитым тем, от кого ты без ума. И может быть где-то там, в ином мире, куда только могут отправиться подобные Леонтьеву персоны, они скоро будут вместе. Щиголев потеряет рассудок и отправится в след за своей Харли Квин, это только вопрос времени. И Саша готов там его подождать столько, сколько ещё мафии угодно бегать по городу с пушкой в руках. — Жалко мне было тебя, — после небольшой паузы Щиголев делает глоток алкоголя и слегка жмурится, а после сильно дёргается от неожиданного раската грома. Он взвинчен и любой посторонний шум его встряхивает. Это не страх. Это разлагающаяся нервная система, которая больше не способна стойко отражать какую-либо неожиданность, поэтому даже удар молнии — это мощный стрессор. Старший сильно измучен такой пробежкой под дождём и, прояви Саша хоть немного сноровки, он бы смог увильнуть от него и на этот раз, ведь Щиголев в таком состоянии не способен истинно охотиться. Но ему просто не хочется сбегать снова. Когда старший прибегает за ним в какую-то глушь с самым сексуальным пистолетом в руках, Саша просто не смеет от него увильнуть. — Да что ты? — Саша откидывает свои волосы назад и медленно отодвигается от стола, наблюдая за тем, как его собеседник стремительно опустошает стакан. Ему не верится, что Щиголев способен кого-то пожалеть, кому-то сочувствовать или сострадать, он не для этого создан. И такие изменения в нём даже бесят. Леонтьев видел в нём самую стойкую глыбу, того самого мужчину, который с таким жаром любил его в каждую из ночей. Саша склонен называть такой безбашенный секс любовью, больше он её ни в чём не видит. Это всё, что ему было так сильно нужно от Щиголева. Его деньги бессмысленны, заботливым он никогда не был, поэтому если глава мафии и способен дарить любовь, то только в пределах постели. — Тебя, сучку такую, всегда жалко было. Мало того, что личико премилое, так и трахаешься ты, скажем откровенно, лучше всех, — мужчина вздыхает и ставит на стол пустой сосуд, а после подпирает рукой голову и с сожалением глядит в серые глаза, — Был бы послушным, пожил бы подольше, — он угрюмо хмыкает и вытягивает руку, пытаясь достать дулом до чужого лба, и это у него даже выходит за счёт узости столика. В помещении витает погранично-сексуальное напряжение, Леонтьев не может отказаться от того факта, что спать с мафией всегда было более, чем просто приятно. Это адреналин, ради которого Саша жил и ходил по краю. Когда такой психопат заинтересовался им, он и сам медленно начал превращаться в его подобие. Вся эта игра слишком глубоко его затянула, Саша больше не дорожит собственной жизнью и единственное, чего ему хотелось бы — продолжать сводить мужчину с ума. Пусть бы это и кончилось гибелью их обоих. Если он — Джокер, то Саша — его Харли. Если он — Паоло, то Саша — его Франческа. Если он — Ромео, то Саша неприменно станет его Джульеттой. И плевать ему хотелось, что у этих трёх пар совершенно разные истории. Леонтьев верит, что они с Щиголевым особенные, их глупо сравнивать с кем-то. И ему чертовски нравится их собственная оригинальность и изюминка. Когда-нибудь про них тоже напишут книгу, снимут фильм или нарисуют картину. Леонтьев об этом мечтает, и снова мысленно попадает в яблочко. О таких людях, как они, невозможно молчать. И шарм всей их жизни лежит лишь на общем умопомешательстве. Саша не спроста так сильно обожает пистолеты, Щиголев с ними не расстаётся никогда. Его руки словно созданы для того, чтобы ставить палец на курок. По жизни он лишь перекладывает оружие из одной руки в другую, иногда пистолеты сменяются, один раз Леонтьев даже видел его с розовым пистолетиком. Но пустыми эти руки не бывают. И даже во время плотских утех одна рука Щиголева неприменно сжимала холодную рукоятку. Он часто приставлял дуло к виску Леонтьева, к подбородку, ко лбу, и это заводило. Леонтьев всегда прекрасно знал, что выберется из его постели живым, его невозможно было напугать подобным. Это и нравилось, обоим. Бесстрашие и особая степень доверия, максимальная, какая только может образоваться у таких людей. Саша с теплом в груди и особым трепетом вспоминает все эти ночи, это вызывает улыбку и ему чертовски нетерпится ещё разок повторить. Он готов сделать это снова даже на чёртовом нелакированном деревянном столе кабака, пусть даже задница потом будет полна заноз. Ему на это так похуй, что за своими мыслями и забывает, что ситуация сейчас совсем иного характера. И что в данном случае Щиголев не просто играет с пистолетиком, как мальчик, он готов в любой момент надавить на спусковой крючок, и какой-то милой леди придётся несколько часов отдраивать всё вокруг от багряных пятен. — Я всё жалею, что не прострелил тебе голову ещё тогда, когда в первый раз завидел. Как же твоя рожа бесит. Волосы бы тебе повырывать, нарисовать на затылке мишень, напиться и шмалять до победного, — Щиголев начинает плеваться ядом от своего собственного бессилия, не может признать того факта, как же сильно он привязан к этому, как казалось раньше, любовнику-однодневке. Ещё никто до Саши, никто с таким бесстрашием не смотрел в глаза мафии, когда он в людей целился. Все они лишь изображали безразличие, но все одинаково боялись за свои жизни, это было прекрасно видно на самой глубине глаз. Ему никто не доверял, и именно за это он всегда с первого раза убивал того, кто попал ему под прицел. Он ненавидел их за недоверие. А Леонтьева любил. Потому что только Леонтьев всегда был уверен в нём, он его чувствовал. И сейчас Щиголев может, конечно, всадить ему в череп свинец, даже воплотив перед этим все свои планы, какие только мог высказать словесно, но он неприменно почувствует жжение в груди из-за такой потери. От того и медлит так сильно. — Давай уйдём отсюда, — мафия скалится, он знает, что ему не откажут. Он почти роняет стакан на стол и бросает рядом с ним несколько ровных купюр, хотя, по сути, мог этого и не делать, здесь ни одна персона не пойдёт против сумасброда с пушкой. Саша встаёт вместе с мужчиной, как по команде, и волочится следом. Ему достаточно тяжело идти, алкоголь слегка затуманил разум, а ноги ватные, они устали от бесконечного бега. Но Леонтьев не подаёт виду. Он не видит в этом даже капли здравого смысла. Он обязал себя не быть слабым перед таким мужчиной, перед своим сильным и властным мужчиной, и эту обязанность он всегда приводил в исполнение. Щиголев, изображая из себя кавалера, подаёт любовнику плащ. Он безошибочно узнал бы этот плащ из тысячи других. Он так часто видел его, но чаще он всё-таки снимал его с чужих плеч. Леонтьев не брезгует ухаживаниями, он чувствует, как от такого взаимодействия по спине пробегает холодок страха, но страх этот привычен и мил ему. Когда он повёрнут спиной к мужчине, он видит его будто бы затылком, но рисуется в голове отнюдь не его физический облик. Это что-то, что исходит из глубины души старшего, это монстр, скопление чистейшей тьмы и космической материи. Он сделан из чего-то такого, что тяжело понять и представить, из чего-то двоякого, пугающего, просто ненормального. Но Саша, вместо того, чтобы бояться этой сущности, пытается с нею совладать, подружиться и приручить. Кабак остаётся позади, волосы Леонтьева быстро промокают под проливным дождём и немного липнут к лицу. Это неприятно, но он успешно игнорирует всё, что доставляет физический дискомфорт. Он давно этому научился. И он вполне спокоен. Ведь прекрасно знает, что будет дальше. Щиголев, казалось, даже поник, хотя явных причин на то не было. Одну руку он держал в кармане брюк, вторая безвольно расслабилась и просто колыхалась на весу, едва удерживая глок. Он так внезапно заявился в этот кабак с чётким намереньем грохнуть именно Сашу. Но теперь кажется, что чем дальше они отходят от заведения, тем меньше остаётся в нём этого мнимого желания. — Дорогуша, — шепчет он вдруг еле слышно, будто бы себе под нос, и останавливается. Саша его хорошо слышит, — Я вынужден просить тебя о последнем одолжении, — Щиголев ухмыляется и оборачивается к нему, поднимает голову и даже разглаживает свои торчащие волосы, придавая им более привычный вид. — Попробуй, — Леонтьев даже не задумывается о содержании просьбы, он знает, что согласится, что бы там ни было. Может быть старший попросит последний секс, чего очень хотелось, а может быть он попросит сказать ему какую-то правду, может быть попросит отдать ему все последние деньги. А может быть всё сразу. Именно эта догадка и крутится в голове. Старший направляет пистолет ему в голову прямо в упор, на сей раз, кажется, он действительно готов собраться с мыслью. Значит прощального секса всё-таки не будет. Щиголев молчит очень долго, рука его уже не дрожит, но в глазах рисуется неизмеримая тоска. Он ведь давно знал, что придётся убить даже такого человека, как Леонтьев, он был к этому готов, он репетировал его убийство почти каждый раз, как они находили пересечение, но сейчас, именно в это мгновение, его к этому ничего не толкает. В серых глазах нет и толики страха, он никогда там не появится, никогда не вызовет у Щиголева гнев и не заставит нажать на спусковой крючок. Саша бесстрашен. Это и бесит. У Щиголева нет ни малейшего повода, чтобы так поступить. Но от чего-то он больше не видит их взаимного сосуществования на этой планете. Он больше не хочет видеть этих глаз. Он не выносит этого простого и милейшего личика. Он не может терпеть ни мгновения больше, но и жить дальше, после убийства Саши, он тоже не сможет. И если ему придётся закрыть свои глаза навсегда, только бы не видеть больше этих чёрных, как смоль, волос, что он накручивал на руку во время постельных игрищ, притягивая поближе — он вполне готов распрощаться со своей пустой жизнью. Без крови она серая, а с кровью не имеет стержня. Он не может быльше быть тем, кем он был до встречи с этим мужчиной. Саша его изменил, Саша довёл его до состояния, когда душа уже покидает то тело, что не способно вместить всего его сумасшествия. Саша обольстил, Саша зачаровал, Саша соблазнил, Саша его испортил, он сделал его жалким и на долю мгновения слабым. Он жалеет Леонтьева в этот момент. И сам себя за это ненавидит. Сам себе не может этого простить. Сам себе выносит приговор. — Ну, тогда давай, стреляй уже, к чему эти паузы? — Леонтьев больше не в силах ждать, точно так же, как он не в силах выполнять чужие запросы. Он чуть покачивается от нетерпения и его губы трогает лёгкая улыбка. Приятно, что его пожалели первый раз в жизни. Ко всему прочему его чутьё первый раз в жизни ошиблось, подвело. — Первый выстрел предназначен не твоей голове, Дорогуша, — Шиголев за секунду переворачивает глок, он подаёт оружие собеседнику и глубоко втягивает ноздрями свежий воздух. Дождь пахнет невероятно приятно. Пожалуй, этот запах может сравниться с запахом крови. Он так же хорошо его успокаивает, — Убей меня. Прямо сейчас. Это моя просьба. Саша глотает вязкую слюну и даже не успевает осмыслить того, о чём его просили. Он же не ошибается никогда... Но при этом все его фантазии о том, как он умрёт от рук любовника, вдруг рассыпались в прах. Подтверждение тому: его рука, крепко вцепившаяся в рукоять, и Щиголев, повалившийся перед ним на колени. Мафия смотрит в серые глаза вполне смело и трезво, и кажется, будто с ума сошёл здесь только один. Саша уверен, что всё это обман. Ведь в карих глазах напротив впервые проскользнул какой-то страх. Страх того, что его просьбу Саша не сможет выполнить. Но вместе с тем, в этих искрах, что являются в истинности бликами отражения чистого лунного света, теплится надежда и вера. — Давай, Дорогуша. Это не сложно, — Щиголев тянет привычное прозвище с такой приторной лаской, но звучит вполне искренне. Он не отводит взгляд, смотрит прямо в глаза, и Леонтьев не может даже выдохнуть. сашка не знает, что он чувствует, но он не хочет смотреть на это. На душе вдруг становится скверно, от мысли о трупах кружится голова и начинает тошнить. Глаза слезятся, но из-за дождя подобная мелочь незаметна. Щиголев перед ним на коленях. И он впервые не держит в руках оружие. Он добровольно его отдал, он добровольно опустился, и это пугает. Саша понимает, что тот дошёл до совершенно иной крайности. Это отчаяние, оно поглотило мужчину. Саша надеялся, что будет уже мёртв, когда этот момент наступит. — Саша... — уж было начинает Щиголев, и от этого обращения кровь стынет в жилах. Леонтьев терпел, когда тот называл его шлюхой, сучкой, Дорогушей, но старший ни разу не обращался к нему по имени. Это пугает, рука дёргается и Саша, жмурясь, опускает голову и всё-таки стреляет. А после очень долго не может открыть глаза. Он не может на это посмотреть, как бы сильно не старался, веки слиплись навсегда, их склеили слёзы. Всё, что ему остаётся, это приставить пистолет к виску и, так и не посмотрев на бездыханное тело любовника у его ног, оборвать и свою жизнь, как он оборвал чужую. И эти двое обязательно встретятся где-то там снова, они не могут не пересечься, они ушли из этого мира в одно время, и появились в каком-то другом в тот же миг. Они никогда не вспомнят об этой мрачной и кровавой жизни, Щиголев навсегда забудет этот плащ, но их тела, переплетённые, лежащие в одной могиле, будут помнить обо всём, пока не сгниют, и черви не полакомятся свежей плотью.