Дорогуша

***

— Давай уйдём отсюда, — мафия скалится, он знает, что ему не откажут. Мужчина почти роняет стакан на стол и бросает рядом с ним несколько ровных купюр, хотя, по сути, мог этого и не делать, здесь ни одна персона не пойдёт против сумасброда с пушкой. Щиголев поднимается с места, или даже вскакивает, а Саша встаёт вместе с ним, как по команде, и волочется следом. Леонтьеву достаточно тяжело идти, алкоголь слегка затуманил разум, а ноги ватные, они устали от нескончаемого бега. Но мужчина не подаёт виду. Он давно поклялся самому себе и серому петербургскому небу быть стойким и сильным, он клялся Щиголеву на своей же крови, что сочилась из ран на пояснице, грубо оставляемых чужим ремнём. Он давно вкусил эту мрачную преступную жизнь полностью, он принял её со всеми сопутствующими, с болью, с кровью, с неутолимой жаждой мести, бесконечной похотью, на которой держалась его жизнь, и с условием, что он больше не покажет никому своей слабости и избавится от страха навсегда. И сейчас, пусть и на краю, на волоске от смерти, Саша не позволяет себе ударить в грязь лицом, ему уже привычно всем представлять себя, как сильного человека. Ради Щиголева и благодаря Щиголеву он стал таким, ведь тот каждую ночь насыщал его тело своими собственными неисчерпаемыми силами. Если Сашу и застрелят сегодня, то пусть мафия почувствует, что потерял человека бесстрашного, непоколебимого, который так ни разу и не скорчился при нём в лице. Леонтьев слишком горд, он не животное, чтобы тупые страхи могли им овладеть. И пусть Шура это прочувствует. Саша не успевает потянуться к своему плащу, Щиголев первым его хватает, он хорошо знает, что тёмная серая ткань принадлежит именно его Дорогуше. Руки мафии ловко набрасывают плотную ткань на плечи, от конечностей веет ужасным холодом, именно таким, какой был раньше, привычный и родной, что всегда отрезвлял Леонтьеву сознание и не позволял сдаться. Эти руки и их грубые небрежные прикосновения на самых чувствительных частях тела успели стать привычными, однако плечам от чего-то не очень уж уютно встречаться с подобным. Ладони этого мужчины обычно сжимали талию, шею, мацали ягодицы и бёдра, они дарили холод, освежали разум и заставляли Леонтьева покорно терпеть и наслаждаться. Но в этот момент касание рук к плечам говорит чем-то иным, какой-то незримой тоской, непривычной, неуловимой, и это страшно на самом деле. Шура слишком странный в этот вечер. Это не удивительно, но всё-таки заставляет напрячься изнутри. Леонтьев получает ещё один нежный удар рукояткой по затылку, мафия сбито дышит и словно приказывает этим действием выходить из помещения быстрее. Разбитое стекло трескается под плотной подошвой и забавно хрустит, а сквозь дыру в двери, от которой по стеклу расползлись огромные трещины из-за небрежного выстрела, пробирается холод и сырость, по кабаку гуляет сквозняк. Эту дверь вместе со стеклянной вставкой кому-то придётся менять однозначно. Но это волновать уже не будет, когда они оба наконец покинут это место. Щиголев хмурится и сильнее сжимает глок в руке, его всего трясёт, нервы не справляются с осознанием происходящего, но он тоже слишком горд, чтобы признать свою слабость. Во всяком случае, он пока не придумал, с каким именно соусом подавать эту слабость, чтобы она таковой не казалось. На суровом лице не проступает и капли от истинных переживаний, но Саша знает, что довёл его до конечной, Саша чувствует чужое сожаление, которое ему неприятно аж до тошноты. Мафия и сам от себя кривится, ему не нравится это чувствовать, от того брови всё больше хмурятся, сближаются друг с другом и напряжённо зависают над глазами. Когда Саша слегка опьянён, он порой ведёт себя, как самая разгульная столичная девка, да что там, он любую даму в этом переплюнет, стоит ему выпить бутылку вина или пару стаканов чего покрепче. Выходит под дождь он с гордо поднятой головой, он готов смело шагать куда угодно, где только вздумается Щиголеву сделать для него место отпущения грехов. Леонтьев ухмыляется так по-особенному и виляет бёдрами в походке. Он делает это даже не специально, просто привык привлекать к себе внимание таким образом. На такую сочную задницу клюнет любой идиот. Щиголева она и вовсе с ума свела. Хоть эти бёдра и получали от него много болезненных ударов ремня, однако он уже давно признал, что лучше Сашиного зада не может быть ничего. — Много ли в моей Дорогуше побывало уёбков за то время, что я не уследил, м? — Щиголев бьёт по мягкой части тела со всей силой и злобой, даже с каким-то звериным остервенением, скалится от звонкого шлепка, а после хватает Леонтьева за волосы на затылке, притягивая к себе, — Сколько же грязи в тебе теперь? Скажи-ка напоследок, чтобы я понимал, как много отвращения к тебе испытывать. — Нисколько. Ни одного. Никого, — Саша усмехается и в его глазах вдруг появляется тоска. Он был ему верен, он ложился только под него, в то время, как у Щиголева всегда был целый набор личных проституток, пусть Саша и был их предводителем. А сейчас его, очищенного от всех грехов, причём самим мафиози, обвиняют в измене. Но какая к чёрту разница теперь, когда дуло пистолета так настойчиво и уверенно давит ему в висок. Сашу это взвинчивает на рефлексе, он ничего не может поделать, он привык к тому, что вид пистолета и холодные настойчивые касания к голове могут предвещать лишь безбашенный, дикий, необузданный секс. Он не может осознать до конца, что все эти действия предвестники его кончины. — Врёшь, сучка, нагло врёшь! — по лицу Щиголева стекает дождевая вода, которая вымывает из его волос багряный пигмент чужой крови. Он скалится ещё сильнее, сжимает волосы и грубо тянет вверх. Мужчина причиняет боль, хочет добиться этим "правды", хочет добиться страха, хоть каплю, однако он понимает, что этим Леонтьева не возьмёшь. Физическая боль — это то, чем его Дорогуша наслаждается. При том это единственное, что мафия умеет делать отлично. Он просто не знает, чем ещё можно пугать, если по сути все боятся смерти, а вот одного Леонтьева она ни капли не страшит. Саша почти равнодушен и даже расстроен, но ведёт себя очень податливо из-за алкоголя и чувства обречённости. Перед глазами уже ничего не рисуется, его предчувствие показывает лишь темноту, а это значит, что совсем скоро он уже больше ничего не увидит, кроме всепоглощающей тьмы, когда пуля наконец прервёт его существование. Это отнюдь не жизнь уже. Жизнью он мог сие назвать лишь когда надежда на прощение теплилась на глубине прогнившей насквозь души. Но все его старания оказались напрасны. Он так и остался грязным распутником, и даже Щиголев, властный и влиятелный псих в смокинге, не смог спасти его от прошлого. Но Саша неизменно благодарен ему за всё. За те ночи, в какие он мог почувствовать себя живым человеком, за ночи очищения и принятия праведного наказания за все его грехи, за ночи такого нужного адреналина, за ходьбу по тонкому льду, по лезвию ножа, по краю бездны, за удары и кровь, и за те многочисленные разы, когда его называли "Дорогушей". Он любил это прозвище больше, чем собственное имя. И спокойно принимал, когда его величали сучкой, он даже гордился этим. Ему всегда нравилось выглядеть в глазах самого лучшего мужчины именно таким образом. Щиголеву он отдал не только своё тело, но и душу, он искренне верил, что тот обойдётся со всем этим достойно, именно так, как Саша этого заслужил. И ни разу Леонтьев не разочаровался в главе мафии. Между ними замирает тишина, слышно только раскаты грома где-то совсем близко и шум дождя, который теперь не за стеклом, а везде, он окружает и поглощает, мафии кажется, что он расстворяется в этой холодной воде. Руки его дрожат, он смотрит в эти глаза, но они не умоляют его о пощаде, Саша её не просил никогда. Щиголеву невыносимо хочется курить, он уже не может выносить этого холодного смелого взгляда. — Я жду от тебя последнего наказания, Ромео. Оставь свою жалость и шмаляй наконец. И если хочешь — вырви мне перед этим все волосы. Но убей эту грязную ночную бабочку, она больше не может расправить крылья, — взгляд его остекленел окончательно, стал совсем искусственным и полностью лишился каких-либо чувств. Он хотел бы ещё и ещё, раз за разом, снова ложиться под тело, таящее злобу, ложиться под мафию, человека, у которого нет ни рассудка, ни жалости, и выбираться из спальни или кабинета его живьём, с лёгкостью в сердце и болью в теле, лисьей улыбкой на лице и силой, которой его щедро наполняли. Но всё это не вечно, рано или поздно они должны были окончательно сойти с ума, жаль только, что случилось это так рано. — Что ты делал после того, как сбежал от меня? Чем ты занимался? — Щиголев игнорирует филосовские метафоры, его злит всё это, ему безразлично то, чем забита голова у Леонтьева, он хочет только услышать правду, а когда взгляд напротив настолько равнодушен, есть шансы услышать всё именно так, как это было. Он хочет услышать об изменах, хочет, чтобы Леонтьев поведал ему о новом любовнике, чтобы появилась хоть какая-то причина нажать на спусковой крючок. Он надеется услышать хоть что-нибудь мерзкое, что вызовет у него отвращение. Иначе он просто не решится. — Всё, что мне оставалось — ждать своей смерти, родной. Ждать тебя, моего жреца и покровителя, который должен сегодня распять меня за мой смертный грех, который никак не смывался с моей души и тела, — Леонтьев становится на колени, он больше не имеет связи с логикой и реальностью, нет в нём больше и пошлости, вся она выветрилась на свежем воздухе, и каждый раскат грома, каждая молния, рассекающая тёмное небо, все они напоминают о том, как грубо и с насмешкой, с отвращением и оскалом мафиози каждый раз напоминал ему, что задница его продажная, душа его грешная, и сам он весь целиком не вписывается в криминальный мир, разве что в роли грязной шлюхи. Эти слова отбирали у Саши желание существовать. Сейчас Саша вроде тянется к святому образу в дорогом чёрном костюме, как к иконе, но при этом не чувствует былого наслаждения, он уже не может перед ним исповедоваться, он не видит в этом никакого смысла. — Твой смертный грех — это и моя вина, Дорогуша, — мафия снисходительно хмыкает и шокирует последуюшим своим дествием. Пистолет летит на землю, приземляется совсем близко от ног Саши. Сидящий на коленях не может в это поверить. Щиголев всегда держит оружие, да, оно разное, да, в разных руках, но он всегда в действии, он нескончаемо смертоносен и опасен. Пистолет — это продолжение его венистой руки, продолжение его тела. Тот Щиголев, которого он знал так долго, отбросить его просто так не смог бы никогда. Значит он совсем сошёл с ума. Значит назад уже нет пути. — Нет, так нельзя! — он почти кричит, руки его, которые едва прикасались к дорогим брюкам мафии, вдруг тянутся за пистолетом, который намокает под каплями дождя. Ни секунды Саша не может позволить этому мужчине быть безоружным, это неправильно, это аморально, это отклонение, нарушение канона, полная разруха всех устоявшихся принципов. Мафия не должен, не может он просто взять и выбросить этот пистолет. Саша ему этого не позволит. — Можно, Дорогуша, — Щиголев усмехается, но уже как-то спокойно и отвлечённо, когда видит, как Саша держит чёрный пистолет за дуло, свободной рукой сжимает чужие брюки, пытается впихнуть рукоять в свободную руку, но мафия не поддаётся, это чертовски пугает. Леонтьев чувствует себя унизительно, это ощущается хуже, чем всё, что было с ним до этого, он хмурится и скалит зубы от ярости, потому что мужчина перед ним добровольно проявляет к нему жалость и слабость, он неё уже тошнит. — Нельзя! Так нельзя! Не сходи с ума, я прошу тебя! Ты должен убить меня сегодня, я не ошибаюсь, никогда, я знаю, что ты обязан убить меня этим вечером, выполни свой долг перед судьбой, — последние слова мафия едва может расслышать, Леонтьев наклоняется и обессиленно, отчаянно тычется лбом в его голень, а он может только с сожалением на это смотреть. Они довели друг друга, — Будь мужчиной, будь тем мужчиной, которого я желал, которому я отдавался, иначе всё это просто не имеет смысла. — Смысл имеет твоя правда, которую ты мне поведал в одном шагу от гибели. Ты ведь не врал, — Щиголев не только отталкивает оружие, бросая его в сторону, но и опускается на корточки. Его волосы совсем размокли, они сгладились и больше не торчат дыбом во все стороны, он начинает более приземлённо выглядеть и взгляд его становится совсем чистым, без капли жажды мести, — Я полностью прощаю тебе все твои пороки. Весь твой грех я тебе отпускаю. А взамен хочу просить тебя о двух вещах. — Проси, — Саша поджимает губу. Мафиози берёт его лицо в свою руку, тем самым заставляет поднять голову, и Леонтьев хорошо видит, как отражаются молнии в глазах напротив. Раскаты стали ещё громче, но Щиголев на них уже никак не реагирует, он отвлечён полностью, и как знать, что у него в голове может быть в такой момент. — Отпусти мне мои грехи, раз уж ты свят, Дорогуша, — Щиголев грубо сжимает подбородок, ухмыляется, приближается к лицу и требовательно целует в губы. Первый раз целует в губы. Ни разу ещё подобного не было, Леонтьев получал поцелуи лишь в шею, и те всегда смешивались с укусами или многочисленными засосами. Щиголев считал его тело слишком грязным для поцелуев, но теперь-то этого нет, теперь-то он поверил Леонтьеву. Может быть, не будь этого всего, он бы так и не принял Сашу, как человека, может быть продолжал бы видеть в нём только грязь. И чёрт его знает, то ли дождь сегодня лечебный, то ли окраина Петербурга чересчур экзотична, но факт есть факт, весь его былой пыл под холодными каплями просто исчез. Вся ярость потекла по дорогому костюму и стекла на асфальт. Шура поцеловал его со страстью, с какой-то любовью, властно и по-собственически, и через поцелуй наполнил его чем-то, что только было у него внутри в этот момент, он вдохнул в Сашино тело немного жажды жить и без слов попросил прощения. — А второе? — поцелуй прерывается с пошлым и громким звуком, Саша растерян, но он всё прощает, и больше сбегать не планирует, раз уж они в этом обмене слюной поклялись друг другу в верности и покорности. Леонтьев хочет выполнить и вторую просьбу, он уверен, первая была самой сложной. Ему понадобились дни скитаний и игр в догонялки, чтобы прийти к неоднозначному выводу, что он, не смотря на измены названного любовника, главы мафии, всё ещё хотел раствориться в его постели. Он хотел продолжать тот беспредел, который они начали, вместе с тем покончить с развратом. Искоренить из своего существования самый страшный порок — блуд. В остальном Леонтьев готов пуститься во все тяжкие, он готов смотреть на багряную кровь без перерывов до самого конца, но только блуда допустить он не может. — Давай потрахаемся уже, вставай, я слишком заебался, пока за тобой гонялся. Я скучал по твоим крикам и стонам, — секс с мафией за блуд не считается, это очевидно. Поэтому Леонтьев кивает и, не без посторонней помощи, поднимается на ноги. Ноги промокли насквозь, коленями он стоял в луже, волосы его липнут ко лбу и щекам, так он похож на бездомного. Да, таковым, пожалуй, и является на данный момент. Родным домом ему стал кабинет Щиголева с этим круглым столиком и шикарным красным диваном. Последний был особенно хорош из-за цвета: на нём не было заметно следов от багряных пятен. В груди приятно теплится гордая мысль о возвращении домой, об искуплении и счастье. Хотя бы одну ночь они ещё проведут вместе, это точно. А там уж, кто знает, как сменится курс хода мыслей в этой психопатичной темной голове. Перед глазами Леонтьева теперь только темнота, он не видит никакого будущего и уже не может предсказать, сможет ли выбраться живым. Его дар его вдруг покинул, взамен на это ему сохранили жизнь. Но страха никакого нет, опасность есть, но Саша её не боится совсем. Всё, что можно, он уже пережил, и вполне успешно. Если есть хоть что-то, что сможет его теперь напугать, то существует это определённо где-то за гранью реальности. Ливень только усиливается, а они шагают неспеша, Шура дышит дождём и его голова очищается. Пожалуй, редко что-либо, за исключением вида свежей крови, может его успокоить. Леонтьев опережает его и привлекательно виляет бёдрами, теперь уж специально, чем заставляет Щиголева довольно ухмыляться. — Я хочу, чтобы ты уяснил одну вещь, ты принадлежишь мне не просто так. Ты будешь принадлежать мне ещё множество раз в моём кабинете, я буду брать своё и буду угрожать смертью столько, сколько пожелаю. Ты прекрасно знаешь это. Но это не всё, — Щиголев останавливает его, догоняя, резко прижимает за талию к себе, да так, что кости хрустят. Он наклоняется к уху и заставляет вслушаться в каждое слово, — Я больше не могу иметь других после того, как ты пропал. Я хочу иметь тебя и убивать всех, кто заменял меня в этой роли. Можешь даже не думать о собственной смерти, ею ты от меня не отделаешься, — он до боли кусает мочку уха и оставляет на ягодицах ещё один шлепок, но уже более шуточный и игривый, чем вызывает только мягкую улыбку. Саше безразличен тот факт, что ему только что буквально поклялись убивать всех его бывших любовников, к этому он давно привык. Однако все остальные слова легли бальзамом на душу. Это звучало, как признание в истинной и искренней любви, не иначе. Леонтьев именно так и воспринимает подобное. — Я тебе верю, Шурочка. Могу я взять тебя за руку своей чистой рукой? — Саша мягко и немного пьяно улыбается. А мафия его опережает и переплетает их пальцы между собой, крепко сжимая, даже здесь он пытается причинить лёгкую боль, это стало для него способом проявления себя и всех своих чувств, начиная с самых злобных и заканчивая тёплыми и светлыми, если такие в нём ещё остались. Саша всё равно интерпритирует всё это по-своему, его восприятие романтизирует каждую каплю всех болей, он собирает их по крупицам и радуется, когда чувствует себя живее от этих ощущений. — Можешь, — Щиголев ухмыляется и достаёт из внутреннего кармана пиджака ещё один ствол, пожалуй, даже круче, чем тот, что они беззаботно бросили тонуть в луже на асфальте. У Саши от этого зрелища сердечки из глаз, — И в эту чистую руку ты можешь принять мой пистолет. Теперь твой. Не выпускай из рук. Будь готов, я заставляю тебя выстрелить, когда мне будет нужно, — эта чёрная прелесть в руке у Леонтьева сидит идеально, в этом убеждены оба. Раньше Саше воспрещалось иметь при себе оружие, ведь он был просто личной проституткой босса этого криминального города. Получение оружия знаменует его выход из этой роли, или как минимум "повышение в должности". — Правда можно убивать? — Саша восторгается, его брови поднимаются, а щёки едва умещают широкую умилённую улыбку. Смотря на это, мафия твёрдо кивает, — А если я посягну на твою жизнь? — Леонтьев игриво прокручивает пистолет на одном пальце, тот делает полный оборот и останавливается в привычном положении. Он целится на долю секунды в голову Щиголева, но делает это лишь для смеху. Просто напоминает о собственных словах Шуры, который ещё несколько месяцев назад разъяснял Саше, почему ему нельзя иметь свой пистолет. — Посягни, если посчитаешь нужным. Ты будешь победителем, если сможешь меня обхитрить. Но не забывай этот вечер, он не даст тебе просто так меня прикончить, — Шура крепче хватается за его руку и тянет за собой, шумно выдыхая ноздрями. Видимо, у него тоже оружие вызывает возбуждение. Шаг Леонтьева широкий, но он всё равно никак за мафией не поспевает, тот как с цепи сорвался, нетерпится ему всё поскрее вернуть на свои места. Он заполучил своё и наконец может отвести Леонтьева "домой", туда, где ему самое место, рядом с ним, на алого цвета диванчике, пропитаном сладкой кровью.

***

Леонтьев больше не покидает место, которое называет домом, по венам вновь бесконечным потоком течёт его любимое вино в самых больших дозах, дорогущее полусладкое красное вино, которое Щиголеву доставляли на заказ. Криминальная жизнь — есть по своей сути и природе богатая жизнь со сладким и пьянящим привкусом. Мафия покупает алкоголь только для того, чтобы спаивать свою Дорогушу, чтобы тот снова вёл себя, как самая последняя проститутка, личная проститутка для Щиголева. Он истребляет всех, кто пытается прикоснуться к его собственности. Он делает это прямо на глазах Леонтьева, а тот снисходительно улыбается, щурит лисьи глазки и любуется каждый раз подобными зрелищами. Он чувствует себя защищённым. Убивать Саше понравилось не меньше, чем просто смотреть, он стал искренне счастливым от того, что ему подобное разрешили. Он наконец мог убивать всех без разбору, просто потому, что настроение к этому располагало, а мафия только с насмешкой облизывал губы, любуясь яростными порывами, курил папиросу и не давал никому останавливать его Дорогушу, процеживая сквозь зубы: "Пусть играет. Дайте моей сучке побаловаться." Но, чем больше они убивали, тем сильнее мир хотел убить их. Только вот такой дуэт непросто сломать, особенно когда оба вооружены и бесстрашны. Сколько бы не пытались их выследить, прикончить, убрать, как помеху, а они выбирались отовсюду живыми, защищали самих себя и друг друга. Щиголев вообще зверел, когда кто-то пытался прикоснуться к его собственности, не важно, в каких целях. У него волосы всегда вставали дыбом от ярости. Он мог бы забить и целую толпу голыми руками в таком состоянии, а с пистолетом ему и вовсе ничто не помеха. Когда алая кровь проливалась снова, она напитывала его тело и разум умиротворением, спокойствием, силой и терпением, которыми он упивался, а после очередной победы над жизнью делился этим со своим любовником. Ему нравилось расслабляться в кресле после тяжёлого дня, нравилось, когда Саша садился к нему на колени, целовал бесцеремонно в губы с пошлым причмокиваением, ловко расстёгивал пуговицы пиджака и рубашки и притягивал к себе за галстук. О, как же выразительно выглядели его чистейшие серые глаза, не открывающие ничего из того, о чём он думал в эти моменты. Страсть пылала в его руках, в его телодвижениях, в его хитрейшей улыбке, но глаза сияли своей простотой, видимо, это всё, что в нём осталось истинно человеческого после первой встречи с мафиози. В эти вечера Щиголев порой откладывал оружие в сторону и всё реже стал использовать ремень. Не было надобности уже в том, чтобы с силой высекать из плоти тот старый грех, Леонтьева он больше не приследовал. Их общий грех остался в той ночи и растворился вместе с грозой, растаял под тёплым живительным дождём. Щиголев не стал нежнее, отнюдь, он ещё сильнее желал и имел свою страптивую Дорогушу, но это уже не имело в себе значения наказания, лишь удовольствие без рамок и ограничений. Своей задницей Саша пользуется лучше, чем оружием, он умело уничтожает чужой рассудок, когда снова ею виляет в воздухе. Щиголев сжимает ягодицы сквозь ткань, целует, кусает за нижнюю губу, оттягивает её, а после снова целует, с ещё большей страстью. Он прижимает Леонтьева поближе, с силой оставляет шлепки на бёдрах крепкой ладонью, пока его амант пьяно закатывает глаза и мычит. Они наслаждаются друг другом, очередной раз помутняют, уничтожают и пожирают друг другу рассудок, но взамен получают нечто, что гораздо важнее и гораздо дороже авменяемости и стереотипно правильно мышления. И она оба ни о чём не жалеют. — Босс, там опять вино привезли... — в кабинет вдруг без стука врывается кто-то посторонний, кто-то нарушающий идилию, кто-то лишний. У Щиголева множество преспешников, но большинство из них осторожны и обходительны, чего совсем не скажешь о ворвавшемся в эту комнату. Забылся и потерялся в пространстве, а такие ошибки тут не прощаются. — Я говорил не входить ко мне вечером, — мафия скалится от безграничной злобы, его глаза пылают яростью, что аж волосы дыбом становятся, тянется рукой к столу за оружием, продолжая целовать в губы Леонтьева лишь с небольшими паузами, — Теперь стой на месте, сука, — он пытается нащупать рукоять, но Дорогуша опережает его и производит точный выстрел не целясь. Сашк ужасно не нравится, когда внимание мафии завоёвывает кто-то кроме него, когда он весь перед ним, доступен и податлив. Ничего страшного, всю кровь уберут, мозги соскребут, а эксклюзивное вино привезут ещё не один раз. Главное, что их никто не отвлёк от этого крайне важного слияния, в котором они, теперь уже оба, без остановки безмолвно клянутся в верности друг другу до самого гроба, пока черви не полакомятся свежей плотью.