Ведьма и Дракон

«И разразилась буря, и танцевали драконы, и умирали» ⠀ Многим стечениям судьбы дала начало смерть Визериса Первого Таргариена, Мирного Короля - многое накопилось в непростой венценосной семье к тому году, когда легкомысленную голову Эйгона украсила корона, которой он сам же не желал. И всё же королевская кровь пролилась не сразу, а делёж Железного трона со своенравной принцессой Рейнирой, ставшей самопровозглашённой королевой, начался настолько же внезапно, насколько и ожидаемо - когда же Танец Драконов, в котором семья разделилась надвое и пошла против себя родич на родича, грянул над землями, столько лет не знавшими междоусобиц, его уже было не остановить. ...После захвата принцем Эймондом Таргариеном замка Харренхолл без боя, для каждого осталось загадкой его расположение к Алис Риверс, живущей там дочери-бастарду одного из представителей так ненавидимого принцем рода Стронгов - поскольку сомнений в том, что он не делит с ней ложе, не возникало, оставался лишь единственный логический довод: всему причиной её ведьминские чары (тогда как то, что она ведьма, не опровергала даже сама Риверс). Высокая и темноволосая, стройная и осанистая, она выглядела куда моложе своих лет, в то время как все знали, что ей уже за сорок - младший Таргариен, в свою очередь, которому едва лишь исполнилось девятнадцать минувшей весной, питал к ней достаточно странные и не вполне объяснимые для всего его окружения эмоции, быть может, не вполне понимая их самому. Она бывала в его покоях, но ни разу не касалась его губ - ему, угрюмому, необщительному и падкому на гнев, хотелось, чтобы она приходила ещё. Чувство любви было ему чуждо и неизвестно, и всё же неуклонно просачивалось в его душу - он ощущал это как медленно текущую болезнь. Не упускающий случая напомнить сыновьям Рейниры об их незаконном рождении, теперь он впадал в звериную ярость, стоило хоть кому-то заикнуться о происхождении, как он её звал, "леди Риверс", готовый убить наглеца на месте - приближенные вздыхали и сетовали на колдовство ведьм. Эймонд знал только одно колдовство, и имя ему было - любовь. –Принц, ты никогда не снимал при мне повязку,– сказала она одним из тёмных вечеров, отданных только им - чаще всего на совместное молчание. Он едва заметно сдвинул брови - она знала, что затронула всё ещё больное и предельно опасное, но она его не боялась. –Я урод, ты разве этого не знаешь или не видишь?– сухо ответил Эймонд, снова ощущая пересекающий всё лицо, страшный шрам, пугающий каждого, кто видел его с левой стороны - он знал, что без этой отметины мог бы быть красив, и с каждым воспоминанием об этом ненавидел того, кто её оставил, давно уже заплатившего за это жизнью, всё больше. Она опустилась на ложе возле него, полулежащего на подушках - осторожно, но уверенно коснулась кончиками пальцев полных решимости, волевых черт лица: справа - и там, где в него врезался багровый след и чернела повязка. –Это не так. Разве ты сам не знаешь того, что красив? –Не смейся надо мной,– глухо произнёс Эймонд - на неё он злиться не мог, она лишала его привычных когтей и клыков, которыми он готов был разорвать на части любого обидчика. Он лишь не хотел быть посмешищем и калекой для неё, магической и непостижимой. Она вдруг в первый раз с тех пор, как он, грозный воин, ворвался в эти стены на гигантской Вхагар, поняла, что он в сущности ещё мальчик, пусть уже научившийся тому, что может не каждый опытный правитель - Алис покачала головой. –Я не смеюсь над тобой, мой принц. Сними её, и я покажу тебе. Он пристально вгляделся в её лицо, будто ища в нём привычную ложь - не найдя, он наконец медленно (странно, она впервые видела в его действиях, обычно быстрых и точных, какую-то нерешительность) снял повязку, открывая рассекающий лицо шрам целиком: в глубине, вместо второго такого же умного, цепкого и пристального серого глаза, неожиданно замерцал загадочной синевой сапфир. Риверс, повидавшая за свою жизнь мужей самой непостижимой красоты, невольно затаила дыхание, снова проводя по его чертам, но уже настойчивее - склонившись ближе и оставляя на изуродованной коже своё дыхание, она почти что прошептала: –Ты прекрасен, и сам не знаешь, насколько. Она в первый раз коснулась его мягких, всегда волевых, но теперь податливых губ своими - к своему удивлению она заметила, что внутренне он сейчас несмел и почти что растерян. Оружием он владел, очевидно, куда более умело. –Принц Эймонд... у тебя когда-нибудь была женщина? Он покачал головой, едва дыша - на правах захватчика он мог бы взять, что хотел, силой ещё несколько дней назад, но точно не с ней: на её же волю он бы не мог и надеяться. Она, подвинувшись, устроилась на его бёдрах, проводя ладонями по крепкому, пусть худому торсу, скрытому за королевскими одеждами - он окончательно замер. Сейчас она казалась ему божеством. Ей же виделся удивительным тот факт, что он не боится самых жестоких битв, но сейчас, перед ней, впервые столкнувшись с силой женской, а не грубой, взволнован и почти встревожен. –Ты слишком обеспокоен и напряжён,– тихо, но певуче сказала она, медленно расстёгивая его пояс и понемногу спуская со своих изящных плеч накидку - он боялся, что стук его сердца станет слышно даже ей. –Расслабься и отдайся мне - я знаю, что делать. ...Они лежали после, на шелковых покрывалах под богатыми одеялами - он, "ставший мужчиной", но внутренне так и оставшийся выросшим мальчиком; и она, чувствующая подле себя энергию и силу юности, свежести и нетронутости: прижимая её к себе, он вдруг понял главное. –Ты здесь не пленница и не наложница,– негромко проговорил Эймонд, чувствуя, как разрывается сердце от одной мысли, чтобы она покинула это место - и его. –Но... –Но я останусь с тобой,– опередила его Алис, проведя рукой по шелковистым, белоснежным волосам - он приручился за вечер так же неожиданно, как некогда его дракон: правду говорят, что всадники и их драконы всегда схожи. –Мой принц.