Ведьма и Дракон

Обладая обычно несвойственной лицам королевских кровей неприхотливостью, Эймонд достаточно быстро приспособился к ритму жизни в новом пристанище, устремляя почти всю энергию на поддержание этой жизни для них обоих - приловчившись даже к самодельному луку и таким же выточенным из дерева стрелам, принц проводил каждое утро в предрассветном лесу, осваивая всё новые тропы, сопоставляя их в голове в некую более-менее обрисованную местность и добывая пропитание: возвращаясь, он оставлял некие загадочные для Алис пометки на коричневых от времени листах, найденных на одной из пыльных полок, которые, очевидно, были призваны фиксировать новые получаемые им сведения о том, что находится вокруг. То утро поначалу ничем не отличалось от предыдущих, бодря лесной свежестью и порой застилая обозрение ещё не рассеявшимся туманом, что временами вынуждало Таргариена продвигаться по чаще несколько медленнее обычного - тем не менее, отойдя в менее известную сторону, он всё же рискнул повернуть не направо, что приводило к уже знакомой тропинке, а влево, в местность ещё им не затронутую и скрывающую что-то новое: платя за своё любопытство, Эймонд пару раз споткнулся об хитроумные переплетения корней под ногами и зацепил по пути несколько веток плечом, как вдруг случилось нечто ещё более непредвиденное - сделав следующий шаг левой ногой, принц, вместо того, чтобы почувствовать под сапогом твёрдую почву, провалился в неизвестность. Приземлившись не самым приятным образом и стукнувшись об какие-то камни раненым боком, Эймонд, подождав, пока зрение немного привыкнет к открывшемуся перед ним мраку, наконец рискнул подняться на ноги - осмотревшись, он постепенно сообразил, что над его головой раскинулся свод глухой пещеры, находящийся слишком высоко, чтобы выбраться из неё тем же способом, каким он здесь оказался: присмотревшись ещё получше и увидев единственный доступный проход, он устремился туда, внутренне готовый ко всему, что только могло там ожидать. По мере того, как стены пещеры расширялись с каждым шагом, чуткий слух Эймонда стал улавливать неясный гул, поначалу далёкий, но приближающийся по мере продвижения - вскоре гул стал напоминать чьё-то шумное, тяжёлое, но мерное дыхание, словно где-то неподалёку дремал огромный зверь: принц успел было взяться за рукоять меча, чтобы быть готовым дать отпор, как вдруг замер за небольшим поворотом. Прямо перед ним, сложив могучие крылья и уложив величественную голову на каменный пол, спал большой белоснежный дракон - несомненно, он уступал в размерах легендарной Вхагар, но всё же по-прежнему оставался одним из исполинских ящеров, грозных и не терпящих чужаков: Эймонд затаил дыхание, но вовсе не от осознания того, что это создание расплющит его одной лапой или спалит в огне, если проснётся и увидит в своей обители. Нет, в нём взыграла кровь Таргариенов, та же кровь, что текла в жилах самих драконов - её будоражила тоска, снедающая его и гложущая душу после потери старой Вхагар, так и не поднявшейся после своей последней битвы. Её дразнили и старые воспоминания - когда маленький принц, ещё не вышедший ни ростом, ни силой, дерзнул наведаться в логово дракона, едва не погубившего его в своём пламени: однако, глядя на медленно вздымающиеся чешуйчатые бока и раздувающиеся во сне ноздри, Эймонд вспоминал также и о ждущей его там, в маленьком лесном домике, колдунье Алис Риверс, носящей его дитя. Действовать, рискуя оставить их одних в неизвестном, полном опасностей мире, сейчас было совсем не время - овладев собой и возвратясь в состояние холодного рассудка, принц, на всякий случай скрываясь за разбросанными по пещере валунами, осторожно пробрался к выходу, минуя дракона. ...Вернувшись, он был рассеян и ещё более неразговорчив, нежели обычно, всё ещё одолеваемый различными мыслями - Алис, в свою очередь, предпочла лишний раз не трогать его, давая время для размышлений: говорить ей о драконе и тревожить попусту ему раньше времени не хотелось. Вечером, пока он, утомлённый количеством событий за последние несколько дней, лежал на небольшой кровати в её объятиях, они всё же постепенно перешли к привычным разговорам, через которые она, пусть неявно, пыталась хоть немного облегчить бремя на его сердце. –Ты ни разу не говорил со мной о своём отце,– негромко проговорила ведьма, перебирая шёлк его волос и стараясь уловить эту одновременно запутанную и ясную душу - Эймонд пожал плечами, не поднимая головы и век. –Я думаю, мне попросту нечего о нём сказать. –Но ты всё же любил его, не так ли?– мягко уточнила Алис - он ответил не сразу, но всё же сел и пробежался взглядом по её чертам, словно оценивая, уместно ли приоткрывать ей двери, за которые не заглядывал даже он сам. –Наверное да. Я бы мог сказать, что мне не хватало его, когда он умер, но проблема в том, что мне не хватало его куда раньше - видишь ли... Он снова ненадолго умолк, словно всё ещё не решаясь сорвать покров, закрывающий эти потёмки - и вдруг снова заговорил, глядя ей в глаза и стараясь придерживаться прежней отстранённости, сквозь которую то и дело норовило прорваться что-то иное. –Видишь ли, моя Алис, когда я лишился глаза, мне не хотелось, чтобы он бегал по всему замку, сокрушался и жалел меня - не в этом было дело. Тогда мне хотелось знать... Мне хотелось знать, что в случае чего он защитит меня - как мой отец. И что он поможет мне, как мой отец. Тогда я окончательно убедился, что не защитит и не поможет, а значит, я сделаю это сам и без него - вот и всё. Знаешь, я заходил к нему, когда он уже доживал свои последние дни и был при смерти - за три дня до того, как его не стало, кажется. Мне хотелось хоть раз за все эти годы поговорить с ним, как сын с отцом - а он снова твердил что-то о Рейнире. Видишь, в чём здесь дело? Я ведь не дурак, я знаю, что он никого из нас толком не любил - ни меня, ни Эйгона, ни Хелейну, ни даже нашу мать. Я иногда вообще сомневаюсь, что он твёрдо знал, сколько у него детей. Мы для него были скорее его долгом. Но я его любил. Или точнее будет сказать - мне хотелось его любить. Ты ведь понимаешь, о чём я говорю? Да, представляя себе десятилетнего мальчика, желающего самого простого и человеческого, чего желают, пожалуй, все десятилетние мальчики, она по крайней мере могла представить, о чём эти слова - а ещё, встречаясь с проницательным, ясным взглядом, говорящим больше, чем у многих говорит взгляд обоих глаз, она невольно думала, что в первый раз слышит от него настолько долгий монолог, состоящий больше, чем из пары фраз: коснувшись его лица спокойным и плавным жестом, Алис отозвалась голосом, умиротворяющим любые душевные волнения: –Да, Эймонд. Я понимаю.