Круговорот. Всё по своим местам.

Женя молчит. Она не знает, что сказать. Она не может представить, что с Этери может что-то случится. Она помнит тот день, когда чуть не умерла просто от звонка Дианы. — Я, когда подумала, что с тобой может что-то случиться… — берёт её ладонь и не отводит взгляд, — я думала, что всё остальное уже не будет иметь смысла. Этери вздрагивает. Она пытается приподняться с дивана, но Женя видит, как тяжело ей это даётся, и второй рукой останавливает её. Она уже не боится так касаться без спроса. Она не боится задерживать наедине свой взгляд на её лице, руках, плечах и не только, потому что ей разрешают, ей открылись и открываются, давая листать страницы и читать сквозь строки что-то очень важное, что другим не позволяют, даже тем, кто с ней гораздо дольше. — Могу ли я расценивать это, как признание в любви? — Этери морщится совсем не по-детски и, уже не пытаясь встать, накрывает второй ладонью Женину, которая такая же холодная, как и её. Женя мнется, потому что правильно сейчас сказать нет, рассказать всё то, что на душе, потому что Тутберидзе её поймёт всегда, полностью открыть все душевные переживания, потому что доверяет ей больше, чем себе. Однако в этот момент всё это кажется таким глупым. Если ты, сидя в своей комнате, думаешь о том, что всё это должно уже заканчиваться, что зашло всё слишком далеко, а, сидя на корточках совсем рядом с этим человеком, хочешь выкрикнуть что есть силы всё, что думаешь, лучше промолчать и поверить. — Жень? — Этери напрягается, Женя чувствует это, потому что ладонь сверху слегка начинает сжимать её, с каждой секундой усиливая напор. Почему всю дальнейшую жизнь нужно распределить за секунду? — Я так хочу сказать «да», и, конечно, не совру, но… — Но, — Этери её перебивает и убирает свои руки, но улыбку сохраняет и вряд ли уже искренне. — Дай я расскажу сама всё, что ты хочешь сказать, — серьёзный голос. Женя может поклясться, что сейчас у неё внутри что-то сделало сальто. — Ты просто, во-первых, не до конца веришь мне, во-вторых, как и я, привыкла к личному комфорту и не привыкла отвечать за других людей. Жень, я точно такая же, и принять мне это было гораздо сложнее и дольше по времени. На сколько дольше — лучше тебе не знать. И я не давлю на тебя и не собираюсь. Просто ты можешь мне верить, и… — Я верю. Верю… Когда-то Женя верила ей и её чувствам больше, чем себе. Когда-то Женя могла отдать свое сердце ей, лишь бы она жила. И Этери сделала это раньше, потому что хотела этого. Она хотела, чтобы Женя жила. Больше всего на свете. — Этери, ты… — Не переживай, — она пропускает ободряющую улыбку, и Жени тысячи бабочек, словно она первый раз влюблена в этого человека, разлетаются повсюду и перекрывают горло, потому что она не знает, что сказать. — Я уже всё решила. Просто вернусь в Америку, и там меня никто не найдет. Женя вздыхает. Кажется, Этери пять минут назад сказала, что Женя бы решила в такой ситуации просто уехать в Канаду, чтобы обезопасить их обеих, а сейчас Тутберидзе предлагает совершенно идентичный вариант. — Ты сейчас серьезно мне это говоришь? Хватит решать всё за меня! — она снова не контролирует себя, но слова Этери и их двузначность снова её выводят. — Ты не центр вселенной! Этери ещё шире улыбается и ставит руки на стол, смыкая в ключ и облокачивая на них голову: — Но я центр твоей вселенной, — пауза. Бесконечная. — Верно? Женя быстро переводит взгляд, потому что такой уверенный укол от Этери она слышит впервые. Она никогда не затрагивала с момента их расставания тему чувств Жени, а сейчас — слишком уверенно, слишком нагло. Перед ней сидит не Этери, что полгода жила в страхе и в одиночку со своими мыслями. Сейчас перед ней Этери, которая любила Женю больше жизни. По крайней мере, она так говорила. — Почему ты сказала, что вы любили друг друга с Алисой? На этом вопрос Этери вздыхает и перестает улыбаться, отводя взгляд. Значит, неприятная тема. — Потому что хотела, чтобы ты разлюбила меня. До жути смешно, но Женя сдерживает свой порыв. — Когда-то ты сказала, что не дашь нам разлюбить друг друга. Этери снова вздыхает. Это слишком нервно, слишком громко. Но они обе слишком долго молчали. — Себе я и не дала. Медведева чувствует, как миллион килограмм буквально слетают с её спины, как внутри всё наконец-то расцветает, а цветы наполняются жизнью. Этери Георгиевна говорит это не в первый раз за это время, но только сейчас, когда их разговор действительно похож на адекватный, Женя слышит по-настоящему то, о чем мечтала, то, что приходило к ней во снах, то, чем она бредила. Она слышит в этих словах одно: «я люблю тебя, Женя». И больше ей ничего не надо, чтобы снова выпрямить спину и выдохнуть. — Я потеряла тебя, Женя. — Нет! — Медведева словно останавливает рукой груз, который снова хочет залезть на её спину. — Я не хочу ничего слышать! Ты не потеряла меня! Только попробуй заикнуться о том, что это всё ошибка. Я тут же позвоню Алисе и скажу, где ты находишься. — Этери нервно или нет смеется, но ничего не говорит. Просто молчит. — Ты любишь меня? — зачем-то снова спрашивает Женя, но уже максимально прямо, и своим внимательным взглядом, как змею, заставляет Этери поднять взгляд и посмотреть в эти глаза, чтобы Тутберидзе поняла, на сколько сейчас её ответ важен для них. И это не время увиливать и отводить взгляд, вздыхая. Это время сказать только одно: — Ничего в мире никогда бы не изменило мою любовь к тебе. Женя не улыбается, не чувствует внутри, что в этот момент надо встать, подойти к Этери, взять её лицо в руки и притянуть к себе, грубо целуя. Она не знает, что ей сейчас делать, ведь она не готовила себя услышать это снова. Она так часто видела это в сознании, что сейчас просто не понимает, как себя вести. Внутри тлеет обида, но не сгорает. Хочется просто ощутить, что Этери жива, но она не позволяет себе даже пошевельнуться. Просто неотрывно смотрит в глаза, пытаясь понять, устроила ли она себе сейчас диалог с «пустым стулом», или Этери действительно сидит там. Но она там. Встает, чего не может сделать Женя, подходит к ней безумно близко, так и не разрывая зрительного контакта, садится на корточки и смотрит, читая в Жене всё. Медведева спускает взгляд ниже и совсем аккуратно, боясь вспугнуть, вытягивает палец, который дрожит из-за переизбытка чувств внутри. Её сердце тает, и от этого океан наполняется водой, которая всё выше и выше, которая хочет затопить абсолютно всё, что в ней осталось, даже собственную гордость. Она совсем нежно, мягкой подушечкой пальцев, касается её щеки. Такая гладкая кожа, по которой Женя мечтала водить ногтями в порыве страсти и которую мечтала гладить в порыве нежности. Она снова смотрит на её лицо, чтобы понять, что она не злится, не стесняется и не жалеет. Подставляет второй палец и совсем аккуратно проводит ими вдоль скулы, спускается к подбородку и оглаживает большим: — Ты реальна, Этери? Это снова ты? Взгляд женщины добреет, и она позволяет себе улыбнуться, а потом резко притягивает Женю к себе, крепко-крепко обнимая и сжимая ладонями её футболку. Женя не двигается, а потом расслабляется в её руках, ощущая то тепло, о котором она буквально мечтала. — Я не смогла стать роботом снова после встречи с тобой. Женя улыбается и прячет лицо в её плече и волосах, чтобы она не услышала её теплого смеха. — А я не смогла даже существовать без тебя. Этери в этот момент полностью расслабляет руки и всё тело. Ей, наверное, хорошо. Но Женя чувствует себя точно не так. У неё внутри полная разладица, однако это уже совсем другая история. — Этери. — М? — тихо сопит женщина словно уснула в объятиях. — Ты помнишь концовку истории с Альтаиром и Вегой? Этери вздыхает и выпрямляется, но руки оставляет на Жениных плечах, а лицо совсем близко к Медведевой. Женя убирает руки и кладет на ноги, вздыхая: — Я не хочу такого конца. На этот раз Этери слишком трепетно, словно Женя вот-вот растает, кладет ладонь на её щеку и нежно поглаживает большим пальцем, не отрывая взгляда, в котором читается наконец-то всё. Ничего не скрывается и не хочется даже. Они открылись. На этот раз, наверное, навсегда. — Они не любили так сильно друг друга, иначе бы сами построили млечный путь. Я обещаю, я усыплю этот мир звездами, если это поможет, чтобы ты никуда не делась. Женя улыбается и накрывает ладонь, что покоится на её щеке, ладошкой, также аккуратно, и сейчас она возвращается домой. — А я укрою тебя звездами, если это сохранит тебе жизнь. Этери тоже улыбается и совсем аккуратно целует, а у Жени океан вырывается наружу, и всё окончательно трескается, что держало её в руках. Она не может сопротивляться Этери, даже если безумно обижена. Она не может не любить человека, если любит. Это простой алгоритм, и ему невозможно поставить крест. «Если бы я услышала от тебя то, что ты меня любишь, я бы расстелила перед тобой этот мир. Но он тебе совсем не нужен, ведь наш мир — это наша любовь, Этери. Я подарила тебе её в первый день нашей встречи и никогда не отниму, даже если ты снова сделаешь это со мной». Женя не может быть нежной, когда сдерживала этот океан месяцами. Она, набравшись смелости, запускает пальцы в волосы женщины, и каждый локон податливо впускает её. Она грубо сжимает их в руках и пытается прижаться ещё ближе, хотя это уже невозможно. Этери самоуверенно смеется в губы и притягивает за спину Женю, практически вжимаясь в неё, и они обе сгорают в этой жаре. Женя не чувствует губ от того, как настырно жмётся к ним и с какой грубостью Этери закусывает их. Она не может, она горит, она исчезает в этой страсти. Но в этот момент звонит звонок в дверь, и Женя, как от настоящего огня, отстраняется, испуганно смотря на прихожую. Этери моментально читает её мысли: — Не беспокойся. Я открою. — Нет! — тут же встает Женя, перекрывая ей ходы. — Я открою. И она тихо идёт к двери, чтобы за ней не было слышно шагов, почти на корточках. Прямо у входа поднимается и смотрит в глазок, громко выдыхая, когда видит папу, держащего огромный букет её впервые любимых цветов. Лилий. Она улыбается и, забывая, что сзади кто-то есть, даже если это Этери, открывает дверь, впуская отца внутрь. — Привет. — Привет, дорогая, — в начале в дверь заходит букет, и только потом он. Они целуют друг друга в щеку, и папа кладет его на пол, явно делая неприятную отсылку в прошлое. — Добрый вечер, Арман, — подается сзади голос, и Женя вздрагивает, вспоминая, что она дома не одна. — О, Этери Георгиевна! — папа снимает куртку и откладывает в сторону. — Рад снова вас видеть. — А… Вы знакомы? — Женя кривит лицо, не понимая, что значит «снова». Они виделись раза два в жизни, и то, когда Жене было лет шесть. — Да, Этери Георгиевна мне говорила, где ты живешь. И в принципе много чего еще… Она мне скорее с советами помогала. Женя вздрагивает и переводит взгляд на Этери в немом вопросе, а та улыбается и разводит руками. — Этери, знаешь, о чем я мечтаю? — Женя завуалированно проводит рукой по планшету, дорисовывая последний штрих в своей картине. — О чем же? — с улыбкой спрашивает женщина, отрывая взгляд от ежедневника, где записаны все недочеты девочек сегодня на льду. — Я мечтаю, чтобы вот на ней, — она показывает пальцем на стену напротив, — когда-то висела огромная картина Торонто. И знаешь, что? — И что же? — с интересом спрашивает женщина. — Ни разу не видела, чтобы кто-то нарисовал её так, как вижу я. — И как же ты видишь? — не унимается Этери. — Я вижу Торонто ночью, в самых ярких цветах, не с тысячами машин на дорогах, а потерянных во взгляде людей, смотрящих в окно из этих огромных мегаполисов. Вижу его именно из окна своей квартиры, а не так, как все рисуют, мол, море и сзади этот город. Я вижу его внутри. Такой была картина, которую подарил ей Крис. — То есть… Пап! Ты знал, что эта картина была для меня! — Ладно уж, я просто не хотел раскрывать своих источников, потому что меня Этери Георгиевна просила. Женя улыбается, потому что не видит смысла злиться, а, наоборот. Значит, этим «тренером» была она. Этери сказала папе, где она живет, потому что знала, что ей нужен отец. Этери сказала, какие цветы надо ей дарить, чтобы вызвать интерес, потому что самая сильная эмоциональная её реакция — злость, иначе просто после обиды зацепить её нечем. Этери в подробностях описала папе, какую картину Женя хочет, причем буквально полностью. Женя могла бы и догадаться… Она сама забыла о том, что рассказывала об этом. Она совсем забыла, что всё это о ней знает только один человек… — Это всё ты… Этери отводит взгляд, пряча лицо за волосами, а папа их не слышит, пытаясь отыскать свои же тапки, которые уже поселил в её доме. А у Жени в сознании не укладывается, что Этери была намного ближе, чем она думала… Этери была совсем здесь. — Ну что, дочь, чайку? Женя вздыхает и переводит взгляд на папу, кивая. Чайник ещё не остыл, а они так и оставили свои кружки на столах почти нетронутыми.