Vi ses i Valhall | До встречи в Вальхалле

Гляди на море впрок и сколько нужно плачь:

Кто сломан поперек, тот никому не врач,

Тот тёмен и ничем не подтверждает бога.

Ты, помнится, смеясь, вращал земную ось,

Теперь ты только грязь, промерзшая насквозь:

От этой красоты тебе страшней намного.

Ты знаешь каково продраться через бой,

Но как после всего, что сделали с тобой,

Под этими лежать простыми небесами?

Выкатывать в песок клубок из сизых жил.

Чем ты, дерьма кусок, такое заслужил?

Все полубоги тут управились бы сами.

Реви и не таи, хрипи и говори:

Они сожгли мои хлева и алтари,

Пытались и меня, но главного не выжгли.

Теперь я буду куст или бесплотный дух,

Потом вернется вкус, потом отложит слух,

Потом позволят спать чугунные нервишки.

И хриплый, как мертвец, в вечернюю зарю

Я с кем-то, наконец, живым заговорю:

— Вот бешеные, да, показывать такое?

И кто-нибудь кивнёт, и я узнаю боль,

Как с тела черный лёд вдруг обдирают вдоль,

А там комок смолы, тепла и непокоя.

***

      Болело абсолютно всё. Словно в него разом запустили сотню Круциатусов.       Ничего не существовало, кроме этой невыразимой боли, объявшей тело, проникшей в каждую клетку. Более всего болела шея. Хотелось дотронуться, проверить, ослабить тугие повязки, стянувшие горло. Но ему не хватало сил, чтобы даже пальцем пошевелить. Слабость оказалась совершенно непреодолимой. Его будто поместили в глину и дали ей застыть.       Сквозь эту пелену боли до него донёсся странный ритмичный звук. Несколько мгновений, а может и несколько минут потребовалось на то, чтобы определить источник. Это его собственное сердце, которое поначалу будто застыло, шокированное волной внезапных неприятных ощущений, но затем — оживлённое, упрямое — стало с новой силой барабанить под рёбрами.       Однако, несмотря на пробудившиеся ощущения, внутри сознания царила полная пустота. Тонкие нити памяти метались по разуму, пытаясь ухватиться за что-то реальное. Медленно, словно бредя по топким болотам, он пробирался всё глубже в поисках понимания. Кажется, он шёл так целую вечность, пока на него не налетела огромная птичья стая собственных воспоминаний. Мельтешение огромных крыльев было смазанными картинками увиденного, а разноголосый птичий гомон вдруг обрёл форму человеческой речи. Стая всё кружила и кружила, агрессивно и навязчиво заставляя вспомнить. И он вспомнил.       Повелитель!       Иначе быть не может. Я должен получить власть над этой палочкой. Власть над палочкой — а значит, и власть над Гарри Поттером.       Убей!       Взгляни… на… меня…       Собственная память не могла ему врать. Она никогда его не подводила. А значит, всё так и было, и сейчас он должен быть мертв. Но этот ритмичный звук под рёбрами, вибрацией проходящий по всему телу, был ничем иным, как свидетельством того, что его существование не оборвалось там, на пыльном деревянном полу. Вторым подтверждением этого была боль. Ведь мертвецы не чувствуют боли — в этом он был почти уверен.       Постепенно доказательств того, что он жив, становилось всё больше. Всё новые ощущения, присущие бренной физической оболочке, возвращались и заявляли о себе.       Смертельно хотелось пить.       Он с трудом разлепил веки и не смог понять, где находится. Окружающая действительность предстала плывущим скопищем светлых оттенков и нечетких силуэтов. Всё, что удалось понять к этому моменту, так это то, что голова его покоится на большой пухлой подушке, а остальное тело лежит на кровати и до груди накрыто тонким шерстяным одеялом.       Пространство закружилось.       Начало подташнивать.       Казалось, сознание вот-вот снова провалится во тьму, из которой только что вынырнуло. Он был не против. Во тьме, вероятно, не будет этой чудовищной боли и непреодолимой слабости.       Он снова закрыл глаза, и слух вдруг уловил удаляющиеся торопливые шаги и высокий хрипловатый возглас на чужом языке:       — Elskerinne! Han er våken! Han åpnet øynene!       Затем послышался второй громкий голос где-то сверху — женский, молодой, который ответил первому голосу на всё том же чужом языке, напоминающем клокотание вперемешку с резким звонким рычанием.       — Jeg har bedt deg mange ganger om ikke å kalle meg det! Jeg kommer snart!       Через минуту он услышал, как открылась дверь, тихо скрипнув петлями, но не различил звука приближающихся шагов, однако инстинктивно почувствовал чужое присутствие и понял, что обладательница громкого голоса находится совсем близко. В ноздри ворвался солоноватый аромат моря и чего-то горько-травянистого. Он с большим усилием снова открыл глаза и постарался рассмотреть лицо. Поначалу получилось различить лишь длинные светлые локоны, ниспадающие по плечам, облачённым во что-то серое. Взгляд медленно фокусировался. Он смог увидеть большие голубые глаза, светлые до прозрачности, взирающие на него с горячей тревогой. Что-то тёмное на угловатом женском лице обрело чёткие очертания, и вместо расплывчатых бледно-синих пятен он увидел татуировки на лбу и щеках, представляющие собой сложносоставные рунические узоры.       Он жадно втянул ртом воздух, впившись взглядом в это испещрённое рисунками знакомое лицо. Комната снова закружилась. Он несколько раз моргнул. Образ перед ним не исчез и не изменился. Значит, не галлюцинация?       Он попытался произнести имя, губы шевелились, но из них не вылетело ни звука, а место, где звук должен был родиться, обожгло острой болью. Девушка присела на стул возле кровати и мягко опустила ладонь на мужское плечо.        — Не пытайся разговаривать. Связки ещё не восстановились, — сказала она на английском, и он убедился, что не ошибся, узнав эти резкие интонации и тяжеловесный северный акцент. — Просто моргни. Ты помнишь себя, помнишь своё имя?       Он моргнул.       — Хорошо, — голубоглазая спокойно кивнула. — Помнишь, что произошло?       Моргнул, медленно. Даже это отнимало драгоценные силы, которых было ничтожно мало.       — Не волнуйся. Ты в безопасности и ты жив. Будешь долго восстанавливаться, но ты поправишься, я уверена.       Он обвёл взглядом комнату. Наконец-то мог рассмотреть её детально. Обстановка больше напоминала больничную палату. Всё стерильно чистое, минимум мебели. Кровать, как те, что он видел в больнице Святого Мунго — широкая, с поднимающимися бортиками. Светлые стены, большое окно с пепельно-серыми шторами, за которыми открывался незнакомый пейзаж.        Он заметил стакан с водой на тумбочке у постели и жадно вцепился в него взглядом. Девушка поняла без слов, тут же схватила стакан и поднесла к губам соломинку, осторожно приподняв его голову. Вода ещё никогда не казалась такой вкусной. Сделав несколько больших глотков, он расслабленно откинулся на подушку и зажмурился. После утоления жажды даже невыразимая боль немного отступила.        — Я не буду тебя утомлять, — она вернула стакан на место. — Скорее всего, ты скоро снова уснёшь. Бампи будет за тобой присматривать. Ничего не бойся. Здесь никто не враг тебе.       Он понятия не имел, где это — здесь, и кто такой Бампи. Но ему не было до этого никакого дела. Короткий разговор утомил до такой степени, что сейчас хотелось лишь тишины и покоя. Светловолосая девушка поднялась со стула, но прежде чем уйти, снова заглянула в его лицо.       — Меня ты тоже помнишь?        Он моргнул. На украшенном рунами лице появилась тень довольной ухмылки.        — Хорошо. Выздоравливай скорее, Северус Снейп.