My sun and sky

— Прекрати смеяться! Сейчас же! На весь небольшой дворик раздавался звонкий детский смех, временами прерываемый чьими-то тихими всхлипами. Обладателями этого «шума» был темноволосый мальчишка и такая же девочка-брюнетка, с причудливо остриженными волосами (явно сама впервые взяла в руки ножницы). Она пыталась неумело закрыть ладошками лицо, пока друг весело указывал на неё пальцем. — Ты снова расплакалась! А говорила, что больше не будешь! — на его лице цвела улыбка до ушей. Девочка продолжала безуспешные попытки скрыть свои слёзы, но лишь сильнее размазывала их по лицу. Смех продолжался, а она не могла предъявить ему что-то ещё в свою защиту. Похоже, кто-то сегодня отправится домой с позором… — Но я правда больше не буду, обещаю! — прохныкала малютка, глотая тяжелые солёные капли — С завтрашнего дня точно начну! Брюнет немного поубавил свои смешки, но все равно продолжил смотреть на неё широко раскрытыми глазами. То, как его подруга пытается сделать грозное выражение лица из ранее плаксивого, заставляло сердце по-особенному трепетать и чувствовать неведомую теплоту. Теперь он улыбался без какой-либо насмешки, а с добротой… — Правда? Теперь точно обещаешь? — его тень покрыла собой миниатюрную девичью фигуру — Больше не будешь плакать из-за чьих-то слов? К тому моменту та окончательно вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Она ещё шмыгала носом, но старалась выглядеть решительной и готовой ко всем ударам будущей жизни. Но нельзя упускать и некоторую обиду на него, особенно за тот неуместный смех. — Обещаю, вот увидишь! Я обязательно стану храбрее и возможно даже буду защищать тебя! Подростки, иногда пристававшие к ним во время прогулок по детской площадке, наверняка бы сочли её бесстрашное и бесстыдное заявление жалким, но точно не он… Хитто Какучё. — Надеюсь, я этого дождусь, Мичи… **** — Ты до сих пор помнишь то мое дурацкое детское обещание? Такемичи, уже теперь взрослая, вполне состоявшаяся замужняя женщина, аккуратно держалась за плечо своего мужа. Тот самый пацан, который имел честь получить от неё ту клятву, оказался как никогда близок к ней. Да, он обзавелся довольно длинным шрамом на почти всю лицевую часть и несколько сомнительной работёнкой, та всё равно его безразмерно любила. Именно потому и вышла за него замуж, после стольких тяжелый препятствий на жизненном пути. — А как его не помнить? Твое лицо было тогда таким нелепым — он издает краткий смешок, за что получает небольшой шлепок по макушке. Девушка насупилась, когда услышала от него смех, и демонстративно отвернулась, скрестив руки. Она вновь стала выглядеть как тот милый ребёнок из далекого детства, что вызвало у Хитто новую порцию небольших улыбок. — Но именно поэтому его и невозможно забыть. Потому что это была ты, и никто другой… Он аккуратно положил ладонь на её блондинистую макушку, и небрежно растрепал спутанные локоны. Вторую руку тот расположил на ещё пока маленьком поясе жены, будто думал, что прямо сейчас сможет уловить движения мелкого существа, ныне неторопливо растущего в её теле. — Да ладно тебе, хватит дуться… Не то наше дитё унаследует твою склонность обижаться. От Какучё веяло вообще никак несвойственной ему нежностью. Ещё недавно Ханагаки своими глазами видела, как тот расстреливал дерзких предателей по несколько пуль в одного человека, а потом с суровым видом решал дела организации с другими членами верхушки. А сейчас из него будто выветрилось его старое жестокое «я», на время позволив возникнуть тому самому её другу со двора. В глазах Хитто она видела искреннюю любовь и заботу, в особенности к их ещё не родившемуся ребёнку. Особенно забавным было то, что муж её, почти сразу же как выяснилась новость о беременности, пожелал именно дочку, такую же красивую и солнечную, как мама. — А ещё он унаследует твое отсутствие такта, если ты не перестанешь — голубоглазая обернулась, и игриво ущипнула мужа за щёку. Теперь же наступила очередь Такемичи смеяться. Но мужчина и не обиделся никак, поскольку слышал любимый звонкий смех, свою усладу и рай для ушей… **** — Хана-тян… Саяка тихим, но явно беспокойным шагом брела за подругой через весь парк. За последние десяток минут девушка спереди не произнесла ни единого слова, лишь тихонько шуршала листьями под ногами при ходьбе. Своей походкой она почти что напоминала зомби, только недавно покинувшего свой подземный покой с желанием уйти к старому дому. В глаза девушка ей не смотрела, но по понятным причинам подозревала неладное. Стычка и размолвка с этим Накадзавой тоже повлияла на неё не на шутку, однако не до такой степени, как на Ханамичи. Признаки её медленного «разложения» наблюдались безусловно и до этого, но сегодня они похоже достигли пика… И всё это за какие-то пару дней школьной поездки. А самое страшное, что она сама имела косвенное отношение к состоянию друга… Ханагаки всегда казалась ей морально сильной, её восхищала способность той всегда уметь постоять за себя. Каждый день она сталкивалась с колкими оскорблениями, но каждый раз защищалась и выдерживала, словно настоящий воин. При всём при этом Хана умудрялась ещё и сохранять оптимизм с улыбкой на лице, как будто ничего и не было. А теперь… Верно говорят, что человек всегда искренне и широко улыбающийся, на самом деле страдает больше всех. Это просто маска, скрывающая истинную, тяжёлую и ноющую с каждым днём боль. Они просто не хотят делиться ею с окружающими, либо же не желают расстраивать близких… Но самом деле всё же кричат, молят о помощи и хоть каком-то внимании. Их душа разрывается напополам с каждым мигом… А смысл жизни постепенно стирается… Обе опять пошли по маршруту их школьной экскурсии, находясь в самом конце строя. Никто не обращал на них внимания, никто их не искал — всем было все равно на «изгоев». Все весело общались и бодро обсуждали поездку, даже классная руководительница. Этих двух в их классе будто и не существовало никогда. Изредка всеобщий гомон прерывали тихие, но довольно приятные звуки некой мелодии. Вместе с музыкой, явно наигрываемой живым человеком, слышались слова, поющие о любви и силе держаться твердо на ногах. Неведомые звуки раздавались где-то в сторонке, неподалеку от входа в парк, где как раз собралась небольшая толпа. Сая не успела даже и глазом моргнуть, как след её подруги свернул в сторону звука. Та прошла несколько большой путь, прежде чем столкнулась с источником столь дивных нот. Как оказалось, в самом центре всего столпотворения сидела прелестная, высокая незнакомка. Её ярко-золотистые локоны поблескивали на солнце, будто дорогие украшения на витрине ювелирного магазина. Хана с трудом протиснулась через заинтересованных и завороженных невиданной музыкой людей. Все с восхищением смотрели на красавицу явно иностранного происхождения, что брала такие ноты, какие только были возможны в песнях настоящих ангелов, спустившихся с небесной обители. Да что там, она сама своей необыкновенной внешностью напоминала посланника с Небес. Девушка не знала, что привлекло и заставило её пойти сюда, особенно после серьёзного инцидента, но она стояла как вкопанная и слушала. Возможно, дело было в посыле исполняемой композиции — в всепоглощающей силе надежды, в простой борьбе за свое человеческое счастье? То есть в том, чего ей так не хватает в последнее время… Либо же дело было в том, что в песне и даже в лице молодой певицы ей почудилось что-то родное и тёплое?.. Ты поверь, что здесь, издалека Многое теряется из виду, Тают грозовые облака, Кажутся нелепыми обиды. Надо только выучиться ждать, Надо быть спокойным и упрямым, Чтоб порой от жизни получать Радости скупые телеграммы. Губы прекрасной незнакомки двигались в такт каждому произнесенному слову, каждой прозвучавшей ноте и даже каждому движению прохладного ветерка. Она отдавалась с душой своему занятию, не отвлекаясь ни на что, будто полностью погрузившись в светлый мир исполняемой композиции. Тот мир, где не было свинцового неба над головой, вечной северной мерзлоты, крови и боли. Там, где царила лишь чистая надежда. Неудивительно, что после такого то выступления ей рукоплескал каждый неравнодушный зритель в парке. Атмосфера была такая же, как и после настоящего концерта где-нибудь в театре, даже были крики, призывающие выйти на бис. И данное внимание было вполне заслуженным для иностранки. Та вежливо и с почтением поклонилась благодарной публике, прижав руку к груди. На её лице сияла самая добродушная улыбка, которая только могла быть. Сая, лицезрев красоту певицы в полный рост, нежданно почувствовала, как сердце на миг дрогнуло, начиная потихоньку сбрасывать с себя недавнюю тяжесть. Тем временем в голове гулким эхом раздавалось то самое заветное слово. Надежда… — …Эта песня лично для меня значит очень многое. Когда-то давно, её пела ещё моя мама, которая очень восхищалась Анной Герман. К сожалению и она, и её пример для подражания сейчас находятся по ту сторону… Ханагаки чувствовала, как сама начинает тонуть в неведомом омуте, небрежно вслушиваясь в исповедь девушки. Вот она вновь стоит посреди поля с подсолнухами, за руку её ведёт до боли родной силуэт со светлыми волосами. Уши едва улавливают каждое произносимое слово, но это не сильно расстраивает. Не проходит и секунды, как девочка начинает буквально дрейфовать в своем счастливом потаённом мирке, мысленно вновь становясь ребёнком. А тем временем рядом продолжают литься всякие слова… — …И однажды я поняла, что не должна терять сил и надежды на жизнь. Ни в коем случае. Иначе… разве того бы хотела моя мама?.. — …Я знаю, что она всегда где-то здесь, и незаметно поддерживает меня. Она же и продолжает дарить мне ту самую «надежду» на лучшее будущее… — …Пока мы верим и помним те счастливые мгновения — мы способны жить и бороться до конца. Мичи на этой фразе прикрывает глаза и всё-таки позволяет себе провалиться в свой самый желанный «сон». Она минует цветочное поле и попадает прямо к себе в спальню, пролетев через ясные небеса вниз. За время полета её тело и вправду уменьшается до размеров 8-летнего ребёнка, тем самым сбрасывая из себя всю ненужную «тяжесть». С этой легкостью девочка падает на мягкую постель, в родное место, освещенное теплым весенним солнцем. Она представляет себе, как стены в её комнате обвешаны самыми обычными милыми картинками с девчачьими аниме про девочек-волшебниц, заместо грозных персонажей криминальных драм. Затем фантазирует себе и вовсе более яркие, теплые цвета в интерьере дома, даже запахи свежей выпечки. В понимании Ханамичи идеализированное общество наступит только тогда, когда её дорогая мать чудом вернётся к жизни. Но зная это, ей приходится мириться с невозможным… — Хана! Хана-а-а! Шатенка долго не оборачивалась, даже прекрасно слыша знакомые звуки позади. Голос Саяки потихоньку смешивался с гулом толпы и очередной композицией в исполнении прелестной певички, а толпа немного разделяла подруг друг от друга. — Вылезай оттуда поскорее! Учитель злится, грозится бросить нас двоих тут! Широганэ буквально вбегает, а затем и влетает внутрь людского столпотворения, видя, как между мелькает фигура одноклассницы. Она тянет руку внутрь, сразу же хватаясь за чужую ладонь. Хана не сдвигается с места особо, но и не сопротивляется, когда её начинают отчаянно тянуть за собой. Её будто утянуло в долгий транс, из которого выбраться уже не представляется чем-то возможным. Вероятнее всего, перед глазами снова стоит та блаженная несбыточная картина… — Ну же, Хана-тян… — та совсем не сдается, надеясь вытащить подругу — Ты сможешь… Саяка прилагает слишком много усилий, отчего обе едва не вылетают на ближайший тротуар. Люди, сновавшие вокруг, даже не оборачиваются в сторону упавших школьниц, будучи завлеченными песнями той иностранки. По итогу обе оказываются на твердой земле, покрытой пылью. Блондинка крепко сжимает руку второй, будто боясь, что та снова сбежит и совершит необдуманный поступок, а может и вовсе исчезнет, подобно миражу в пустыне. — Хана-тян, после всего случившегося… Не думай, что я отпущу тебя и позволю уйти вновь. Ни под какими угрозами, иначе… — сразу же заявляет Саяка, когда открывает глаза и приходит в себя — …Вдруг, с тобой случится то, о чём я затем горько пожалею? И не смогу смотреть в глаза твоему отцу?.. Ханагаки слабо дергается, едва слышит слова про отца. Ей хочется встать, хоть как-то шевельнуться, но простая дружеская хватка за руку удерживает её на месте. И ведь не соврала же… Точно не отпустит. — Сая… — неуверенно начинает темноволосая — ты же вроде говорила, что ненавидишь каждого босодзоку? Ты разве не должна презирать моего отца за его прошлое?.. Саяка уже говорила, клялась ей, что её слова не относятся к Какучё, однако нанесённый моральный ущерб по психике старшеклассницы оказался силён. Она ещё долго не сможет принять открывающуюся правду, посему нужно было очень много стараний, дабы сохранить её на «этом свете». От видения этой болезненной истины рука сама собой начала слабеть, позволяя чужим пальцам выскользнуть. — Да… говорила… — едва слышно сорвалось с сухих губ — И до сих пор не желаю возвращать те слова назад. Она плотно стискивает зубы и губы, даже едва ли не зажмуривается, и просто мотает головой заместо ответа. Вторая чувствует, насколько сильно вновь усилилась хватка, уже кажется, что в следующую секунду её рука попросту отвалится. В ту же секунду постепенно растущее отчаяние в сердце захлестывает новой силой, вынуждая разразиться громким душераздирающим криком на весь белый свет. -… Но ты ведь и сама прекрасно знаешь, что это никогда бы не имело отношения к тебе. Но этого не происходит… Заместо этого Ханамичи как всегда просто молчит, даже не плачет. Широганэ видит в этом возможность высказать всё, что на душе только лежит, пускай и в немного неподобающей обстановке. — Ты была первым человеком, с кем я действительно ощущала спокойствие. Помню, ты сказала однажды на этот счёт, что мы с тобой похожи… Но это не так. Её пальцы медленно прошлись по твердым костяшкам Ханагаки. Этими руками та всегда била лица ничего не понимающих одноклассников, вдавливая их в парты и полы и покрывая себя ссадинами и синяками. Саяка помнила каждую такую травму, каждое свое предостерегающее слово, каждые обрывки бинтов и каждое легкое движение руки в воздухе. — Ты всегда была храбрее в десятки, а то и тысячи раз. Каждый раз, когда ты давала отпор обидчикам заставлял меня задуматься о том, смогу ли я также. После тебя я вправду начала понимать, что не являюсь каким-то «невзрачным пятном» на фоне остальных, что мне тоже есть к чему стремиться. Она вспомнила их частые встречи, во время которых Хана всегда была весела, со своими тараканами в голове и даже могла позволить себе легкомыслие. Для неё не было чем-то зазорным пробежать вприпрыжку к школе, попрыгать по лужам даже в самый лютый ливень или и вовсе залезть на дерево, чтобы «получше рассмотреть птичье гнездо». Несмотря на свою репутацию среди одноклассников и домашнее воспитание девушка могла позволить себе некоторую свободу в характере и принимаемых решениях. Человек просто жил так, как ему легче всего. — Я просто не хочу терять весь этот наш рай. Ни за что… — О чём я, по-твоему, думаю? Думаешь, я хочу, чтобы он исчез? — Тогда… Пообещаешь мне, что мы вместе сохраним его? — Конечно, обязательно. И только с тобой, более никто не имеет на это права. — Если всё так… То мы точно останемся самими собой? Не изменимся? — Да. У нас будут свои причины для радости, непостижимые другим. Поверь мне. И тут, как по мановению руки, девушка наконец «оживает» и выпускает себя из дружеской хватки. Широганэ даже не успевает удивиться, как на неё вновь смотрит та же самая Ханагаки Ханамичи — её несменный пример для вдохновления и подражания. Те же самые пронзительные глаза, та же немного дерзкая улыбка и та же уверенная стойка. Совсем как в первые дни знакомства… — Сая… — произносит та после недолгой паузы — Я понимаю твои чувства и не желаю, чтобы ты плакала на моих глазах. Никогда. Сая не ожидала и, честно даже признаться, испугалась внезапной диаметрально противоположой перемены в той. От глубоко задетого до самого сердца человека остался лишь мимолётный след во взгляде напротив. На секунду ей даже показалось, что она от боли упала в собственные счастливые воспоминания, перемешав их с реальностью, настолько всё то выглядело неестественно… — Я благодарна за всё то, что ты для меня делаешь с той самой поры. Ты для меня тот же тёплый свет, к которому хочется возвращаться, что и я для тебя. Без тебя я бы, наверное, не ощущала нынешней радости от жизни, не видела бы «других сторон», а жила бы в своем одиноком мире, где только мой отец и более никто. Именно поэтому… Не принижай своё значение, ты тоже способна менять чужие жизни. — Хана… — в голосе подруги едва ощутимо чувствовалось волнение — Не надо прямо сейчас… Но Ханамичи не убрала своего взора с неё, продолжая легонько улыбаться. Она стояла, упрятав руки за спину, словно героиня пожелтевшей фотографии из порванного альбома, на фоне снующих людей. Небольшой ветерок бережно трепетал её тёмные волосы, пока сама школьница стояла, будто неподвижная кукла, которую выставили в музее перед толпой зевак. Казалось, что весь живой мир сейчас остановился для них обеих — героинь искусственного шедевра за стеклом. Всё остальное просто исчезло и перестало иметь большое значение. Широганэ понимала и чувствовала «мертвенность» происходящего вокруг, но не могла точно сказать. Точно ли она видит ту Ханамичи, которую знала? Либо это неживая подделка, что лишь притворяется её другом? А что тогда реально во всей этой картине? Чьим словам тогда вообще можно верить? — Спасибо тебе, Сая… **** — Спасибо тебе, Мичи… Молодая голубоглазая женщина легонько распахнула один глаз. — Э? А за что, Каку-тян? Немного тусклый свет от больничных ламп и слабый аромат спирта заполонил просторную больничную палату, создавая типичную «атмосферу больницы». В помещении было двое — молодая супружеская пара. Ещё пару часов назад весь персонал и в особенности муж, пребывал в напряжении, пока не раздались звуки первого крика жизни. Причина этого крика сейчас преспокойно себе посапывала на руках матери. Отец в особенности с трудом был способен поверить в чудо, что только что появилось в его жизни. — За то, что ты привнесла красок в мою жизнь… — он кивнул на сверток в женских руках — И её. Лицо супруги покрыл смущенный румянец, тем не менее, обладавший своей долей материнской нежности. То самое, чего вообще изначально не должно было быть в их жизни, где было место опасности и постоянному риску. — Ты преувеличиваешь. Это не так уж и большое достижение, которым стоит гордиться. Какучё на миг растерял улыбку, но в ту же секунду вернул её, едва зацепился взглядом за дочь. Трудно было поверить, что ещё какие-то пару лет этот мужчина был преступником, человеком, которого, казалось бы не способно более ничего изменить. Причина его перемен сейчас держала его новорожденного ребёнка… — А ты несправедливо принижаешь собственную значимость — его ладонь легла на щеку жены — Удручает, знаешь ли. — Но ведь это отчасти правда, нет? Разве может плакса вроде меня что-то так сильно изменить. До сих пор не пойму, что ребята во мне всегда находили… Такемичи скосила взгляд в сторону, будто стыдясь смотреть на родную дочь. Очень не хотелось портить атмосферу молодой семьи. Хитто этого тоже не хотел… Мужчина аккуратно потянулся к жене, зная, что та ещё ослаблена после родов. Тем не менее, он всё же не рискнул приобнять ту, будто тоже чувствуя стыд. «Ей повезло…» — пронеслось в его голове при мимолетном взгляде на малышку. Несказанно повезло. — Такемичи… — прошептал он её имя таким образом, каким делал изредка — Ты… Он не знал, что ей и говорить в таком случае, как стоит вообще утешать. В его понимании та всегда былад девушкой, не думающей о себе и рвущейся вперед без оглядки на свою же безопасность. Именно эта её черта вызывала восхищение у людей, заставляла других также сворачивать ради неё горы. Все потому, что Ханагаки не жалела себя, отдавала всю ради ближнего… И после такого она ещё смеет сомневаться в самой себе? После такого любой не сдержится. — Ты совсем не изменилась. Всё такая же глупышка, как и в детстве. Супруга посмотрела на него вопросительно, но довольно скоро на её лице дрогнула тень от неловкой улыбки. Каку-тян был в чем-то прав, было трудно с этим спорить. В мыслях она тоже уже радовалась за малышку, за то, что у неё такой хороший отец. Голова уже рисовала картины о счастливом совместном будущем, с прогулками под солнцем всей семьей. Ханагаки со спокойной душой прикрыла глаза и глубоко выдохнула. — И ты тоже, всё тот же Каку-тян… … … … Какучё открыл глаза со странной тяжестью на сердце… и в голове тоже. Было странное ощущение того, что мгновением ранее он плавал в мягком, недостижимом блаженстве, а сейчас его будто силком вытянули из этой несбыточной иллюзии. Ему бы хотелось и дальше до него тянуться, чтобы остаться в нём подольше… и желательно не возвращаться. Ох, чёрт возьми… Он уснул за рабочими документами. Уснул, и даже не позвонил дочери, не поинтересовался о здоровье, особенно после того прервавшегося на странной ноте звонка. Мужчина неловко поднял голову, немного тряхнул ей и лениво посмотрел по сторонам. Перед глазами очертания ещё немного плыли после сна и в ушах ещё слышалось отдаленное эхо. Первое, что ему удалось разобрать были разбросанные документы на столе, часть из которых уже благополучно улетела на пол. Начальница будет придираться, это точно… Хитто аккуратно встал со стула, сразу же отправившись на поиски телефона. Шёл он не совсем уверено, немного неловко, будто хмели напившись. Мужчина, конечно, алкоголиком не был, но его не совсем размеренный образ жизни будто сам напрашивался на стаканчик крепкого. Коллеги на работе не раз приглашали его пропустить по пиву в пятничный будень, и всегда слышали твердый отказ, раз за разом… Ах, сейчас не о том нужно думать… Он нашел искомый аппарат в спальне и, сразу не медля, набрал желаемый номер. Почти в ту же секунду раздались нечастые, пронзительные гудки. Какучё надеялся после своего сна сразу же услышать голос дочки и так успокаивающее душу «Все хорошо, папа». Но вместо этих слов, ему услышалось странное копошение на том конце… Потом странная тишина, изредка прерываемая чем-то похожим на приглушенный шёпот. Уже было подумалось, что цифрой промахнулся, пока не услышал знакомый голосок. Но не своей родной кровинушки… — А, это вы, Хитто-сан? Какими судьбами? Голос был живой, но всё же отдавал некоторыми нотками неуверенности. Хорошо осведомлённый о школьной жизни Ханы, отец сразу же узнал в нём Широганэ Саю. Тот немного успокоился, однако всё же хотел бы, чтобы телефон подняла подлинная владелица номера. — Широганэ, это ты? Не могла бы ты передать телефон Ханамичи? — Ах, Хане?.. — повисла короткая тишина — Она только недавно уснула, мне её разбудить?.. Ой, значит, вот оно как… Похоже, поговорить нормально им удастся всё же после возвращения… — Уснула? — почему-то, ему захотелось задать этот вопрос — Что-то случилось?.. На том конце, Широганэ сразу же встрепенулась. Можно было сразу представить себе, как та беспокойно замахала руками, в попытке убедительно всё объяснить. Хитто, на первый взгляд, не увидел в этом чего-то, что могло бы вызвать вопросы и подозрения. — Она просто устала! Весь день ведь мы были на прогулках да экскурсиях…? Для столь очевидного ответа девочка звучала излишне обеспокоенной. Возможно, он не вовремя?.. — Хана так веселилась эти дни, она была так рада тому, что смогла получить возможность узнать и увидеть что-то новое. Я пыталась убедить её хоть на пару минут присесть, но не могла угнаться за ней никак, хе-хе… Какучё не знал, как ему толком ответить на сказанное. Саяка говорила весьма торопливо, стараясь звучать спокойной и не подавающей совсем никаких поводов для волнения. Ему хотелось вставить хоть словечко и утихомирить подростка, но та никак не позволяла этого сделать. На краю мысли мужчина даже с грустью предположил, что напугал девушку. Хитто ещё пару минут слышал эти попытки в восторженные крики, не решаясь прерывать. Больно ему было интересно знать хотя бы с чужих слов о том, как Ханамичи впервые провела время без его «опеки». Взрослым ведь всегда так тяжело отпускать своих детей в свободное плавание, да? — Вот, значит как… — проговорил он где-то в перерывах — Значит, вам и впрямь было так хорошо вместе? Широганэ, судя по вновь нависшему молчанию, обдумывала слова. Возможно, по её мнению, собеседник звучал не слишком убедительно для неё, и она чуяла подвох. Было странно, что отец с настолько сумасшедшей заботой мог так легко успокоиться. А ещё, он как будто забыл о том, что днём назад разговор был прерван на неожиданной ноте. Надо ли продолжать свою «актёрскую игру»? Она заколебалась. Но делать было нечего. — Ага, не то слово… Никогда прежде не видела её такой… оживлённой? Ей всё же удалось совладать со своим неравномерным дыханием, уже в который раз, и просто поговорить с отцом подруги. Тем не менее, та была не в силах унять сердце, что так бешено билось, ибо понимала и знала причины лгать Хитто Какучё. Было стыдно, но Ханамичи было куда стыднее. — Если оно так и есть, то ты очень наблюдательный человек… и очень хороший, раз так печешься о подруге. — Ой, да не стоит. Разве друзья не должны быть таковыми? На той стороне провода Сая неловко убрала взгляд, как будто бы тот был с ней сейчас в одной комнате. Она тяжело сглотнула, словно съела морского ежа, надеясь, что этот разговор очень скоро закончится и ей не придется и дальше выдергивать из себя весь этот поток откровенной лжи. Ей ещё повезло, что Какучё не видел её «вымученного» лица. — Мне ведь стоило однажды всё же отметить то, как сильно ты повлияла на жизнь Ханамичи… и поблагодарить за то, что ты до сих пор остаешься с ней и продолжаешь дружить. Школьнице стало ещё больнее и дальше пытаться поддерживать разговор ради банального прикрытия. Если бы её сейчас кто-нибудь увидел, то этот человек увидел бы вместо неё один большой красный шар, наполненный недосказанными словами и готовый лопнуть в любую секунду. Саяке хотелось провалиться сквозь землю и оказаться в Царстве Энмы на своем заслуженном наказании за вранье. Но ей надо было держаться для той, кто также неимоверно дорога тому, с кем она сейчас ведет разговор. Саяка кинула мимолетный взгляд на помещение, в котором пребывала. Оно было тихим, специально для того, чтобы не было слышно, что творилось за его стенами, где серьёзные люди в униформе составляли всякие заявления и ставили подписи. Всё для Ханагаки Ханамичи…